Текст книги "В темном уголке сердца (ЛП)"
Автор книги: Кони Лисина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
Кладя первый омлет на тарелку, я чувствую, как желудок сжимается при воспоминании о сегодняшнем утре с Джеймсом и о прошлой ночи. Но что бы мы ни делали и ни говорили, реальность такова, что…
– Нет, Ли, у меня нет парня. А у тебя?
– Папа говорит, что мне нельзя встречаться, пока мне не исполнится тридцать, – заявляет она таким будничным тоном, что я не могу не запрокинуть голову от смеха. Очень похоже на моего брата.
Выливая на сковороду вторую порцию взбитых яиц, я говорю:
– Твой папа немного драматизирует.
– Мама так и говорит.
Мои губы дергаются в улыбке.
Мы не сомневаемся, что Сэмми живет и дышит нами, и любим его за это, но ему бы стоило немного расслабиться. Или сильно.
Когда ужин готов, я беру обе тарелки и сажусь на диван рядом с племянницей. Она убирает мой телефон, нетерпеливо облизывая губы, пока я ставлю перед ней омлет.
Мы едим молча, по телевизору идет мультфильм про принцесс, который мы смотрели вместе миллион раз, и вдруг Лайла выдает тем самым внезапным образом, который позволителен только детям:
– Папа сказал, что тебе грустно из-за того, что ты больше не танцуешь.
Еда переворачивается у меня в желудке.
– Он так сказал?
Меня это не задевает, потому что это правда. Лайла, наверное, спросила, а он не захотел врать дочери. Я могу это уважать.
Она кивает, доедая последний кусочек.
– Тебе можно грустить, Мэддси. Мама говорит, что плакать – это нормально, потому что значит, что нам что-то очень важно. Заботиться о чем-то – это хорошо.
Кто бы мог подумать, что эта ночевка превратится в сеанс рыданий с моей одиннадцатилетней племянницей? Только не я.
Я улыбаюсь ей неровной улыбкой.
– Твоя мама права. И да, мне было грустно, но сейчас мне уже лучше.
– Это хорошо.
Она тянется за стаканом воды, который я принесла ей раньше, делает глоток и предлагает:
– Если тебе снова станет грустно, ты можешь почитать одну из маминых книг.
Любить ее сильнее просто невозможно – сердце бы не выдержало. Она такая чуткая, такой драгоценный дар, настоящий ангел. Меня не перестает поражать, насколько она мудра не по годам. Ее эмпатии нет предела, и я ею восхищаюсь.
– Отличная идея, – говорю я. – Ты все еще читаешь ее книги?
Я знаю, что брат с Грейс часто читали их ей, когда она была младше, но не уверена, как у них с этим сейчас, когда я уже съехала.
Она тут же кивает.
– Да, я их люблю. Моя любимая – про моих дедушек.
Пересказ истории усыновления Грейс занимает особое место и в моем сердце.
– А ты знала, что она написала эту книгу для меня?
Глаза Лайлы расширяются.
– Да ладно.
– Ага.
Грейс написала свою книгу об усыновлении вскоре после того, как я в детстве начала ходить к психологу, чтобы показать мне, что я не одна и что она понимает, через что я прохожу. Это была ее первая книга в жанре библиотерапии, и я помню, как она говорила, что этот новый поворот в карьере ощущается правильным. Настолько, что с тех пор она и не переставала писать такие книги.
И так же, как ее истории изменили мою жизнь и повлияли на Лайлу, я уверена, они достигли множества других детей, которым это было нужно.
После ужина племянница кладет голову мне на колени, а мои пальцы перебирают ее светлые волосы.
– Наверное, логично, что это моя любимая книга, – тихо говорит она, – потому что ты мой самый любимый человек, Мэддси.
Не плачь, не плачь, не плачь.
– Ты тоже мой самый любимый человек.
Я легонько тыкаю ее в нос и получаю в ответ хихиканье.
– Ты думала о том, чтобы, когда вырастешь, писать книги, как мама?
Она поджимает губы, раздумывая.
– Не знаю. Мне вроде не очень нравится писать, но я хочу помогать людям, как она.
Она впервые говорит мне об этом, и мне становится интересно.
