Текст книги "Красота - страшная сила"
Автор книги: Кэти Агни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
Но мне всегда трудно давалось одиночество. Уже через полчаса я места себе не находила. Господи, какое жалкое зрелище! Вот, сижу перед ящиком, грызу ногти, как какая-нибудь Бриджет Джонс, и то и дело поглядываю на телефон: а ну как кто-то позвонит – ну конечно же, Пит, – вот возьмет и позвонит, и пригласит меня куда-нибудь на вечеринку, все равно куда, я даже готова терпеть его противных друзей. А может, самой позвонить Питу и напомнить, что он хотел встретиться в выходные и поговорить? Уже через час рука моя, сама не знаю как, потянулась к телефону, указательный палец нацелился на клавишу под номером «1» (нужно ли объяснять, чей номер значился первым в моем аппарате). Пришлось провести двухминутную воспитательную беседу с самой собой, и только тогда я, наконец, убрала палец с этой проклятой кнопки и нажала на «двойку».
– Алло.
– Это Лора. Что ты делаешь в выходные?
– Ничего, бездельничаю в основном.
– Можно, я приеду в гости?
– Конечно, деточка, я всегда рада тебя видеть.
Через сорок пять минут я сидела в абердинском ночном поезде. Мысль провести выходные где-нибудь в провинции, в глуши показалась мне вдруг чрезвычайно заманчивой. О чем я раньше думала? Когда человек несчастен и одинок, ему порой хочется укрыться там, где его любят не за что-то особенное, а просто за то, что он есть, любят таким, каков он есть. Для меня это всегда был дом моей бабушки. У нее находила я прибежище и слова утешения и когда я была первоклашкой и учитель наказал меня за болтовню на уроке; и когда я курила в ванной, пуская дым в окно, а мать застукала меня на месте преступления; и даже когда я напилась пьяной на пятидесятилетие отца и наблевала прямо на ботинки директору школы. Всякий раз, когда родители поднимали крик, что я – позор всей семьи, бабушка только смеялась: «Эх, люблю! Огонь-девка, куда вам до нее!»
Звали мою бабушку Мэгги, и она нисколько не походила на типичную английскую бабушку с аккуратным узлом седых волос на голове и очками на носу, которая сидит себе, уютно устроившись кресле-качалке, и вяжет с утра до вечера. Она казалась моложе (по крайней мере, душой) моего отца – собственного сына, послушного и привыкшего во всем соблюдать порядок; она, как и я, не понимала стремления соответствовать навязанным извне, ограниченным представлениям о том, что хорошо, а что плохо. Она постоянно курила ментоловые сигареты, вставляя их в старинный серебряный мундштук с изысканной гравировкой. О да, она была весьма «продвинутой» бабушкой.
Мы встретились на вокзале; на ней был алый плащ, туфли на шпильках, в руках сигарета.
– Ты хорошо выглядишь, поправилась, молодец! – сказала она и поцеловала меня в щеку, оставив ярко-красный отпечаток помады. Известно: если бабушка говорит, что ты «поправилась», можно не сомневаться, что у тебя щеки из-за ушей торчат. И я мысленно поклялась ни разу не притронуться к ее аппетитным домашним лепешкам.
– Итак, – начала бабушка, садясь за руль двухместного спортивного автомобиля «триумф» (я же говорила: она не похожа на обычную бабушку) – выкладывай, что у тебя стряслось… то от тебя ни слуху ни духу аж с мая месяца, а то вдруг свалилась как снег на голову.
– Да нет, ничего особенного… просто соскучилась по любимой бабуленьке, вот и все.
– У тебя джинсы рваные. – Бабушка ткнула пальцем в сторону моих коленок.
– Это специально, бабушка. Сейчас так носят, – объяснила я.
– Боже мой, этого только не хватало!
В машине было холодно. Я продрогла и все куталась в тоненькое пальто. Не сразу поняла, откуда шел холод: бабушкино окно было полностью открыто.
– Бабушка, я замерзаю. Закрой окно, пожалуйста.
– Совсем ты, милая моя, неженкой стала там на юге, – ответила она, смеясь, но стекло все-таки подняла. – Мать сообщила, что ты устроилась на телевидение. Рада за тебя! Говоришь, ничего особенного? А все-таки, что стряслось?
– Да так, мелкие неприятности, – ответила я, глядя в окно.
