Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
Мист, почувствовав ее дискомфорт, спрыгивает с дивана и исчезает в коридоре, словно дает ей немного личного пространства. Когда она сжимает губы в тонкую линию, плотно их запечатывая, и из глаза скатывается одинокая слеза, я глушу все сирены, воющие у меня в голове, и следую инстинктам.
– Мэдди, посмотри на меня.
Она открывает глаза, но взгляд не отрывает от коленей. Нижняя губа дрожит, и я на мгновение прижимаю большой палец к уголку ее рта. Я понятия не имею, что делаю, знаю лишь одно – это кажется правильным.
– Поговори со мной. Что тебя так расстроило?
– Это неважно, – шепчет она, разбивая мне сердце к чертям.
– Важно, если из-за этого ты плачешь, – успокаиваю я. – А если ты плачешь, я хочу знать почему, чтобы мы могли это исправить. А если исправить нельзя, я всегда могу сломать кому-нибудь руку или ногу.
– Джеймс! – шипит она и отшлепывает мою руку.
Я смеюсь, не ожидая этого, и зарабатываю улыбку. Оно того стоило.
– Я серьезно, Мэдди. Скажи, что не так.
Если ей кажется странным, что ее бывший физиотерапевт только что пригрозил кому-то ради нее, она этого не говорит. Она вообще ничего не говорит.
Если она не хочет говорить сейчас, я не буду ее заставлять. Никогда.
Я слишком хорошо узнаю эту боль.
Желание раскрыться, рассказать кому-то о том, что так долго разъедает сердце, и невозможность физически выдавить из себя слова.
Беспомощность, которую приносит эта невидимая нить из неуверенности, заставляющая молчать, держать боль запертой, пока не останется одна лишь темнота.
Я сглатываю далекие, но все еще кислые воспоминания. Воспоминания, которые не признавал годами. Кошмары, на которые мне не хватало смелости взглянуть – до сих пор.
До Мэдди.
И я позволяю застарелой ране в груди раскрыться, кровоточить, болеть – и рассказываю ей о том времени, когда я прошел через ад и обратно выполз уже совсем другим человеком.
– В колледже я был на пороге профессиональной карьеры в НФЛ, когда травма ноги ее оборвала.
Она ахает, и в глазах появляется тревога.
– Джеймс…
– Мне сказали, что я могу навсегда потерять подвижность ноги, если когда-нибудь снова выйду на поле, – продолжаю я, показывая, что тоже могу быть смелым. Что могу быть уязвимым. – Футбол был всей моей жизнью. Больше ничего не имело значения и все закончилось вот так. Я провалился в очень темное место и вскоре бросил колледж. Через год я вернулся, чтобы получить диплом физиотерапевта, но я потерял друзей. Я потерял…
Я туда не пойду. Не могу.
Пока нет.
А может, и никогда.
– Я потерял все, – выбираю я, и это почти правда.
– Мне так жаль, Джеймс.
Она кладет ладонь мне на колено и ободряюще сжимает, а потом отстраняется. Я тут же скучаю по ее прикосновению и ненавижу себя за это.
– Я знаю, что ты чувствуешь.
– Я знаю, что чувствуешь ты. Я знал это с самого начала. Поэтому, когда ты тогда сорвалась у меня в кабинете, я хотел помочь тебе любым способом. Я знаю, каково это, и не пожелал бы такого даже злейшему врагу. Эта боль, разочарование, злость… – я качаю головой, но ненависть к себе, которую я испытывал тогда, все еще где-то здесь. Спящая, но живая. То, как я все разрушил, как мой брат… – Я не мог позволить, чтобы с тобой случилось то же самое.
Мы снова замолкаем, пока она самым тихим голосом не спрашивает:
– Поэтому ты решил стать физиотерапевтом? Чтобы помогать спортсменам восстанавливаться после травм, когда сам не смог?
– Точно в цель, Мэдди, – я устало выдыхаю. – Точно в цель.
Она снова молчит, но недолго. Когда она заговорит в следующий раз, в ее голосе появляется искра того света, по которому я так чертовски скучал.
– Знаешь что? Я не рада, что тебе пришлось пережить такую переломную травму, но я рада, что у меня был именно ты как физиотерапевт.
Ее ладонь ложится на мою, едва накрывая ее, и ее улыбка ощущается как объятие.