– Людям вообще?
Она пожимает плечами.
– Пока не знаю. Но, наверное, детям.
Она тыкает меня в живот.
– Как та женщина помогла тебе.
Для Лайлы не секрет, что я ходила к психологу. Со временем, когда она подросла, ей стало любопытно. Брат сказал ей, что, когда я была ребенком, бабушка заболела и не могла обо мне заботиться, а папы не стало. Потом Грейс спокойно объяснила ей, что такое терапия и зачем она мне была нужна.
Вместо того чтобы счесть это странным или пугающим, Лайла засыпала меня вопросами о том, каково это – рассказывать все свои секреты незнакомцу и как человек, который тебя не знает, может так сильно помочь. Ее это всегда завораживало.
– Помогать людям, особенно детям, – работа для очень особенных людей. А раз ты самый особенный человек, которого я знаю, я уверена, у тебя это отлично получится и ты многое изменишь, – говорю я, продолжая гладить ее по волосам.
Она смотрит на меня большими, любопытными глазами.
– Ты правда так думаешь?
И с полной уверенностью я отвечаю:
– Я это знаю, Ли. Ты умная и у тебя огромное сердце – ты можешь все, что задумаешь. Никогда в этом не сомневайся.
Позже тем же вечером, когда она тихонько сопит у меня на коленях, а на фоне все еще идет мультфильм, я решаю набраться смелости Лайлы и беру телефон. Потому что есть кое-что, что я мечтала сделать весь день, и больше ждать не могу.
Я: Я соврала. Я не хочу быть с тобой только одну ночь.
Его ответ приходит почти сразу.
Джеймс: Похоже, мы оба ужасные лжецы.
Глава 28
Мэдди
По какой-то причине, которую я до сих пор не могу понять, в следующую пятницу вечером я оказываюсь не на смене в пабе Моники, как изначально планировала, а на роскошном гала-вечере в театре.
Гала-вечере, устроенном Балетом Норкасла.
Если бы меня ущипнули, я, наверное, даже не почувствовала бы.
В темно-синем платье в пол, которое облегает меня во всех нужных местах – по словам Джеймса, не моим, – и в бежевых туфлях на невысоком каблуке (потому что моя лодыжка все еще не самая крутая стерва в городе), можно было бы подумать, что я отлично вписываюсь, но…
Наверное, не совсем.
На чьем бы лице ни задерживался мой взгляд, на каком бы платье или дорогом костюме, в некоторых из этих людей есть что-то такое, что просто…
Мне неприятно это признавать, правда, но от них у меня странное чувство.
Вот.
Это сложно объяснить. Такое уже случалось однажды, в старшей школе, когда мои подруги влюбились в новенькую – девушку из Чикаго – и возвели ее на какой-то пьедестал. Поначалу я, конечно, была дружелюбна, но что-то в ней вызывало у меня странное ощущение. Ничего конкретного – она была смешной и очень милой со всеми, – но это ощущение никуда не девалось. Когда я сказала об этом, подруги решили, что я сошла с ума – и просто ревную, – так что в итоге я отмахнулась от этого.
Через два месяца мы узнали, что она оскорбляла каждую девушку в нашем классе в своих закрытых аккаунтах в соцсетях. Такие дела.
Теперь, стоя перед зеркалом в ванной и моя руки, я всерьез задумываюсь, не схожу ли я просто с ума. Я приняла приглашение Кайла сегодня вечером, потому что почувствовала себя достаточно готовой двигаться дальше, и пообещала себе быть открытой и держать грустные мысли подальше.
То, что меня снова накрывают эти странные ощущения, стало сюрпризом.
– Ты видела ее платье сегодня?
– Перья – это вообще-то прошлый год. Кто-то явно не в курсе.
Пара женских смешков раздается в туалете, когда я смываю мыло с рук, и через секунду в отражении зеркала две девушки посылают мне улыбку. Я улыбаюсь в ответ исключительно потому, что меня так воспитали.
Одна из них – брюнетка – останавливается в паре шагов от меня, пока вторая – рыжая – исчезает в кабинке. Брюнетка достает из сумочки красную помаду и начинает подкрашивать губы, разговаривая с подругой так, будто та стоит рядом, а не писает за закрытой дверью.
