Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Глава 5
Мэдди
Сэмми уезжает в конце недели, и не потому, что ему так хочется. Мне приходится его выпроваживать – вроде как.
Для меня значит очень много то, что он так долго оставался со мной, ухаживал за мной и ни разу не пожаловался ни на мою крошечную студию размером с коробку из-под обуви, ни на то, как неудобно ему спалось на моем раскладном диване. Он готовил, ходил за покупками, убирался и при этом все время улыбался и каждые пять секунд спрашивал, все ли со мной в порядке.
Но двух недель достаточно. У него есть жена и дочь, к которым нужно возвращаться, не говоря уже обо всех пропущенных записях в тату-салоне, которые теперь надо наверстывать. Мой дядя Трэй – он мне не родной дядя, а лучший друг Сэмми – прекрасно справляется с Inkjection в одиночку, но мой брат – хозяин. Он должен быть на месте.
Как сказала бы она:
– Ты не имеешь права удерживать брата. Это несправедливо, и ты уже взрослая.
Сколько бы времени ни прошло, я не могу выкинуть ее голос из головы. Он всегда рядом, шепчет на задворках сознания обо всем, что я делаю неправильно – для себя, для брата, для Грейс, для Лилы и даже для мамы.
Именно из-за ее слов, из-за этого напоминания, которое до сих пор жжет, прощаться становится чуть легче.
Он крепко обнимает меня у двери моей квартиры.
– Мы приедем к тебе, как только сможем.
Он имеет в виду Грейс и Лилу, которых я не видела с выпуска – уже больше месяца.
– Звони, если тебе что-нибудь понадобится или если что-то случится.
– Обязательно.
Я не позвоню. Ничего не случится, и я не хочу, чтобы он снова бросал все ради меня, когда я теперь могу справляться сама. Ну, почти.
– С лодыжкой уже намного лучше.
Это правда. До полного выздоровления еще далеко, но реабилитация пока идет хорошо. Не знаю, какой черной магией пользуется доктор Симмонс, но она работает. Вчера мы делали упражнения на гибкость, и хотя до сих пор странно позволять постороннему человеку так направлять мое тело, к его прикосновениям я уже привыкла.
Но вслух я этого никогда не скажу. Ни за что на свете и уж точно не скажу, если хочу сохранить брату рассудок.
– Все равно старайся как можно больше отдыхать.
Когда Сэмми отстраняется и смотрит мне в глаза, на его лице читаются тревога и усталость.
– Я люблю тебя, принцесса. Пожалуйста, звони мне или Грейс, если что-то случится.
– Со мной все будет хорошо, и мы скоро увидимся. Не переживай за меня.
Он взъерошивает мне волосы и задерживается, прижимаясь губами к моему лбу.
– Это невозможно.
У меня вырывается смешок – редкость в последнее время. Я уже почти забыла, как звучит мой собственный смех.
– Ты такой папаша.
– Я и есть папаша. Это что, оскорбление?
– Для тебя – да, – дразню я.
Странное чувство, будто я предаю саму себя, испытывая радость, когда мое будущее пошло под откос. Но в то же время кажется правильным, что именно брат заставляет этот огонек в конце тоннеля снова замерцать, пусть всего на одну секунду.
– Я люблю тебя, Сэмми. Езжай аккуратно.
Я снова обнимаю его, вдыхая знакомый запах, который где бы я ни была всегда возвращает меня домой. И сейчас мне как никогда нужна его поддержка, но я должна его отпустить. В этом она была права.
– Я люблю тебя сильнее. Будь осторожна с лодыжкой, ладно? Если Лила узнает, что ты не бережешься, она тебе потом покоя не даст.
Я улыбаюсь, вспоминая командирский характер племянницы.
– По-моему, отличный план.
Никто из нас не понимает, в кого она такая, ведь и Грейс, и Сэмми – люди спокойные донельзя, но меня всегда забавляло, что она у нас маленькая зажигалка.
Лила совсем крошка и не унаследовала ни одного из высоких генов моего брата. Расти ей еще и расти, но я бы не удивилась, если бы она остановилась на росте около ста пятидесяти семи или ста шестидесяти сантиметров, как ее мама.
Волосы у нее светлые, как у Грейс, а все остальное – от брата: манеры, улыбки и даже глаза у них одинаковые.