На северо-востоке Шотландии солнце светит почти каждый день. Абердин можно считать самым солнечным городом Британии, но холодно так, что девчонки могут напрочь отморозить все свои прелести. И вот город остался позади, мы ехали вдоль побережья. На небе ни облачка. Солнце озаряло Грэнайт-сити, и все вокруг сверкало в морозном ноябрьском воздухе. Серо-голубое море переливалось, как сапфир, и белые барашки, дружно подпрыгивали в своем ритуальном танце, наступая на берег бесконечными рядами. Бабушка уверенно вела машину, и улыбка не сходила с ее лица. Она наслаждалась нашей безмолвной близостью, она была счастлива: день выдался прекрасный, и внучка – с ней рядом. Машина неслась со скоростью девяносто миль в час, бабушка мурлыкала гимн «Шотландия отважная» и вовсю дымила сигаретой. Теплая волна покоя охватила и убаюкала меня. Что и говорить, с бабушкой мне всегда было хорошо. Так хорошо я не чувствовала себя даже дома.
– Пит порвал со мной, – проговорила наконец я.
– Вот оно что, – откликнулась бабушка, приподняв подкрашенную бровь. – Ну и что скажешь по этому поводу?
Кто-кто, а она умела заставить меня говорить всю правду, ей стоило только взглянуть на меня вопрошающим взглядом своих светло-голубых глаз.
– Я просто ничего не понимаю. – То есть я хочу сказать, что вовсе не собиралась выходить за него замуж. И в каком-то смысле он даже не нравился мне. Но понимаешь, в то же время я… ну, не знаю… Я думала, он любит меня! Мне и в голову не приходило, что он способен уйти. У меня теперь такое чувство, будто…
– Удар по самолюбию? – подсказала бабушка, улыбаясь.
– Да нет, не в том дело. Хотя… может, так оно и есть.
Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Бабушка похлопала меня по колену.
– Лора, ты красивая, умная, веселая девушка, но это не значит, что ты само совершенство. Во всяком случае для Пита. Ты останешься навсегда только с тем мужчиной, который будет считать, что ты совершенство. Твой дед, например, говорил, что у меня исходит сияние из… в общем, сама знаешь, откуда. Все это глупости, конечно. Все другие мужчины в моей жизни считали меня слишком эксцентричной. А вот в глазах Блэра я была безупречна. Конечно, порой он ужасно меня раздражал. Он, например, не любил бриться и колол меня своей щетиной, когда целовался. Как и твой отец, он не выносил брани. Как только я начинала ругаться, Блэр умолкал и просто со мной не разговаривал, а ругалась я частенько, ведь у нас было трое детей. Я думаю, он был чересчур строг с детьми, как и твой отец. Яблочко от яблоньки недалеко падает. И младший Блэр, дай бог ему здоровья, тоже много взял от отца. Представляешь, я только что получила от него письмо, а в нем фотографию. Там он сфотографировался со своим гуру. Это просто какой-то ужас. Оба в таких длинных белых мантиях. Блэр отрастил огромную бороду и выглядит полным идиотом.
Мы понимающе улыбнулись друг другу. Блэр был моим любимым дядей и любимым бабушкиным сыном, если она, конечно, не кривила душой.
Свернув с шоссе, мы покатили через прелестный портовый городок Стоунхевэн, расположенный к югу от Абердина Затем дорога, петляя вдоль побережья, привела нас к месту, где трасса сначала упирается в море, а потом делает резкий поворот влево; машина затряслась по узенькой и грязной проселочной дороге. Наконец показался Дорик-Коттидж. Открытый всем ветрам дом ютился на склоне холма, цепляясь за скалу, словно чайка во время шторма.
Мэгги Макнотон родилась и выросла в Дорике. Она всегда была своенравна, как северный ветер, гуляющий, где ему вздумается. Иногда мне кажется, что она – неотъемлемая часть этих мест, подобно бакланам, обитающим внизу на скалах. Но так было не всегда. Много лет назад у бабушки был брат-близнец, Нейл. В четырнадцать лет они вместе закончили школу и стали зарабатывать на жизнь. Нейл рыбачил, а Мэгги потрошила пойманную братом рыбу и продавала ее на рынке. Однажды случился сильный шторм, и Нейл не вернулся; тело его так и не нашли. Ему едва исполнилось шестнадцать лет. После гибели брата Мэгги решила уехать из этих мест. В то время она была помолвлена с соседом, которого звали Вилли Макай. «Хороший парень, но не очень башковитый», – вспоминает Мэгги. Когда Вилли послали на войну с немцами, бабушка решила воспользоваться случаем. Однажды утром она вышла из дома с небольшим чемоданом, где лежали самые необходимые вещи, доехала на попутке до Абердина, а затем поездом до Эдинбурга. Бедный Вилли погиб пару недель спустя, к счастью, так и не узнав о случившемся.