– Не всем дано быть грациозными и на сцене, и вне ее, – бросает она настолько будничным тоном, что мне требуется секунда, чтобы понять: это не комплимент.
Рыжая хихикает.
– Да она и на сцене-то не особо грациозна.
Наверное, они знают, что я здесь чужая, раз позволяют себе сплетничать прямо при мне, думаю я, вытирая руки бумажным полотенцем.
– Я слышала, она ни с кем не спала уже два года.
Ладно. Пора уходить.
Я не говорю ни слова и выхожу из ванной, оставляя этих девушек позади. Что это вообще было? Так все ведут себя за кулисами?
Все это – сплошная видимость.
И все же находиться среди людей, которые должны были быть моими коллегами и преподавателями, ощущается как один из тех странных снов, после которых просыпаешься совершенно дезориентированной.
Сегодня Балет Норкасла проводит благотворительный вечер в пользу детской больницы, и Кайл захотел, чтобы я пошла с ним. Сначала я сомневалась, но Джеймс уговорил меня рискнуть и посмотреть, что я почувствую.
– Ты просто хочешь увидеть меня в красивом платье, – поддразнила я его.
Он усмехнулся, его сильные руки притянули меня за бедра, будто магнитом.
– Нет, я хочу, чтобы ты хорошо провела время с другом. А то, что ты потом вернешься ко мне и я трахну тебя в этом платье, – просто приятный бонус.
А потом он наглядно показал, как сильно я ему нужна, в платье или без.
Это было два дня назад, и с тех пор, как моя семья уехала после визита, мы с Джеймсом видимся каждый день. Он забирает меня с работы ежедневно – либо отвозит домой, либо мы остаемся у него на ночь.
Слова Грейс о нашей разнице в возрасте и ожиданиях от будущего маячат где-то на фоне с того момента, как она это сказала, но мне не хватает смелости поднять эту тему.
Впрочем, сейчас в этом и нет необходимости. Мы просто развлекаемся. Это несерьезно. Не стоит все усложнять тяжелыми разговорами, когда я даже не знаю, не проснется ли он завтра от этого странного наваждения и не решит ли, что ему лучше быть с кем-то ближе к своему возрасту. С кем-то стабильным. С той, у кого уже все разложено по полочкам и на счету сумасшедшие сбережения.
Я отбрасываю эти мысли, когда Кайл знакомит меня с парой своих коллег – двумя женщинами, которые, кажется, не намного старше нас, – и мы болтаем с ними, пока не начинается сам ужин и сбор средств.
– Ты хорошо проводишь время? – спрашивает Кайл после того, как подают десерт.
Это какой-то изысканный шоколадный мусс с нотками апельсина, и, клянусь, у меня только что случился оргазм во рту.
Джеймс будет не в восторге – он заявил на них всех свои права.
Я киваю, хотя странное ощущение до конца так и не исчезло.
– Спасибо, что взял меня с собой.
Кайл неловко улыбается и ерзает на стуле. Я знаю, что он скажет, еще до того, как он открывает рот.
– Я не был уверен, не ошибся ли вообще, приглашая тебя на этот гала-вечер, – признается он, глядя в свой мусс. – Я не хотел, чтобы ты подумала, будто я хвастаюсь всем этим, чтобы тебе стало плохо.
От этого у меня теплеет на душе.
– Кайл, нет. Я знаю, что ты никогда бы так не поступил.
Я кладу руку ему на крепкое плечо и слегка сжимаю.
– И вообще-то я могла отказаться. Я правда рада за тебя. Я горжусь тобой за то, что ты прошел прослушивание, и с нетерпением жду рождественского спектакля.
Балет Норкасла всегда ставит самые волшебные постановки к праздникам, и мне достаточно просто представить Кайла на той сцене, чтобы почувствовать себя гордой мамой.
На этот раз его улыбка доходит до глаз.
– Ты лучшая. Надеюсь, ты это знаешь.
Когда официальная часть вечера заканчивается, выходит диджей, и зал превращается в танцпол. Кайл продолжает общаться со всеми подряд, в своем привычном амплуа светского мотылька, а я держусь рядом с ним, потому что здесь я буквально никого не знаю.