Она самый милый ребенок на свете и всегда умеет вызвать у меня самую светлую улыбку. Больше всего я скучаю именно по жизни с ней – скучаю каждый день, особенно по тому, как она на цыпочках пробиралась ко мне в комнату в шесть утра, заявляя, что больше не хочет спать и хочет что-нибудь посмотреть на моем планшете, пока я дремлю рядом.
Если бы Лила приехала сюда, чтобы отчитать меня, это было бы скорее благословением, чем наказанием.
– Я напишу, когда доберусь домой, – Сэмми снова целует меня в висок. – И еще одно – пожалуйста, не переживай из-за денег. Заказывай еду сколько хочешь и вызывай такси столько, сколько нужно, хорошо? Не угробь лодыжку, раз уж пошла на поправку.
Я киваю, смиряясь с тем, что снова превращаюсь в пиявку. По крайней мере, когда я работала, могла оплачивать свои расходы, а теперь… Теперь я снова обуза. Вечные жертвы, на которые вынужден идти мой брат.
– Я люблю тебя, принцесса.
– Я люблю тебя сильнее.
Он закрывает за собой дверь, и я глубоко выдыхаю. Вот так, в одно мгновение, я снова одна в своей квартире. Разве не этого я хотела? Жить своей жизнью и позволить другим жить своей.
Я на секунду наслаждаюсь тишиной. А потом тьма возвращается разом, будто Сэмми все это время сдерживал ее, а теперь он ушел и чары рассыпались на тысячу острых осколков.
Сейчас я должна быть в Уорлингтоне, праздновать удачное прослушивание с семьей или планировать летние поездки с друзьями. Вместо этого я застряла с этой… этой невыносимой болью в сердце, пока время не предложит мне лекарство.
Сегодня на ужин должна прийти моя подруга Бет – мы познакомились в колледже два года назад, и теперь она одна из моих лучших подруг. Если я не отменю встречу, то лишь потому, что она пообещала принести еду из моей любимой китайской забегаловки за углом. Да, возможно, это выставляет меня худшим человеком на планете, но я не хочу тратить еще больше братских денег, если могу этого избежать.
Так что я сижу на кровати, смотрю в пустоту, ни о чем не думаю, пока жизнь проходит мимо.
И вся эта пустота странным образом успокаивает.
✽✽✽
– Потяни носки на себя, к голени, как можно сильнее. Хорошо. Больно?
Я качаю головой.
– Держи десять секунд.
Подходит к концу моя первая неделя реабилитации, и доктор Симмонс по-прежнему безэмоциональный брюзга – ничего нового. Но факт остается фактом: все, что он делает с моей лодыжкой, работает на удивление хорошо, так что я терплю. Пусть это будет хоть шаманство с бубном – мне все равно. Сейчас я приму что угодно с улыбкой.
К слову об улыбках, я так и не увидела, чтобы уголки его губ хоть раз приподнялись. Может, у него лицевые мышцы недоразвиты или что-то в этом роде – это многое бы объяснило.
Немного человеческого тепла не ускорит заживление лодыжки, но раз уж это почти единственное мое общение с людьми в последние дни, мне было бы чуть легче не чувствовать себя полной дрянью. Разумеется, он об этом не знает. И вряд ли ему было бы не все равно.
После еще нескольких растяжек мы переходим к платформе BAPS, которая постепенно стала моим личным адом на земле. Лодыжке она не причиняет боли, зато заставляет остро ощущать собственную неустойчивость – точнее, ее отсутствие. Она будто издевается надо мной, потому что я никак не могу удержаться на ней даже пять секунд, хотя две недели назад спокойно ходила на носках. Босиком.
– Можно сменить упражнение? – осмеливаюсь спросить я после десяти минут на этой идиотской платформе, больше не в силах это выносить – без всякого каламбура.
Я слегка сгибаю колени, чтобы не потерять равновесие, и, когда его внимание переключается на это движение, мысленно проклинаю себя.
– Я бы не советовал, – отвечает он, – вам явно нужно поработать над равновесием.
Явно? Явно?
А, вот оно как. Ладно.
Я прикусываю язык, заставляя словесную отповедь захлебнуться еще в горле, и молчу. Битва проиграна. Впрочем, она с самого начала была нечестной.