В городе бабушка сошлась с компанией студентов, большинство из которых были детьми состоятельных, образованных родителей. Хотя после четырнадцати она нигде не училась и делать, собственно, ничего не умела, бабушка быстро стала своим человеком в художественном колледже; она ходила на лекции, подрабатывала натурщицей, когда будущим гениям нужно было рисовать обнаженку, и вообще была украшением каждого бала, где пила, курила и лихо отплясывала с красавцами-солдатами, приходившими на побывку с фронтов Второй мировой войны. На ее пианино всегда стояло несколько старинных, пожелтевших, черно-белых фотографий, с которых на вас смотрела юная девушка, вылитая Мерилин Монро в молодости: такие же пухлые губки и соблазнительные формы. Она и теперь, когда ей уже за семьдесят, выглядит классно: туфли на высоких каблуках, к которым всегда тщательно подобрана сумка; губы ярко накрашены, пальто сшито по фигуре у хорошего портного; волосы хотя и несколько поредели, но в полном порядке, без седины.
В молодости бабушка и дедушка имели довольно скандальную репутацию. Блэр Макнотон, так звали деда, познакомился с Мэгги в 1943 году, когда учился на втором курсе Эдинбургского университета. Он тогда готовился к экзамену в парке на Принсес-стрит, а она, раздевшись чуть ли не догола, то есть в одном купальном костюме, загорала себе на травке. А надо сказать, в те времена, тем более в Эдинбурге, девушки, способные загорать в одних купальниках, встречались очень редко. Когда они год спустя поженились, моя бабка была уже на шестом месяце. Семья Мэгги была потрясена случившимся и не пускала ее на порог собственного дома до тех пор, пока не родился ребенок. Родители Блэра, люди богобоязненные и добропорядочные, были столь огорчены распущенностью своего сына и его неудачным браком, что лишили его, а также его жену и еще не родившегося ребенка какой-либо поддержки и отказали в наследстве. Без родительской помощи Блэр не смог закончить университет. Как и большинство мужчин в Лотиане, он пошел работать на шахту. Вскоре родились еще два сына. Семья ютилась в крохотной квартирке в доме у пивоваренного завода; потом этот дом снесли, а взамен дали квартиру в железобетонной муниципальной многоэтажке, построенной на окраине разраставшегося города; позже этот район стал известен как героиновая столица Шотландии. Понятно, что апартаменты, в которых им пришлось жить, шикарными не назовешь.
Мой дед, как это нередко случается со многими шахтерами, умер от рака легких, едва ему исполнилось сорок четыре года. Но он успел-таки послать моего отца учиться в университет. Вероятно, больше всего ему хотелось, чтобы и он, и его братья Майкл, и Блэр-младший получили образование и вели достойный образ жизни людей среднего класса. Мне кажется, воплощая эту мечту в жизнь, мой отец несколько переусердствовал, как, впрочем, и его брат Майкл, который скоро превратился в толстого лысеющего бухгалтера. В отличие от них, дядя Блэр в шестидесятые серьезно подсел на кислоту, был изгнан из приличного эдинбургского общества и теперь жил в коммуне хиппи в Гоа, чем объясняются и его длинная борода, и этот гуру на фотографии.
После тридцатилетнего изгнания, которое бабушка провела в сущем аду многоэтажных железобетонных джунглей, родители сжалились над бедной доченькой, и она получила наследство: загородный коттедж в окрестностях Абердина. Чистенький домик с белоснежными стенами прилепился к огромной скале, и вокруг не было ни души. К дому прилегал роскошный сад, спускавшийся прямо к морю. А там гневно плескались о берег холодные волны, но ярость их не в силах была помешать ленивым тюленям часами безмятежно дремать. О, как я любила и этот дом, и бабушку, которая жила в нем, мою самую лучшую на свете бабушку. Вот и сейчас – на целых двое суток, сорок восемь часов, этот дом с его хозяйкой, этой поистине потрясающей пожилой дамой, стал для меня сущим раем.
– Добро пожаловать, наконец ты дома! – торжественно провозгласила бабушка.
В детстве этот дом мне казался волшебным, потому что снаружи он выглядел совсем крошечным, а внутри был просто громадным. Просторные комнаты, старинные гранитные полы и потрясающе красивые камины. И везде было много широких окон с видом на Северное море. На подоконниках лежали вышитые самой бабушкой маленькие пестренькие подушечки, которые так и манили присесть, полюбоваться красивым видом, помечтать. Сидеть у окна и смотреть на море можно было часами, а если повезет, порой удавалось увидеть из окна и пару тюленей. Главной комнатой была, конечно же, кухня, в центре которой стоял старый дубовый стол. В кухонном очаге никогда не гас огонь. А моя комната располагалась под крышей и занимала весь верхний этаж. Потолок поддерживался толстыми балками, а из двух застекленных эркеров открывался изумительный вид на песчаный берег и океан. Эта комната была раза в четыре больше моей жалкой комнатушки в Кентиш-Таун.