Оглядывая зал, я замечаю девушек из ванной, оживленно болтающих с женщиной в коротком платье из черных перьев.
Хм.
Меня отвлекает вибрация телефона в клатче. На губах сама собой появляется маленькая улыбка – я точно знаю, кто это.
Джеймс: Ты хорошо проводишь время?
Он сам хотел, чтобы я пришла сегодня, даже подбадривал меня. И все же в его глазах невозможно было не заметить тревогу, будто я могу сорваться и снова рухнуть в эту яму саморазрушения.
Я: Да. Еда была потрясающей, и Кайл тут отлично вписывается
Джеймс: Рад это слышать, детка
Каждый раз, когда он меня так называет, по коже бегут мурашки. Никогда бы не подумала, что мне понравится такое обращение, но от него оно звучит невероятно сексуально.
Следующее сообщение – фотография Шэдоу и Мист, свернувшихся у него на ногах, пока он смотрит телевизор.
Я: У вас там так уютно. Я тоже хочу быть с вами:(
Джеймс: Скажи слово и я за тобой приеду
Сердце подпрыгивает от его предложения. Он всегда такой рыцарственный? Не то чтобы я когда-нибудь жаловалась.
Я: Я могу взять такси. Не переживай за меня.
Джеймс: Невозможно
Наверное, мне стоило бы считать его заботу чрезмерной, но вместо этого она согревает и дает ощущение безопасности. Мне приятно знать, что он обо мне заботится. Что он готов сделать лишнее, лишь бы убедиться, что со мной все в порядке.
Я уже собираюсь ему ответить, когда Кайл толкает меня локтем, и я резко поднимаю голову – ровно в тот момент, когда оказываюсь лицом к лицу с Сюзанной Аллард.
Черт возьми.
– Мэдди, хочу познакомить тебя с одной из моих наставниц – Сюзанной Аллард. Сюзанна, это Мэддисон Стивенс, – говорит Кайл так, будто только что не перевернул мой мир с ног на голову.
– Очень приятно познакомиться, мэм.
Мой голос звучит куда ровнее, чем я могла бы мечтать, и рука тоже не дрожит, когда я протягиваю ее для рукопожатия.
Ее улыбка дружелюбная, теплая – и она мгновенно меня успокаивает.
– Взаимно, Мэдди. Можно я буду называть тебя Мэдди? Я так много о тебе слышала.
Мне требуется невероятное усилие, чтобы не уставиться на нее с разинутым ртом.
– Правда?
Этого не может быть. Неужели та самая Сюзанна Аллард, одна из лучших хореографов в чертовых Соединенных Штатах, слышала обо мне? Это ведь просто вежливый оборот, да?
– Именно, – подтверждает она, ласково касаясь руки Кайла. – Кайл много рассказывал о вашем времени в балетной школе. Если не ошибаюсь, речь шла о травме лодыжки?
Я бросаю быстрый взгляд на друга, а он отвечает мне самой ехидной ухмылкой, известной человечеству. Я не знаю, хочется мне его обнять или убить. Возможно, и то и другое.
Я прочищаю горло. Один раз мне уже повезло найти голос перед этой женщиной, когда я представилась, так что теперь я молюсь о втором чуде.
– Да. – Отлично, не дрожит. Я проверяю руки и продолжаю: – Я, вообще-то, собиралась проходить прослушивание в Балет Норкасла, но получила травму за несколько дней до него.
Ее лицо – настоящее воплощение ужаса.
– Ох, бедняжка. Надеюсь, сейчас это не доставляет тебе особых проблем. Как проходит восстановление?
– Я уже закончила физиотерапию, и, к счастью, операция не понадобилась.
Щеки теплеют, но, кажется, она этого не замечает.
– И врач у меня был самый лучший.
Даже лучше, чем вы можете представить.
– Рада это слышать, Мэдди. Ты уже можешь снова танцевать?
Я сияю. Если бы кто-то сказал мне две недели назад, что я буду радоваться такому вопросу, я бы ни за что не поверила.