– Ты хороший человек, Джеймс. Тот, кто отвернулся от тебя, потому что ты больше не мог играть в футбол, с самого начала тебя не заслуживал. Не забывай об этом.
Она и понятия не имеет, насколько сильно мне нужно было это услышать. Все это.
Прежде чем я успеваю слишком задуматься о последствиях, которые теперь кажутся не такими уж важными, я переплетаю наши пальцы.
– Ты со всем разберешься. Я рядом, если понадоблюсь, хорошо? И я говорю не только о твоей лодыжке. Когда захочешь выговориться или просто погладить двух очень пушистых котов – я всегда на связи.
Потому что я устал не быть рядом с ней, когда именно этого и просит мое сердце.
Она кладет голову мне на плечо, и это правильно. Так правильно, что мне не хочется, чтобы чувство вины когда-нибудь вернулось.
– Друзья? – спрашивает она.
В моей душе нет ни капли сомнения в том, что эта взрывная женщина, с которой все неправильное вдруг кажется чуть менее неправильным, должна быть в моей жизни. И что я должен быть частью ее.
– Друзья.
Глава 20
Мэдди
Когда я просыпаюсь черт знает во сколько, первое, что я замечаю, – я разбитая и дезориентированная. В моей квартире-студии окна выходят на запад, так что яркое солнце, согревающее лицо, пока я прихожу в себя, ясно дает понять: либо я проспала пятнадцать часов, либо это не моя кровать.
Я зарываюсь лицом в подушку, пытаясь укрыться от слепящего света, и меня накрывает знакомый мужской запах – тот самый, к которому я успела привыкнуть за последние несколько недель.
Ага, прошлой ночью мне все-таки не приснился кошмар.
Я стону, уткнувшись в мягкое облако подо мной, и события прошлой ночи обрушиваются на меня лавиной.
Встреча с отцом впервые за семнадцать лет. Разговор с Джеймсом о моем бурном детстве. Его рассказ о собственном тяжелом прошлом. Почти признание ему о ней.
Черт.
Я прекрасно понимаю: наш разговор не окончен. Я многое не сказала, есть вещи, о которых хочу ему рассказать, но… но я не могу. Слова не идут, и в животе оседает мучительное напряжение – такое, что хочется что-нибудь разбить.
И, вдобавок ко всему, что поднимает мою тревогу, как приливную волну, мне нужно рассказать брату об отце. Возвращение Пита и его преследования – это не то, что можно от него скрыть.
Отец сказал, что мы еще не договорили, что в этот раз он не позволит мне уйти. Что бы он ни имел в виду, хорошего в этом точно мало.
Я не думаю, что он причинит мне вред, но я не видела его больше десяти лет – а тогда он и близко не был образцом порядочности.
Я не знаю своего отца и не знаю, на что он способен. Рассказать Сэмми – не вариант, а необходимость.
Но не сейчас. Не тогда, когда воспоминания еще так свежи, не когда…
Мой желудок громко урчит.
Вот именно. Не на голодный желудок.
Я решаю сначала что-нибудь съесть на завтрак, просто попрощаюсь с Джеймсом и перекушу по дороге домой, а потом позвоню Сэмми, когда буду сыта и с более-менее ясной головой. Или хотя бы с чуть менее разбитой.
Со стоном я тру глаза основаниями ладоней и откидываю тяжелое одеяло. Вчера вечером, после того как он рассказал о своей футбольной травме, мы еще немного посидели, вспоминая что-то более светлое – моего покойного пса Рокета и детство Джеймса с друзьями в городе. Меня разморило раньше, чем хотелось, шок наконец отпустил, и мы решили разойтись спать.
Я была настолько вымотана, что заметила только белые простыни на его гостевой кровати, но сейчас, при солнечном свете, вижу все до мелочей. Окна от пола до потолка с видом на оживленные улицы Норкастла и реку всего в нескольких кварталах. Кровать королевского размера, белоснежная и безупречная, мягкая, как облако. И полное отсутствие семейных фотографий.
Здесь есть встроенный шкаф и две черные прикроватные тумбы, которые вместе с темными картинами на стенах и угольно-серым ковром у моих ног придают комнате очень мужской характер. Вся квартира такая – нейтральная, сдержанная, немного безличная. Но не холодная. Не пустая.
И мне спокойно от мысли, что в этих стенах находится один из немногих людей, рядом с которыми я чувствую себя в полной безопасности.