Только мы приехали, я первым делом побежала наверх, бросила сумки, переоделась в удобную, теплую одежду и смыла с лица всю косметику вместе с лондонской копотью и грязью. Когда я спустилась, бабушка уже заварила чай и намазывала толстым слоем масло на домашние лепешки. У меня сразу потекли слюнки. К черту обет воздержания: разве можно отказать себе в этом маленьком и совершенно невинном удовольствии? Мы сели за стол, и бабушка принялась разливать чай.
– Постарайся поменьше думать о Пите, – сказала она протягивая мне горячую кружку, – тут и речи не может быть о настоящей любви. Когда встретишь своего единственного, того самого, ты сразу это почувствуешь. Посмотри на своих родителей. Твой отец с первого взгляда понял, что твоя мать создана для него. Он готов был часами говорить о своей ненаглядной. Она у него была и самая умная, и самая красивая, и самая веселая девушка на свете. Он влюбился по уши, он говорил только о ней, так продолжалось несколько месяцев, а мы ее даже в глаза не видели. Она ведь не сразу ответила ему взаимностью.
– Правда? – спросила я, с удовольствием слушая бабушкин рассказ.
– Да, тут был замешан другой. Какой-то певец.
Я с большим интересом открывала ранее неизвестную мне страницу жизни родителей.
– Какой певец? Из ее ансамбля? – спросила я.
Когда-то моя мама пела в фольклорном ансамбле. Мне всегда было трудно поверить, что эта располневшая женщина с химической завивкой на голове в юности была звездой фольклорной сцены в Эдинбурге. Тем не менее это чистая правда. В начале семидесятых она разъезжала по всей Шотландии, выступала в клубах и барах и на сцену выходила в каких-то немыслимых туниках, вся пропитанная китайскими благовониями. Она даже играла на гитаре. К тому времени, как я стала помнить себя, эта часть ее прошлой жизни была уже прочно забыта, замечательные туники тщательно упакованы и отправлены на чердак, а гитара висела в чулане под лестницей. Каждое Рождество мама доставала ее и радовала нас «Маленьким осликом» – эту песенку она всегда исполняла просто потрясающе. Вот, пожалуй, и все, что осталось от неотразимой красотки-хиппи, которой она была когда-то. В начале восьмидесятых она как-то незаметно влилась в сообщество таких же, как все, домохозяек нашего района. Теперь в ее представлении провести прекрасный вечерок означало выпить бокал-другой вина в гольф-клубе, заказать готовый ужин на двоих от Марка и Спенсера, глотнуть немного джина с тоником перед телевизором и поскорее отправиться в кровать с каким-нибудь дурацким историческим романом. Кем она стала? Обыкновенной женой учителя с рабочей окраины. Мы с Фионой называли ее Фиалкой. Она очень заботилась о том, что про нее говорят соседи. Носила идеально выглаженные платья темно-синего цвета. У нее было два плаща фирмы «Барбор» – один на выход, а второй для прогулок с собакой. Когда отец арендовал дом в Альгарве с прекрасной площадкой для игры в гольф, она была на седьмом небе от счастья. Думаю, если бы отец смог купить автомобиль марки «Рэндж Ровер», моя мама могла бы с уверенностью считать, что жизнь удалась. Трудно себе представить, что когда-то она ходила с немытыми волосами, в цветастом пиджаке и в широченных брюках-клеш.
Отношения с родителями приносили мне мало радости. В глубине души я очень уважала отца, и его мнение для меня много значило. Но чем больше я старалась произвести на него впечатление, тем сильнее, казалось, он раздражался. Так было всегда, сколько я себя помню. Он всегда оставался для меня далеким и холодным, я же, не находя в нем отклика, стала много дерзить и умничать. Вот вам и результат: теперь мы с ним вообще не поддерживали никаких отношений. Мама гораздо мягче, она не скрывала своей любви ко мне. Она всегда была рядом, ласкала меня, сокрушенно кудахтала, залечивая мою малейшую царапину, и пичкала шоколадными тортами. Она ведь не работала, всегда была дома, как и полагается добродетельной жене и заботливой матери. Ее безграничную любовь и преданность мы, дети, принимали, как должное. Всю свою жизнь мама посвятила нам. Я не сомневалась, что она пожертвовала карьерой, независимостью, а может, даже своим истинным «я» ради того, чтобы просто быть хорошей женой своего любимого мужчины. Меня возмущало, что отец заставил ее пойти на это, но еще больше бесило, что мама безропотно согласилась. Мне было всего десять лет, когда я поклялась, что никогда не стану такой, как она. Ни за какие коврижки не поступлюсь ради мужчины своими амбициями, своими заветными желаниями. Я буду сильной там, где моя мать допустила слабость. Так или примерно так мне думалось тогда. Пожалуй, именно в то время мы и стали постепенно отдаляться друг от друга.