– Недавно я начала работать преподавателем танца в одной местной студии, и пока лодыжка меня не беспокоит.
Да, вот так. Хотите верьте, хотите нет – я сама с трудом верю, – но меня взяли сразу после собеседования в понедельник. Пока я провела всего два занятия в этой небольшой школе в паре кварталов от моей квартиры, но мне очень нравится. Очень. Девочкам шесть – семь лет, и они просто чудо.
Моя начальница – русская женщина лет сорока с небольшим – один из самых приятных людей, которых я когда-либо встречала. Она предложила мне взять одну из ее групп, чтобы посмотреть, как я вольюсь в ритм занятий, и пока что я в полном восторге.
Если именно таким должен быть мой путь, пока я окончательно восстанавливаюсь, я совсем не против.
– Это замечательно, дорогая. Но, конечно, ты бы хотела заниматься чем-то чуть более… – Сюзанна хмурится, между аккуратно выщипанными бровями появляется складка. – Как бы это сказать… значимым в плане карьеры, не так ли?
Я замираю.
Значимым?
Значимым.
Она что… Она сейчас говорит, что преподавать балет детям – в самом подходящем возрасте для начала танцевальной карьеры – это что-то несущественное?
Кайл рядом со мной напрягается, будто прекрасно понимает, что сейчас происходит у меня в голове.
Я моргаю раз, другой, потому что не могу поверить, что эти слова вышли из уст человека, который сам преподает. Да, она работает в одной из самых престижных балетных компаний страны – а может, и мира, – но она все равно преподаватель.
Если я вообще когда-то осмелилась мечтать о карьере в балете, то лишь потому, что кто-то решил заняться, по всей видимости, «незначимым» делом и стать преподавателем балета. Грейс. Именно она.
Она была моей первой преподавательницей балета, когда мне было четыре, и единственная причина, по которой она не стала профессиональной балериной, – в том, что она этого не захотела. Ее путь должен был пойти в другом направлении, и, как автор бестселлеров для детей, я бы сказала, что все сложилось более чем удачно.
Может, мой собственный путь с самого начала и должен был идти в противоположную сторону.
Я слишком ошеломлена, чтобы что-то сказать. И мне больно – больно от того, что человек, которого я так высоко ценила, оказался таким… таким… чертовски классово высокомерным.
Сказать ничего не успеваю, потому что она продолжает, совершенно не осознавая, насколько невежественно только что прозвучала:
– Мы, кстати, проводим открытое прослушивание зимой. Тебе стоит подумать о том, чтобы прийти.
Она подмигивает мне с таким видом, будто мы с ней в сговоре, и мое предательское сердце подпрыгивает.
– Открытое прослушивание? – переспрашиваю я. – Разве прослушивания не только по приглашениям?
– Обычно да, но в этом году мы хотим поэкспериментировать, – отвечает она. – Оно будет открыто всего три дня, так что следи за объявлениями. Думаю, информация есть на нашем сайте, или Кайл тебе напомнит.
– Конечно, – сияет он, будто это предложение сделали ему самому.
– Спасибо. Я подумаю, – говорю я, все еще ошарашенная, все еще без дыхания, все еще растерянная и все еще злая.
Вселенная сейчас издевается надо мной?
Она дарит мне еще одну улыбку – ту, которую я больше не считаю доброй. Не после того комментария.
– Было очень приятно познакомиться, Мэдди. Увидимся в понедельник, Кайл. Развлекайтесь.
Если честно, я не помню, чтобы попрощалась с ней в ответ. Зато я помню, как Кайл повернулся ко мне с огромными, сияющими глазами и беззвучно закричал.
– Мэдди! – прошептал он. – Это же невероятно. Боже мой. Ты собираешься это сделать?
Я знаю, Джеймс говорил, что мне не стоит пробовать силы в профессиональном балете как минимум год, но вдруг…
– Я подумаю, – решаю я.
Его лицо вытягивается, и я смеюсь, обвивая руку вокруг его локтя.
– Пойдем. Ты еще не познакомил меня со всеми подряд и их мамами.
Когда Джеймс забирает меня через час, я не упоминаю ни Сюзанну Аллард, ни прослушивание. Не говорю о том странном комментарии, о том, как паршиво он заставил меня себя почувствовать, и о том, насколько я сейчас растеряна в вопросах собственного будущего.