Да, он физиотерапевт, и да, он знает лучше, но… Всегда ведь есть это «но».
Но ты неудачница.
Но ты сама в этом виновата.
Но ты больше никогда не будешь танцевать так, как раньше.
Но ты никогда не попадешь в TNB*, потому что упустила свой единственный шанс. (*The National Ballet («Национальный балет»)
Но. Но. Но.
Этот список бесконечен и, кажется, никогда не закончится.
В левом ухе начинает звенеть, и все движение в голове будто упирается в красный свет.
Грудь сжимает, воздух словно выкачивают из легких, желудок сводит.
Тошнота накрывает внезапно.
За долю секунды до того, как я теряю равновесие и окончательно порчу себе жизнь, сильные руки сжимают мои предплечья и удерживают меня.
– Мисс Стивенс?
Я знаю этот голос.
Хрипловатый, отдаленный – я уже слышала его раньше.
Я цепляюсь за него дрожащими руками и рваными вдохами, надеясь, что этот звук выведет меня на поверхность.
Глаза у меня открыты, но взгляд расфокусирован, я ничего не вижу.
Ты никогда не восстановишься. Ты больше никогда не будешь танцевать. Все исчезает. Все уходят, потому что ты недостаточно стараешься…
– Слушайте меня, – снова приказывает голос. Туман рассеивается ровно настолько, чтобы я могла послушаться. – У вас кружится голова, но с вами все в порядке.
Кружится голова? Это так называется это ощущение пустоты?
Будто последние несколько минут были всего лишь плодом моего воображения, тьма отступает разом. Зрение снова фокусируется, я различаю ослепительно яркий свет кабинета и реальность обрушивается на меня.
Я в клинике.
Руки, которые держат меня, – мужские, большие, сильные и твердые.
– Осторожно, – говорит тот же голос, и мой мозг наконец складывает недостающие кусочки.
Я моргаю, поднимая взгляд на доктора Симмонса. В горле сухо, язык словно из наждака, и я не могу сглотнуть. Когда я опускаю глаза, понимаю, что уже стою на полу, а не на платформе BAPS.
– Что…
– У вас была паническая атака.
Паническая атака?
Нет. Со мной такого не бывает. Не с тех пор…
– Садитесь.
Доктор Симмонс усаживает меня на стул с такой бережностью, что хочется расплакаться. Через мгновение он возвращается с бутылкой воды.
– Вот. Выпейте.
На автопилоте я делаю, как он говорит. Холодная вода стекает по горлу, размывая ком, который мешал дышать, и я не успеваю опомниться, как выпиваю все до дна.
– Еще хотите? – спрашивает он.
Я качаю головой, по-прежнему глядя куда-то в белую стену перед собой. Слышу, как он возится в кабинете, что-то перекладывает, но не нахожу в себе сил повернуть голову или поднять глаза.
– Я сейчас вернусь.
Он исчезает у меня за спиной, и я понимаю, что он вышел, когда дверь открывается и закрывается. Возможно, я бы сочла это неуважением, оставить меня одну после панической атаки, если бы не была уже настолько… настолько вымотанной.
Я ужасно скучаю по брату. От одной мысли о том, что его больше нет рядом, что сегодня он не заедет за мной в клинику и не приготовит ужин, у меня наворачиваются слезы.
Я могла бы вернуться с ним и Грейс в Уорлингтон. Там мне нашли бы другую клинику, и я была бы дома, рядом с Лилой.
Ты взрослая. Перестань бегать к брату по любому поводу. Он и так сделал для тебя достаточно.
Дверь снова открывается, шаги приближаются, и доктор Симмонс снова появляется передо мной. На этот раз в его руках кое-что есть.
– Надеюсь, у вас нет аллергии на орехи, – говорит он, протягивая мне пакетик с миндалем.
Руки у меня слегка дрожат, когда я беру его.
– Откуда они у вас?
– Они мои.
Я резко поднимаю на него глаза.
– Можете взять. Я все равно всегда беру с собой больше перекусов, чем съедаю.
К щекам приливает жар.
– Простите. Я не могу… Это… – Полные предложения, Мэдди. – Я правда очень ценю это, но не хочу есть ваши снэки. Честное слово, со мной уже все в порядке.