Я одергиваю длинные рукава его худи, выходя из спальни, внезапно остро осознавая, что на мне его одежда. В квартире тихо, и, когда я захожу в гостиную, здесь только Шэдоу и Мист – они греются в солнечных лучах.
К счастью, я стою посреди его гостиной, как полная идиотка, всего пару минут, прежде чем открывается входная дверь и входит Джеймс – в кроссовках для тренировок, спортивных шортах и… с футболкой в руке.
Его футболка, черт возьми, у него в руке.
Сколько бы я ни моргала, образ полуголого, вспотевшего Джеймса никуда не девается.
Я все еще сплю?
– Мэдди, – выдыхает он, словно совсем забыл, что я здесь. Это многое объясняет. – Ты проснулась.
Я прочищаю горло и пытаюсь сделать голос легче, чем мне сейчас внутри.
– У тебя очень удобная кровать, так что это было непросто. – Отлично, Мэдди, поговори о том, как спала в его кровати. Это точно поможет. – А ты где был? – быстро меняю тему.
– В спортзале. Он в нашем здании, внизу. – Ну да, роскошь во всей красе. – Ты не против, если я быстро приму душ? Я весь потный.
Как будто я не заметила.
– Конечно, – легко улыбаюсь я. Я же не умираю внутри, вовсе нет. – Ты уже завтракал? Я могу что-нибудь быстро приготовить или сбегать в ближайшее кафе.
Его ухмылка застает меня врасплох. Я не уверена, что выдержу игривого и наполовину раздетого Джеймса. Я могу просто вспыхнуть.
– Я уже завтракал, – говорит он. – Четыре часа назад.
У меня глаза на лоб лезут.
– В смысле? Который сейчас час?
– Обед.
О боже.
– Я правда так долго спала? – растерянно спрашиваю я. Такое ощущение, будто я легла, моргнула и сразу проснулась. – Прости, мне, наверное, пора. Выходные, у тебя наверняка есть планы.
– Да, планы есть, – подтверждает он, и у меня по какой-то глупой причине все внутри ухает вниз. – Проследить, чтобы ты нормально поела после такой ночи.
Постой.
Что?
– Можем заказать доставку или я что-нибудь приготовлю. Кажется, у меня есть паста и креветки. Сейчас посмотрю.
– Тебе не обязательно это делать, Джеймс, – быстро говорю я. Последнее, чего я хочу, – быть для него обузой из-за моего вчерашнего срыва. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным заботиться обо мне. – Не надо включать доктора. Я обещаю, что поем. Могу даже присылать тебе фото еды, если хочешь.
Но он уже исчезает в коридоре.
– Хорошая попытка, но ты остаешься. Посмотри в кладовке и холодильнике, выбери, что тебе нравится. – Он останавливается у двери спальни, держась за ручку, и оборачивается. – Если только ты не хочешь уйти.
Хочу ли я уйти? Нет. Совсем нет.
Рядом с Джеймсом легко, и я чувствую, что могу быть собой – он не станет меня за это осуждать. К тому же сейчас не лучший момент оставаться наедине со своими мыслями. Если он говорит, что мне можно остаться, может, стоит хотя бы раз не искать скрытый смысл в его словах.
Я качаю головой, стараясь не выдать, как бешено колотится сердце.
– Я бы с удовольствием осталась.
Удовлетворенно кивнув, он скрывается в спальне. Пока я собираю ингредиенты для пасты с креветками, изо всех сил стараюсь не думать о рельефных мышцах под струями обжигающе горячего душа.
Не получается.
✽✽✽
– В смысле ты не промываешь пасту? – возмущаюсь я. – Это же самое ужасное, что я когда-либо слышала.
Джеймс перекладывает фетучини, даже не думая их промывать, как настоящий кулинарный преступник.
– Потому что так делать не нужно.
Я продолжаю помешивать сливочный соус, пахнущий пармезаном и чистым блаженством. Как будто он только что не сообщил мне, что вся моя жизнь – ложь.
– Это кто сказал?
– Буквально все.
Я ему не верю. Не может быть, чтобы все это время я делала неправильно.
– Объясни, – требую я, и он ухмыляется. Почти незаметно, но я слежу за тем, как дергается его рот, словно ястреб.