А что, если я возвела Балет Норкасла на пьедестал точно так же, как мои школьные подруги – ту новенькую?
Что, если это всего лишь учреждение, набитое классовым высокомерием и раздутыми эго?
Это точно не та среда, в которой я хочу быть. И уж тем более работать.
Но Кайл ведь не такой, так что, возможно, я просто перегибаю. Может, это всего лишь одно плохое яблоко. Или два. Или три.
Да и возможность прослушивания зимой кажется нереальной. К тому же я уже знаю, каким был бы ответ Джеймса, если бы я об этом заговорила.
Я скажу ему… когда-нибудь.
Только не сегодня.
Глава 29
Джеймс
Этого не должно было случиться. Ничего из этого. Никогда.
Это должно было остаться всего лишь нелепой ошибкой, неудачным сбоем, туманом, который рассеивается, не успев сгуститься.
Но вопреки моей воле все превратилось в способ разрядки, в попытку снять напряжение, копившееся между нами. В разовую связь, которая не должна была значить ничего. Ни для кого из нас. Для меня – точно.
Двенадцать лет назад я пообещал себе больше никогда не опускать стены.
Двенадцать лет назад, когда меня заставили собирать себя заново с самого фундамента, я дал клятву никого не впускать, пока не исцелюсь. А исцелился ли я?
Любовь и отношения никогда не были для меня в приоритете. Старший брат и бывшая девушка позаботились о том, чтобы так и оставалось.
Годами родители пытались вразумить меня – вероятно, ради мира в семье. Они подталкивали меня к терапии, и какое-то время она помогала, но я упрямо считал, что дальше справлюсь сам. Я ошибался.
Возможно, мне стоит повзрослеть и все-таки записаться на сеанс. Потому что Мэдди…
Черт. Опять.
Я не могу перестать думать о ней, даже когда твержу себе, что все это закончится лишь разбитым сердцем.
Хуже всего то, что я не хочу переставать ее видеть, целовать, дарить ей удовольствие, слышать этот смех, который сводит меня с ума.
И каждый раз, когда я убеждаю себя, что все – вот сегодня все полетит к черту, этого не происходит.
Я не понимаю, чему больше рад – облегчению или разочарованию.
В довершение этого бардака, в который в последнее время превратилась моя жизнь, Эндрю снова написал мне вчера вечером, попросил встретиться. Я не ответил.
Голова вот-вот взорвется. Мне нужно ненадолго уехать, сбежать от этого города, от этой вечной головной боли – пусть даже всего на пару дней. Но по какой-то причине каждый раз, когда я думаю о том, что не увижу ее, внизу живота оседает тяжелый ком.
Я пообещал Мэдди, что не оставлю ее, и хотя поездка на выходные в мой домик у озера не означает, что я ее бросаю, я совсем не хочу ехать один. Совсем. И это проблема – самая большая из всех, что у меня когда-либо были. Потому что за все свои тридцать один год я ни разу не чувствовал потребности быть с кем-то.
Когда растешь со старшим братом, которому на тебя плевать, ты учишься быть самостоятельным, если хочешь выжить. Эти привычки перешли со мной во взрослую жизнь, и мама всегда говорила, что это хорошо: значит, я не буду влезать в токсичные отношения или дружбу. Мне хватает самого себя, мне хорошо, я целый и самодостаточный, и все же…
Мои мысли прерывает знакомая шатенка, идущая к машине. Она улыбается – и туман в голове рассеивается в одно мгновение.
Меня должно настораживать, что она имеет надо мной такую власть после десяти лет, в течение которых я выстраивал защиту вокруг сердца.
– Полагаю, сегодня все прошло хорошо с девочками? – спрашиваю я, выезжая с парковки у нового места работы Мэдди. Она все еще берет смены в пабе Моники, но сегодня вечером она только моя, и я собираюсь дать ей понять, как сильно скучал.
– Я думала, эта работа мне не понравится, но вот мы здесь, – признается она, и счастье светится у нее на лице. – Мы уже обсуждаем, чтобы после этого месяца удвоить мои часы.