Он садится на стул напротив, наши колени соприкасаются, и он просто… смотрит на меня. Наклоняется вперед, упирается локтями в бедра и сцепляет пальцы.
– Сделайте мне одолжение, мисс Стивенс.
От необходимости решать меня спасает урчание в животе.
– Только пару штук, – предупреждаю я.
Он один раз кивает.
Я открываю пакет, беру миндаль и кладу в рот. Хруст разносится по кабинету, но почему-то не кажется неловким.
Он молчит, пока я не съедаю шесть орешков.
– Скажите, как вы себя чувствуете.
Я отвечаю по умолчанию:
– Нормально.
Между нами повисает тяжелая пауза. Потом он говорит:
– Хорошо. А теперь скажите, как вы чувствуете себя на самом деле.
Надо было догадаться, что он не купится. Я ерзаю на стуле, отчаянно желая закончить сеанс пораньше, как он предлагал.
– Я ненадолго отключилась, но сейчас все в порядке, – это максимум, на что я готова. И для верности добавляю: – В понедельник в то же время?
Мне до дрожи хочется увести разговор от себя и от своих ощущений. Подальше от этой пустоты.
Я уже начинаю думать, что он застыл без движения, но тут он говорит:
– Да.
Я встаю, сгорая от стыда из-за того, что только что словила паническую атаку прямо при нем. Да и вообще из-за того, что она была.
– Спасибо за миндаль.
Я возвращаю ему пакетик с короткой улыбкой. Он молча берет его, задерживая взгляд на моем лице, будто ждет, что меня снова накроет.
– Тогда до следующей недели.
Мысль о том, что я одним своим присутствием доставляю ему дискомфорт и заставляю лишнюю секунду находиться рядом с моим хаосом, буквально убивает. Наверное, поэтому я слишком поспешно иду к двери, когда не стоит, и поэтому его голос заставляет меня вздрогнуть.
– Осторожнее, мисс Стивенс.
Ага. Осторожнее. Передайте это Мэдди двухнедельной давности.
Как раз когда мне кажется, что я наконец-то выбралась из этой унизительной ситуации, его голос снова меня останавливает.
– Я провожу вас.
Нет.
– Не нужно, – торопливо говорю я, потому что сильнее чувствовать себя не в своей тарелке сейчас просто невозможно.
Сначала ему пришлось помогать мне забираться на кушетку, потом у меня случилась гребаная паническая атака у него в кабинете, а теперь он чувствует себя обязанным проводить меня, потому что не доверяет мне дойти по коридору и не упасть в обморок? Потому что я теперь настолько слабая, что не могу выполнить простейшие действия, не выставив себя дурой?
Доктор Симмонс смотрит на меня так, что спорить бессмысленно.
– Как только вы входите в это здание, вы – моя пациентка и моя ответственность. Я обязан убедиться, что после сеанса вы благополучно доберетесь до семьи или до транспорта, если вам нехорошо. У вас только что была паническая атака.
Спасибо, напомнили.
По жесткому, безапелляционному тону я понимаю, что это бой, который мне не выиграть. Плечи опускаются, и я бормочу:
– Ладно, – пока уровень моего смущения улетает в стратосферу.
Он не заводит пустых разговоров, когда мы вместе выходим из клиники. Мне сейчас хочется только одного – добраться домой и восемь часов подряд смотреть «Офис», чтобы хоть как-то поднять уровень серотонина.
– Это мой Uber, – говорю я, указывая на белую машину, которая ждет прямо у входа.
Он слегка опускает подбородок, холодные глаза встречаются с моими.
– Увидимся на следующей неделе.
А когда он быстро кладет ладонь на крышу машины, чтобы я не ударилась головой, забираясь внутрь, я убеждаю себя, что он делает так со всеми пациентами.
✽✽✽
Телефон звонит, когда я чищу зубы.
После сеанса у доктора Симмонса я сразу вернулась домой и весь день ничего не делала. Пара друзей предлагали заехать и посмотреть фильм, но после утреннего происшествия у меня не было на это ни сил, ни настроения.
Сэмми сегодня писал, как и всегда, чтобы узнать, как у меня дела. Про паническую атаку я ему не сказала и, кажется, отвечала довольно холодно, так что я почти уверена, что звонит именно он.