– Когда ты готовишь горячее блюдо из пасты, как сейчас, промывание смывает крахмал с поверхности. А без него соус не держится, – говорит он, и мне ненавистно то, насколько это логично.
– Моя жизнь – ложь, – бормочу я себе под нос, но он слышит и смеется. Низко, по-мужски и совершенно не сексуально. – Я чувствую себя дурой.
– В этом нет ничего такого, – отвечает он. Раскладывает пасту по нашим мискам и ставит кастрюлю в раковину. – Век живи – век учись, да?
– Зато я умею делать офигенный соус. – Я не из тех, кто хвастается, но давайте честно. Если бы я могла искупаться в этом сырном совершенстве, я бы так и сделала.
Джеймс наклоняется, чтобы вдохнуть аромат. Когда его взгляд встречается с моим, а лицо оказывается так близко, что я непроизвольно сглатываю, он улыбается – одной из своих самых теплых улыбок. Я вижу их нечасто, поэтому стараюсь запомнить эту.
– Как раз когда я подумал, что ты не можешь быть еще талантливее.
Господи. Он совсем не облегчает задачу.
А задача – не думать о нем как о чем-то большем, чем о моем бывшем физиотерапевте, с которым у нас отличная химия.
Между вами никогда ничего не будет.
– Соус правда отличный, – признаю я, сосредоточенно глядя в сковороду, лишь бы он не заметил мой глупый и слишком очевидный румянец. – Но насчет таланта я бы поспорила.
– Ты танцуешь, рисуешь, готовишь… – Джеймс пожимает плечами, будто все это предельно ясно. – Если это не талант, я не знаю, что тогда. Думаю, соус готов. Дай сюда.
Его пальцы задевают мои, когда он поднимает сковороду и поливает соусом пасту в наших мисках. У меня текут слюнки – от запаха и, возможно, от вида этих сильных рук тоже. Осуждайте.
Когда все готово, мы садимся за кухонный остров и принимаемся за еду. С первого кусочка у меня вырывается стон, и я прикрываю глаза от удовольствия.
– Вау. Мы отличная кулинарная команда, – говорю я, накручивая пасту на вилку. – Нам надо записаться на одно из этих телешоу.
Он приподнимает бровь с усмешкой.
– Думаешь, мы бы выиграли?
– Я очень конкурентная, – признаюсь я. – А еще они больше всего любят жалостливые истории. У меня с этим богатый опыт.
Я не собиралась это говорить. Последнее, чего мне сейчас хочется, – возвращаться к прошлой ночи. Я уже думаю, что испортила настроение, но Джеймс отвечает:
– Я бы и недели не продержался. Сжег бы первое же, что поставил в духовку.
– Не драматизируй.
– Хотел бы. Я нормально справляюсь с таким, но духовки меня почему-то ненавидят. Слава богу, ты не предложила пиццу.
Я смеюсь, представив Джеймса, ругающегося на подгоревшую пиццу.
– А жаль. Был бы отличный материал, чтобы дразнить тебя еще долго.
Он бросает на меня взгляд, но не может скрыть веселые искры в глазах.
– Ты заноза, ты в курсе?
Я делаю невинный вид.
– Даже не подозревала.
– Твоя очередь. – Он слегка толкает меня локтем. – Какое блюдо ты всегда сжигаешь?
– Ты мне поверишь, если я скажу, что никогда ничего не сжигала?
– Нет.
– А зря. – Я смотрю на него искоса. – Не всем же быть такими талантливыми, как я. Понимаю.
– Вредина.
– Ты это уже говорил.
– А ты продолжаешь это доказывать.
Я смеюсь, и разговор плавно уходит к тому единственному разу, когда я все-таки почти сожгла что-то на кухне. Мы с Грейс пекли кексы на день рождения моего брата, но случайно забыли про них в духовке. В свое оправдание скажу: книга, которую я читала, увлекла меня куда больше, чем кулинарный подарок брату, а Лайла родилась всего за несколько месяцев до этого, так что Грейс была занята ею.
Джеймс, конечно, подшучивает надо мной, а я нахожу утешение в той легкой дружбе, которую мы строим кирпичик за кирпичиком.
Когда мы заканчиваем есть, я предлагаю помыть посуду – отчасти потому, что это самое малое, что я могу сделать после ночевки, а отчасти потому, что я трусиха.
Я знаю, что просто откладываю неизбежное. Мне придется рассказать брату о Пите, и ответственная, правильная сестра внутри меня твердит, что сделать это нужно сегодня.