Гордость разливается по груди.
– Я знал, что тебе понравится. А как ты смотришь на возвращение к танцам?
Одной рукой я держу руль, другой кладу ладонь ей на бедро, и через мгновение ее пальцы переплетаются с моими.
– Странно. Я думала, будет горько-сладко, но… – она пожимает плечами. – Я настроена оптимистично. Думаю, преподавание пойдет мне на пользу, даже если это не совсем то, что я представляла сразу после балетной школы.
– Твоя лодыжка полностью восстановится, – не раздумывая, я подношу ее костяшки к губам. – Прости, что это занимает больше времени, чем тебе хотелось, но я горжусь всем, чего ты добиваешься.
Восхищение распускается в груди и цепляется за сердце каждый раз, когда я на нее смотрю. В жизни я восхищался разве что родителями и парой футболистов. И уж точно никогда – кем-то настолько моложе меня.
Нежный румянец заливает ее щеки.
– Ты очень мне помогаешь, – почти смущенно говорит она. – Ты дал мне смелость и тот толчок, который был нужен.
– Это все ты, Мэдди. В тебе это всегда было.
– Да, но ты помог мне это вытащить, – настаивает она, и я не буду врать: это наполняет меня мощным приливом уверенности.
После травмы я бросил колледж и никогда не думал, что вернусь. Я не видел смысла в жизни, не мог найти цель, а потом брат сжег и то, что осталось. Месяцами я валял дурака в доме родителей, жалел себя и заглушал тоску выпивкой, пока отец наконец не сорвался.
Он дал мне неделю, чтобы привести себя в порядок, иначе я буду спать на улице.
И я привел. Я взял себя в руки.
Когда мы подъезжаем к ее дому, я жду в машине, пока она собирается, стараясь не думать обо всем, что сейчас происходит в моей жизни. Не выходит.
Я понимаю, что это безумие, в ту же секунду, как мне приходит эта мысль. Она никогда не согласится, да и спрашивать мне не следует. У меня нет на это права, когда мы всего лишь две растерянные души, идущие рука об руку в темноте и игнорирующие, куда мы идем. И, возможно, игнорирующие то, чего на самом деле хотим.
– Я вернулась, – говорит она, как всегда улыбаясь, ослепительно и чертовски красиво. Я почти говорю ей. Почти.
Но затем она сокращает расстояние между нами и громко целует меня в щеку. Когда я не реагирую, она тыкает меня в руку и смотрит теми самыми оленьими глазами, которым я не в силах сопротивляться, и прежде чем успеваю понять, что делаю, слова вырываются сами.
– Хочешь поехать со мной в мой домик у озера на этих выходных?
Она удивленно моргает. Нас уже двое.
– Ч-Что? – запинается она, явно ошарашенная не меньше меня самого тем, что я вообще это предложил.
И все же я киваю, потому что я, видимо, мазохист.
– Это всего в паре часов езды, – говорю я так, будто это вообще веская причина хотя бы задуматься об этом.
Ее пронзительное молчание издевается надо мной. Легкая атмосфера в машине меняется, и тяжесть ее несказанных слов ложится мне на плечи.
– Джеймс… – начинает она неуверенно.
Я сглатываю ком в горле, готовясь извиниться за то, что снова перешел черту.
– Мне кажется… мне кажется, нам нужно поговорить.
Черт возьми.
Несмотря на внезапный ледяной холод, разливающийся по телу, я все равно киваю.
– Ладно.
Она поворачивается на пассажирском сиденье так, чтобы смотреть на меня.
– Что мы вообще делаем?
Если это не вопрос века, то я не знаю, что тогда.
– А чего ты хочешь, чтобы мы делали? – спрашиваю я. Мне не хватает смелости дать ей настоящий ответ.
Мэдди не отвечает сразу. А когда отвечает, говорит последнее, чего я ожидал услышать.
– Я хочу, чтобы ты предупреждал меня, прежде чем уйдешь.
Воздух со свистом вырывается из моих легких.
– Почему ты думаешь, что я вообще могу уйти?