Но, прополоскав рот и взяв телефон с дивана, я вижу на экране: «Неизвестный номер».
Хм.
Обычно я такие звонки игнорирую, но сейчас, не раздумывая ни секунды, отвечаю. Сегодня мне нужен хоть какой-то всплеск.
– Кто это?
Тишина.
– Мисс Стивенс.
Этот голос.
– Это доктор Джеймс Симмонс, из клиники восстановительной терапии.
Не может быть.
Сердце делает кульбит, кого я обманываю, гигантский кульбит, кровь приливает к лицу, и я изо всех сил стараюсь не прозвучать как полная идиотка.
– Доктор Симмонс, да. Да. Конечно. Здравствуйте. Привет. Что случилось?
Что случилось? Серьезно? Ты совсем дура?
– Я звоню, чтобы узнать, как вы себя чувствуете после того, что произошло сегодня утром.
– А.
Я моргаю, ошарашенная тем, каким… милым мне кажется его беспокойство. Наверняка это не какое-то особое отношение, но все равно внутри что-то откликается – то, чему откликаться не следовало бы.
– Ну, я… я весь день отдыхала.
То есть моя жизнь скучна до предела – вот что это на самом деле значит.
– Это хорошо.
Как голос может одновременно звучать мягко и грубо?
– Лодыжка не беспокоит?
– Совсем нет. С платформой BAPS у нас, конечно, отношения не сложились, но признаю – толк от нее есть.
В трубке раздается звук, подозрительно похожий на смешок.
– Рад это слышать.
А потом он добавляет нечто, от чего у меня перехватывает дыхание.
– Это мой рабочий телефон, так что, если у вас будут вопросы по домашнему уходу, звоните. Я также доступен после пяти и по выходным.
Я сглатываю.
– Я… Ладно. Спасибо.
Бессмысленно говорить, что я не хочу его беспокоить. Я и так знаю, что он ответит: что все в порядке, что это его работа, что пациенты – его приоритет.
– Хороших выходных, мисс Стивенс.
Его низкий, рокочущий голос вызывает странное покалывание в голове – неприятным его точно не назовешь.
Да что со мной происходит?
– Вам тоже, доктор Симмонс.
Я запинаюсь.
– Спасибо, что позвонили. Я правда очень это ценю.
Пауза.
– Не за что. Позвоните, если я вам понадоблюсь.
Понадоблюсь. Почему мой мозг зациклился именно на этих двух словах?
– Я серьезно, хорошо? – настаивает он.
– Хорошо, – бормочу я, с трудом заставляя дыхание выровняться.
Меньше всего я ожидала сегодня, да и вообще когда-либо, звонка от моего замкнутого, ворчливого физиотерапевта, который решил узнать, как я после панической атаки. И все же вот мы здесь.
Когда мы заканчиваем разговор, я замечаю, что сейчас всего на несколько минут позже пяти. Он позвонил мне сразу после окончания смены?
Я сажусь на диван и смотрю на телефон, раздумывая, не является ли то, что я собираюсь сделать, самой глупой идеей на свете.
Внезапно набравшись смелости, я разблокирую экран, открываю недавние вызовы и сохраняю его номер под именем «Доктор Ворчун».
Глава 6
Мэдди
День десятый? Пятнадцатый? Молчание с Кайлом идет ровно так, как и ожидалось, – ужасно. После травмы он прислал мне несколько сообщений, но я так и не решилась их открыть. С последнего прошло уже три дня, и я не могу сказать, что удивлена тем, что он перестал писать. В конце концов, я худшая подруга на свете.
Но вся эта история с Кайлом, лишь камешек в ботинке по сравнению с сообщением, от которого я проснулась сегодня утром.
Мама хочет меня увидеть. После года полного молчания и еще более долгого отсутствия личных встреч она вдруг решила ворваться в жизнь дочери, делая вид, будто ничего не произошло.
– Привет, принцесса.
Голос брата звучит в трубке бодро, а жаль, потому что сейчас я испорчу ему настроение на весь день. А может, и на неделю.
– Как лодыжка?