Когда посуда вымыта и кухня сияет чистотой, я переодеваюсь во вчерашнюю одежду и нахожу Джеймса, листающего телефон. Он сидит на диване, расставив ноги, и на каждом бедре у него по коту.
Я смеюсь, глядя на эту умилительную картину, и он поднимает голову.
– Что смешного?
– Вы трое, – улыбаюсь я. – Сразу видно, как они тебя любят.
Он улыбается им и чешет их пушистые головы.
– Это мои малыши.
Тук. Тук. Тук.
Вот и мое сердце.
Мне не должно казаться запретным представлять его с младенцем, настоящим, прижатым к той самой обнаженной груди, на которую я так бесстыдно пялилась раньше. Но именно так и есть. Очень даже.
Я трясу головой, прогоняя растапливающий сердце образ.
– Я просто хотела поблагодарить тебя за все. За вчера, за сегодня… за все.
Он хмурится и пересаживает котов на диван, чтобы встать.
– Ты уходишь?
И тут до меня доходит: это не «пока, увидимся». Это «прощай». Мы, скорее всего, больше не увидимся.
Потому что даже если я и буду приходить к нему на осмотры, это будет уже не то. В клинике мы не Мэдди и Джеймс, а мисс Стивенс и доктор Симмонс.
Мы не те люди, которые готовят вместе, шутят и слишком долго смотрят друг другу в глаза.
Но какие у меня варианты? Сказать ему, что я хочу проводить с ним больше времени, как-нибудь, потому что рядом с ним все просто и легко?
Наверняка у него есть планы поинтереснее, чем общение с девушкой на десять лет младше и с семейной драмой уровня мыльной оперы.
– Мне нужно позвонить брату, – говорю я, стараясь не концентрироваться на тепле его тела так близко ко мне. – Я должна рассказать ему о вчерашнем.
Он коротко кивает.
– Как ты себя чувствуешь из-за встречи с отцом?
Вопрос века, не иначе.
Я чувствую себя преданной, раненой, пустой, напуганной. Я чувствую столько всего, что не могу подобрать названия. Но больше всего я чувствую усталость – вот это я и говорю Джеймсу.
Мой отец много лет был призраком, а теперь появился снова, когда я была уверена, что больше никогда его не увижу.
– Но я справлюсь. Брат знает, что делать.
– Звони мне, если понадобится что-нибудь, – говорит он таким твердым и серьезным тоном, что мне хочется ему верить. Хочется верить, что он всегда будет рядом, но я не могу. – Я серьезно, Мэдди. Я напишу тебе с личного номера, чтобы он у тебя был.
Я киваю и улыбаюсь, не зная, что еще сделать. Обнять его? Он не похож на человека, который любит лишние прикосновения, а я и так уже однажды перешла эту грань.
– Я тоже рядом, – искренне говорю я. – Береги себя, хорошо?
Его взгляд пронзает мой, словно он ищет что-то, что, возможно, не найдет.
– Напиши, когда доберешься домой.
Мое сердце тает в липкую лужицу. Кроме Сэмми и Грейс обо мне так никто не беспокоился. Это приятно – чувствовать, что ты кому-то важна, но я не позволяю себе задержаться на этом чувстве.
Это никогда не длится долго. Ты сама об этом заботишься.
Поэтому, улыбнувшись и попрощавшись, я выхожу из уюта квартиры Джеймса – в последний раз.
Глава 21
Мэдди
Я переоделась в домашнюю одежду сразу, как вернулась домой, – сразу после того, как написала Джеймсу.
Я: Только что добралась. Сейчас, наверное, устрою самый длинный сон в истории человечества, лол
Через мгновение пришло сообщение с неизвестного номера. Я сразу поняла, что это он.
Джеймс: Типа вот так?
К сообщению была прикреплена фотография Шэдоу и Мист, уютно свернувшихся на его диване.
Я: Такиииие милые
Джеймс: С этим не поспоришь. Сегодня береги себя, Мэдди
Прочитав его последнее сообщение, я плюхаюсь в кровать, укутываюсь дрожащим телом в одеяла и набираю номер брата. Я не хочу этого делать, но если не наберусь смелости сейчас, знаю – не наберусь никогда.
Гудок. Второй.
– Принцесса?