Боль, мелькнувшая в ее глазах, обычно заставила бы меня захотеть сломать челюсть тому ублюдку, который ее туда посадил. Только вот на этот раз этим ублюдком могу быть я сам.
Она слегка пожимает плечами, будто все это на самом деле не так уж важно.
– Все уходят. Рано или поздно. Просто… просто не делай это жестоко. Пожалуйста.
Мое сердце рассыпается вдребезги. Мой собственный ремень безопасности отстегивается, и, прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я уже держу ее лицо в ладонях, глядя ей в глаза. И этого все равно недостаточно.
– Послушай меня. Кем бы ты ни хотела, чтобы мы были, я никогда, никогда не уйду. Мы уже говорили об этом. Один раз я сорвался, и больше этого не повторится. Я не хочу причинить тебе боль. Это последнее, что я когда-либо сделал бы.
Она судорожно сглатывает.
– Ты не можешь этого обещать.
Я вглядываюсь в ее взгляд и вижу нежную душу, еще не до конца раздавленную несправедливой тяжестью мира. И она никогда не сломается, если я смогу этому помешать.
– Хорошо, – уступаю я. Я слишком хорошо знаю, что люди уходят и все заканчивается. Было бы лицемерием настаивать на обратном. – Я не могу пообещать, что всегда буду рядом. Но могу пообещать, что буду стараться изо всех сил. Я скорее пройду через ад, чем сознательно причиню тебе боль, Мэдди. Скажи, что ты понимаешь.
– А если нет? – шепчет она. – Если ты все-таки причинишь мне боль?
И именно в этот момент до меня доходит: сколько бы обещаний я ни дал и сколько бы слов поддержки ни произнес, этого все равно будет недостаточно. И я понимаю почему. Ее слишком много раз обжигали, чтобы она снова могла слепо кому-то доверять.
Я знаю, каково это. Но сейчас дело не во мне. Сейчас речь о девушке, которая пробралась в мое ледяное сердце и отказывается его отпускать.
И я этого не хочу.
Мой большой палец ласково скользит по мягкой коже ее щеки.
– Слова – это мало. Я знаю. Поэтому позволь мне доказать это. Как твой друг. Или так, как ты захочешь.
Она прижимается к моей ладони, и жесткость в ее взгляде тает.
– Ты этого хочешь? Быть друзьями?
– Ты и сама знаешь, что друзья не доводят друг друга до оргазма, малышка.
У нее перехватывает дыхание, щеки заливает тот самый оттенок красного, который я люблю до безумия.
– Наверное, ты прав.
– Я не уверен, что сейчас хочу отношений, – говорю я прямо, не желая ходить вокруг да около или врать ей.
Но прежде чем я успеваю добавить что-то еще, она говорит:
– Я тоже не хочу. Мне нужно немного пространства, чтобы… разобраться.
Я киваю.
– Я понимаю.
– Но это не значит, что я хочу перестать с тобой видеться, – быстро добавляет она. – Мне с тобой хорошо. Рядом с тобой я чувствую себя комфортно и в безопасности.
В безопасности. Опять это слово. Никто и никогда не говорил мне, что чувствует себя рядом со мной в безопасности.
– Я тоже не хочу переставать с тобой видеться, – понимаю я вслух. Как бы неправильно это ни казалось, ничто не сможет удержать меня подальше от этой девушки. Слишком поздно.
– Хорошо, – она слабо улыбается, и ее глаза начинают светиться. – Ты бы согласился просто… веселиться и, ну, не думать о ярлыках? Я хочу делать то, что кажется правильным. А сейчас правильно – быть с тобой и веселиться с тобой. Без ожиданий.
– Без ожиданий, – повторяю я, словно самую священную мантру.
Я никогда не причинил бы ей боль. Ни в этой жизни, ни в следующей. Но она этого не знает. Она не доверяет словам и обещаниям, которые выглядят полными, но могут оказаться пустыми. Поэтому вместо того чтобы убеждать ее словами, я буду заботиться о ней поступками.
– Так что скажешь? – осмеливаюсь спросить снова. – Поездка к озеру на выходные звучит хорошо?
Ей не нужно отвечать. Я вижу ответ в ее глазах.




