– Лучше. Я могу немного ею двигать, – отвечаю я. Сегодня она побаливает, но лишний раз волновать его не хочу. Я люблю Сэмми, но он тот еще папаша. – Ты на работе?
– У меня обеденный перерыв.
Я и так это знала, просто хотела убедиться.
– Я снова бью Аарона, так что он не будет против, если я повисну на телефоне подольше.
Аарон – старший двоюродный брат Грейс, хотя росли они как родные. Я не зря называю его дядей Аароном.
– Что он набивает? – спрашиваю я, устраиваясь поудобнее на кровати. Быстро принюхавшись к наволочке, мысленно решаю позвонить кому-нибудь из друзей и попросить помочь сменить постельное белье, потому что это уже становится противно.
– Отпечаток ножки Ханны у него на груди, – отвечает брат.
Ханна – третий ребенок Аарона и единственная дочь, она родилась четыре года назад и является самым очаровательным существом на свете. Хотя Аарон настаивает, что она вся в него, свою потрясающую внешность она явно унаследовала от моей тети Эмили.
– Мило.
Я прочищаю горло и решаю, что тянуть больше не хочу.
– Слушай, угадай, кто написал мне сегодня.
Воздух будто меняется. Мы даже не в одном штате, но я это чувствую. Брат понимает.
В трубке раздается тяжелый вздох.
– Мама?
– Ага.
Еще один вздох – громче и куда раздраженнее.
– Чего она хочет?
Пальцы находят распустившуюся нитку на пледе, которым я обычно накрываю кровать.
– Сказала, что хочет встретиться, но не уточнила ни когда, ни где.
– И что ты ответила?
Я сглатываю.
– Пока ничего.
Ладони начинают потеть, и я напоминаю себе, что брат не станет меня за это отчитывать. Никогда. С тех пор как в четыре года он стал моим официальным опекуном, он делал все, чтобы я могла видеться с мамой при любой возможности. Он никогда не говорил о ней плохо при мне и никогда не пытался настроить меня против нее. Для него всегда было важно, чтобы у нас были хорошие отношения между матерью и дочерью, несмотря ни на что.
Со временем он перестал стараться, и я не могу его за это винить. В этом есть и моя вина. Она позаботилась о том, чтобы я это прекрасно понимала.
– Чего ты хочешь? – Его голос становится серьезным, и я мысленно проклинаю себя за это. Я знала, что испорчу ему настроение, но не сказать брату не могу. Без него я потеряна.
– Я не знаю, – бормочу я. Когда дело касается мамы, я не могу понять, где правильно, а где нет. У меня не осталось сил – ни в голове, ни в сердце – разбираться. – А ты как думаешь, что мне делать?
– Я не буду говорить тебе, как с этим справляться, Мэдди. Это твоя жизнь и твои отношения. Я не имею права вмешиваться.
Он назвал меня Мэдди.
Мэдди.
Я не слышала, чтобы он называл меня по имени… Я даже не помню, когда в последний раз брат не говорил «принцесса» или какое-нибудь другое ласковое прозвище. Почему кажется, будто он только что ударил меня в грудь?
Я понимаю, что его злит то, что мама давно не выходила на связь, и знаю, что он не злится на меня, но… Черт. Мэдди?
– Хорошо.
Я сглатываю ком в горле.
– Я скажу тебе, что решу, когда определюсь.
– Не расстраивайся, орешек. Что случилось?
Голос становится мягче, в нем меньше раздражения, и мне сразу легче.
– Ничего, – вру я, и готова поставить левую руку на то, что он чует ложь за километр. – Я просто вымоталась. Неделя была тяжелая.
Он негромко мычит, будто понимает, что я недоговариваю. Если честно, я и сама не уверена, что знаю всю правду.
– Реабилитация идет нормально? Доктор Симмонс и правда такой хороший, как говорят?
Да, с руками у него все в порядке.
Стоп.
Нет.
Прекрати, Мэдди. Ему же лет сто.
– Он… отличный.
Я прочищаю горло и надеюсь, что брат слишком устал, чтобы заметить, как по необъяснимой причине мой голос стал выше.
– Правда хороший. Прогресс медленный, но я настроена оптимистично.
– Вот это мне нравится слышать, – радуется он.
Мои губы едва заметно изгибаются.
– Созвонимся позже, ладно?
– Ладно, принцесса.