Груз, который я несла слишком долго, падает с плеч в ту же секунду, как я слышу голос брата.
– Сэмми, – выдыхаю я с облегчением. Кажется, прошла целая вечность с нашего последнего разговора, а сейчас он нужен мне как никогда.
– Что случилось? – спрашивает он, и все его отцовские инстинкты включаются ровно по расписанию, как всегда.
И меня ломает.
Мой брат этого не заслужил. Он и так слишком многое пережил – начиная с матери, которая была слишком юной, когда родила его, и отца, ушедшего еще до его рождения.
Он любит меня, я люблю его, и я бесконечно благодарна за то, что росла рядом с ним. Но я все равно это ненавижу.
Ненавижу, что я – его проблема.
Когда я наконец позволю ему жить своей жизнью и перестану заставлять волноваться о младшей сестре, которая, кажется, не умеет заботиться о себе?
Слезы текут по щекам, не находя конца, и я срываюсь.
– Мэдди. Поговори со мной. – Он никогда не называет меня по имени, и от этого я рыдаю еще сильнее, понимая, что расстраиваю его. – Ты снова поранилась?
Не так, как он думает.
Он этого не ожидает. И это сломает его тоже.
Почему мы не можем просто жить спокойно? Это из-за меня?
Конечно из-за тебя.
– Пит, – всхлипываю я.
На том конце повисает оглушительная тишина, и я могу лишь догадываться, что творится у него в голове.
– Черт возьми, – бормочет он, и я слышу, как он начинает двигаться. – Подожди секунду, хорошо? Не вешай трубку.
Я слышу, как закрывается дверь, приглушенные голоса, а затем брат снова говорит:
– Ты на громкой связи. Мы с Грейс здесь. Расскажи, что произошло, принцесса.
Его голос звучит мягче – наверное, жена его немного успокоила.
Я шмыгаю носом.
– А где Лайла?
– Она на дне рождения у подруги, – отвечает Грейс. – Ты в порядке, милая?
Мы еще не закончили, Мэдди. Ты моя дочь, и в этот раз я тебя не отпущу.
Жестокие слова отца сжимают грудь и заставляют меня говорить.
Я рассказываю, как он ждал меня возле бара Моники, как какое-то время следил за мной. Говорю, что он не был агрессивным, но настаивал на общении, даже когда я ясно сказала, что не хочу этого.
На протяжении всего рассказа я физически ощущаю кипящую ярость брата по телефону. В основном говорит Грейс, и я понимаю – потому что он буквально сходит с ума.
– Он тебе угрожал? – наконец спрашивает Сэмми, и в каждом слове сквозит яд.
– Не напрямую. Но я думаю, он снова попытается со мной связаться, хотя я сказала, что не хочу.
– Ты чувствуешь угрозу для жизни?
– Нет.
И правда, нет. Судя по тому, что рассказывал Джеймс, подозреваю, что у отца за эти годы было несколько неприятных столкновений с законом. Это объясняет, почему он ушел в тот день, приняв Джеймса за полицейского, и почему побледнел, когда я пригрозила обратиться в органы.
– Он сказал, что теперь готов быть мне отцом, – добавляю я.
Сэмми фыркает, но без тени юмора.
– Этот ублюдок.
– Хочешь какое-то время пожить у нас в Уорлингтоне? – предлагает Грейс, как я и ожидала.
– Нет. Я правда здесь в порядке.
Последнее, чего я хочу, – снова влезать в их жизнь, когда они наконец-то избавились от необходимости со мной возиться. И потом, я ведь не чувствую себя здесь небезопасно. Да, прошлой ночью меня потрясло, но я искренне не думаю, что Пит что-то со мной сделает. Сэмми сам когда-то говорил: он только лает, но не кусается. Он помнит его лучше меня.
– Я не хочу, чтобы ты была одна, – твердо говорит брат.
– Я не одна. Здесь мои друзья, я вижу их каждый день. – Это не совсем правда, но мы действительно общаемся каждый день. И я часто виделась с Джеймсом, хотя, наверное, с этим покончено. – Я правда в порядке. Я просто хотела, чтобы ты знал: я его видела, и он хочет возобновить отношения – на что я не согласна. Тебе не о чем волноваться.
– Мы всегда будем за тебя волноваться, принцесса.
Его слова одновременно согревают сердце и заставляют чувствовать себя отвратительно.