Он медлит.
– Что бы ты ни решила насчет мамы…
– Я обсужу это с тобой.
– Что? Нет.
Он почти оскорблен.
– Я хотел сказать, что я с тобой при любом решении. Мы все с тобой, понимаешь? Делай так, как лучше для тебя, и не думай ни о ком другом.
Я сглатываю.
– Так и сделаю.
– Хорошо.
Он звучит не слишком убежденно, но и не настаивает.
– Напиши мне позже. Я тебя люблю.
Я зажимаю переносицу – головная боль накрывает внезапно и будто ослепляет все чувства.
– Я тоже тебя люблю, Сэмми.
И словно мою мать призвала некая мощная сила вселенной, меньше чем через пять минут после того, как я заканчиваю разговор с братом, телефон вибрирует от нового сообщения.
Мама: Я буду в Норкасле в пятницу. Ты свободна для ужина? Место выбери сама.
Я переплетаю пальцы, пытаясь унять дрожь в руках. Не помогает.
✽✽✽
То, что когда-то удивляло моего психотерапевта в Уорлингтоне, – несмотря на то, что мне было всего четыре года, я помню немало подробностей жизни с родителями.
Я помню запах маминых сырных омлетов, моей любимой еды в детстве, и звук, с которым она каждый вечер наливала алкоголь в стакан. Она думала, что я сплю, но я всегда выбиралась из кровати: мне хотелось узнать, чем занимаются взрослые, когда дети спят. Особого впечатления это на меня не производило.
А вот о папе у меня не осталось ни одного счастливого воспоминания. В основном потому, что у нас их просто не было – ни вдвоем, ни втроем, семьей.
Зато я помню его лицо. Я никогда его не забывала, потому что до сих пор вижу его в беспокойных снах.
Пит, или был, не знаю, жив ли он вообще, на несколько лет старше моей мамы, и это было заметно, хотя и она для своего возраста выглядела не лучшим образом. Постоянные запои оставили на ней следы и не только внешние.
Мой отец был высоким, но ниже моего брата, с залысинами и вялой, обмякшей фигурой, какой я помню его в последний раз. Кривой нос и тонкие губы придавали ему злобный вид, вполне соответствующий тому, что скрывалось внутри.
Резкий запах дыма, который всегда въедался в его одежду, и носки с дырками, в которых он ходил по дому. Я помню, что он часто был дома: как мне говорили, он постоянно терял работу. Но времени поиграть со мной у него так и не находилось. Он вообще не обращал на меня внимания, словно я была еще одним тараканом под холодильником, которого ему лень было прихлопнуть.
Несмотря на очевидную неприязнь к моему отцу, Сэмми никогда не поливал его грязью при мне, пока я росла. Он хотел, чтобы у меня были хорошие отношения с обоими родителями – даже если хотя бы один из них этого не заслуживал. Он хотел оставить мне выбор. Но его старания не дали результата.
Я ненавижу Пита каждой клеткой своего тела. Не только за то, что он сделал – и чего не сделал – со мной, но и за то, как он обращался с моей мамой. За его равнодушие и за то, как он сделал ее и без того разрушающееся психическое состояние еще хуже.
С матерью, которая вот-вот войдет в дверь.
Паб Моники – единственное место, где мне пришло в голову поужинать с мамой. Здесь я чувствую себя в безопасности – это мое бывшее место работы, – и Моника знает достаточно о моих отношениях с оставшимся родителем, чтобы вмешаться, если я брошу на нее панический взгляд. К тому же она никогда не задает лишних вопросов, и это большой плюс.
Соглашаться на встречу, наверное, было не самым разумным решением. Как настаивал доктор Симмонс, мне следовало как можно больше отдыхать, но моя мать слишком непредсказуема, чтобы упустить этот шанс. Кто знает, когда в следующий раз она вспомнит, что у нее есть дочь.
И да, чисто технически я могла бы и сама иногда писать ей. Я так и делала, пока не провела десять месяцев без единого ответа и не перестала видеть смысл продолжать.
Между тем, чтобы быть хорошим человеком, хорошей дочерью, и тем, чтобы быть глупой, проходит очень тонкая грань.
Я тереблю меню дрожащими от нервов руками, потом откладываю его, сама не понимая, зачем вообще взяла. Я знаю все блюда наизусть.
– Все в порядке, милая? – Моника ставит передо мной стакан холодной воды. Ей под пятьдесят, у неё светлые волосы с химической завивкой, и она – один из самых классных и бескорыстных людей, которых я знаю. Мне невероятно повезло в тот день, когда она взяла меня сюда официанткой на полставки, потому что ей «понравилась моя энергия».
Я пожимаю плечами.
– Бывало и лучше.
Она открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не успевает: звенит дверной колокольчик, и в зал заходит моя мать.
Ну вот. Представление Началось.
Ларисса Каллахан оглядывает паб с таким выражением презрения, словно ей физически противно здесь находиться, и я мысленно даю себе пощечину за то, что не подумала об этом раньше. По словам брата, последние несколько лет она не пьет, но вдруг она из тех, кто срывается, едва увидев бутылку виски?
Я просто отвратительная дочь.
– Мы можем пойти в другое место, – выпаливаю я, когда она подходит к моему столику. Это первые слова, которые я сказала ей за год.
Мама опускается на мягкое сиденье напротив меня с куда большей грацией, чем я когда-либо за ней помню, и одаривает меня маленькой, перекошенной улыбкой.
– Здесь нормально.
Она ставит сумку рядом и только после того, как замечает, что я так и не сказала больше ни слова, прочищает горло.
– Как ты, солнышко?
Я обхватываю ладонями холодный стакан, просто чтобы чувствовать, что держусь за что-то настоящее.
– Я прохожу физиотерапию из-за лодыжки.
Сразу к делу. Лед тронулся.
На ее лбу появляется едва заметная складка, а потом она замечает костыли у моего стула. Она ахает.
– Мэдди! Что с тобой случилось? Ты в порядке? Когда это произошло?
По позвоночнику ползет неприятное ощущение, я ерзаю на сиденье.
– Я получила травму, когда танцевала, несколько недель назад.
Нет смысла рассказывать ей о пропущенном прослушивании. Ее никогда особенно не интересовало мое образование, а разговор привел бы к слишком многим вопросам, на которые у меня сегодня нет сил отвечать.
Она качает головой, словно не может в это поверить.
– Ты сказала, что проходишь физиотерапию. Это помогает?
– Да.
За эту правду я благодарна больше всего.
– А как ты оказалась в Норкэстле? – я меняю тему и делаю глоток воды, чтобы прочистить сдавленное горло. Она живет в Уорлингтоне, как и мой брат с Грейс.
– Я ненадолго, – отвечает она и подзывает одну из официанток. – У Дейва здесь дела, и я уговорила его заехать сегодня, чтобы увидеться с тобой.
Живот неожиданно сводит.
– Кто такой Дейв?
Моника подходит принять заказ, прежде чем мама успевает ответить. Я заказываю как обычно – бургер с дополнительным сыром, а мама берет только холодный чай.
– Не хотите что-нибудь перекусить? – спрашивает Моника и быстро бросает взгляд на меня.
Мама натянуто улыбается – улыбка не доходит до глаз.
– Нет, спасибо. Мне хватит холодного чая.
Когда она предложила встретиться за ужином, я не думала, что ужинать буду только я. Но ладно.
Когда Моника уходит, мама снова поворачивается ко мне.
– Дейв – мой парень, милая. Мы вместе уже год. Он повар в новом ресторане, где я работаю, и мы просто… нашли общий язык, наверное. Его повышают, поэтому ему нужно было ехать на обучение, и я поехала с ним. Ну, ты знаешь, как бывает.
Она тихо хихикает, словно в сказанном есть что-то смешное. Ничего смешного в этом нет.
Моя мать снова и снова доказывала, что у нее ужасный вкус на мужчин. Не потому, что она выбирает некрасивых – это было бы меньшей из проблем, а потому, что в итоге всегда связывается с подонками. Мой отец тоже относится к этой категории. Возможно, он вообще возглавляет список. Хотя отец Сэмми вполне может быть на первом месте, учитывая, что он бросил их еще до рождения брата. Для нашей мамы это вряд ли было легко, особенно если учесть, что им тогда было всего шестнадцать.




