– Я доверяю твоему решению, ладно? Но если он снова с тобой заговорит, ты возвращаешься домой.
– Нет, – отвечаю я. – Я самостоятельная женщина, у меня есть работа, Сэмми, и будущее, которое я хочу строить здесь. Я не побегу домой только потому, что какой-то неудачник не понимает намеков. Он не будет решать, что мне делать со своей жизнью. Если он появится снова, разберется закон.
На линии тишина, пока Грейс не говорит, и в ее голосе отчетливо слышна улыбка:
– Ну, ты ее слышал.
Брат вздыхает. Я его не вижу, но знаю – он проводит татуированной рукой по лицу. Драматик.
– Ладно. Но ты будешь писать мне каждый день после пробуждения и прямо перед сном. Без обсуждений.
Я улыбаюсь его гиперопеке. Он никогда не изменится, и я люблю его за это. Бедной Лайле предстоит веселая жизнь.
– Хорошо, пап.
Он ворчит:
– Я серьезно.
– Я тоже.
– Ладно, вы двое, – Грейс перехватывает телефон. – Пит всегда был безобидным, но мы не видели его много лет. Нельзя знать наверняка, не стал ли он… опасным.
Я не говорю им о том, что отец рассказал мне про Сэмми – что, когда он пытался выйти на него, чтобы увидеться со мной, брат ему отказал. Я понятия не имею, когда это было и что там произошло, но выяснять это сейчас, да еще и по телефону, я не хочу. За последние сутки у меня и так было достаточно драмы, чтобы хватило на пару десятилетий вперед, большое спасибо.
– Я понимаю, – уступаю я. – Но правда, со мной все в порядке.
– Ты была одна, когда он подстерег тебя на парковке? – спрашивает брат.
Жар поднимается к щекам, и я рада, что они не видят моего лица.
– Нет, я была с другом. Он сфотографировал его машину и номер.
Я знаю Сэмми как свои пять пальцев и слишком хорошо понимаю, что он вцепился в это «он», будто от него зависит вся жизнь.
– Правильно сделал, – говорит он.
Я прочищаю горло, чтобы скрыть смущение.
– Я позвоню, если что-то еще случится.
– Хорошо, милая. Спасибо, что сразу нам сказала, – говорит Грейс, и сейчас мне больше всего на свете хочется ее обнять. В детстве она обнимала меня лучше всех, и я безумно по этому скучаю.
– Мы тебя любим, – говорит Сэмми. – Пожалуйста, пиши мне, если что-то произойдет, и помни, что тебе здесь всегда рады, хорошо?
Вместо утешения его слова заставляют меня чувствовать себя еще более виноватой. Он хочет, чтобы я вернулась домой, а я не хочу снова влезать в их жизнь.
Тяни – отпускай, тяни – отпускай, пока веревка не порвется пополам.
– Я вас люблю. Поцелуй Лайлу за меня.
– Обязательно. Пока, принцесса.
Когда мы кладем трубку, внезапная тишина в квартире впервые накрывает меня с головой. Я не боюсь за свою жизнь из-за того, что отец снова хочет со мной связаться, но я понимаю: я больше не хочу быть одна.
До сегодняшнего дня у меня никогда не было проблем с одиночеством. Да, я люблю своих друзей, но время для себя всегда было в приоритете.
А теперь…
Теперь мне хочется разделить часть этого времени с кем-то еще. С тем, рядом с кем я могу быть собой – со всеми своими некрасивыми сторонами.
Не задумываясь о последствиях, я снова открываю нашу переписку.
Я: Как думаешь, голеностоп выдержит поход?
Телефон вибрирует с его ответом всего через минуту.
Джеймс: Легкий и короткий – да. А почему спрашиваешь?
Я: Соскучилась по природе и хочу проверить ногу
Джеймс: Я знаю пару хороших мест. Могу скинуть локацию, если хочешь.
Вспомнив описание его профиля в приложении для знакомств, я собираю все свое мужество и отвечаю.
Я: А что если ты пойдешь со мной?
Проходит минута. Потом вторая. Индикатор набора появляется и исчезает дважды, прежде чем приходит его односложный ответ.
Джеймс: Когда?
Я: Завтра утром?
Еще одна бесконечная пауза.
Джеймс: Я заеду за тобой в девять утра




