– Так какой все-таки певец? – снова спросила я. – Представить не могу мою маму с другим мужчиной. Кто это?
– Ты никогда не понимала свою мать, Лора, – сказала бабушка. – Если уж говорить об ее отношениях с твоим отцом, то в них все всегда решала она. Говорю тебе, до него у нее был роман с одним музыкантом.
– Расскажи об этом! – Я была совершенно заинтригована.
– Его звали Дилан Джеймс, и у него было несколько контрактов со студиями звукозаписи, и все такое…
– Невероятно! – У меня глаза на лоб полезли от удивления.
– Почему же? – Бабушка сделала глубокую затяжку. – Твоя мать была очень интересной девушкой, с тонким вкусом, а, кроме того, еще и своенравной! Курила «травку», носила такие короткие шорты, что едва попу прикрывали. У твоего отца не было ни малейшего шанса: всего лишь один из поклонников! Он таскался за ней повсюду, и если ему удавалось угостить ее сидром, считал, что день прожит не зря. Ведь твоя мать была помолвлена с этим Диланом, самым красивым парнем, которого я когда-либо видела. Твой отец тоже был ничего себе, но он всегда слишком благоразумен, как и все простые обыватели.
– Он и сейчас такой же, – пробормотала я сквозь зубы.
– Твой дядя Блэр тоже волочился за ней, – продолжила бабушка, словно не слыша меня.
– Не может быть! – воскликнула я. Трудно представить более странную пару.
– И разумеется, Блэр подходил ей больше, но твой отец оказался чертовски упрямый малый, – покачала головой бабушка.
Я радостно закивала: ну вот мы с бабушкой и сошлись во мнении насчет упрямства моего отца.
– Нет, Лора, – возразила бабушка, – он оказался упрямым в самом хорошем смысле слова. Уж если что решил, не отступится. У него мертвая хватка. И ты должна быть ему благодарна за это. Ведь если бы он не боролся за твою маму, не было бы и Лоры Макнотон.
– Ну да, конечно, – согласилась я. – Но как же ему удалось ее добиться?
– Ему повезло, он оказался рядом в тот момент, когда после одного из концертов твоя мать и Дилан крупно поругались. Блэра тоже рядом не оказалось, и твоей матери пришлось рыдать на плече у твоего будущего отца. Он проявил себя настоящим джентльменом, а все остальное, как говорится, принадлежит истории. Она бросила своего певца и ушла к твоему отцу, а спустя полтора года они поженились. А бедный Блэр еще лет пять все надеялся соблазнить твою мать за спиной собственного брата.
– Ушам своим не верю. Оказывается, моя мать – роковая женщина.
– О, да, поверь мне, такой она и была, – сказала бабушка, гася окурок, – съешь еще лепешку?
– Как ты думаешь, мать жалеет, что бросила сцену из-за отца? – спросила я с набитым ртом, – ведь она могла бы стать такой же знаменитой, как Джэнис Джоплин.
– Конечно. И умереть от передозировки, – с улыбкой заметила бабушка. – Нет, моя дорогая, она слишком любит твоего отца.
– Но разве этого достаточно? – спросила я в полном недоумении. – Ведь у нее впереди были будущее, карьера, может, даже слава и деньги.
– Любовь дороже денег.
– Но она ведь теперь никто, – настаивала я. – А могла бы стать большим человеком!
– Она и так большой человек, Лора. Она – твоя и Фионина мать, а также – жена твоего отца, а это, поверь мне, очень даже немало, – ответила бабушка, строго взглянув на меня и слегка нахмурившись.
– Конечно, – я пожала плечами и потянулась за очередной лепешкой.
Бабушка ушла ненадолго и вернулась с фотоальбомом; она еще не разу мне его не показывала.
– Вот, – просто сказала она, положив альбом передо мной. – Я на днях обнаружила его на чердаке. Спрятали, наверное, от детей давным-давно. Здесь есть фотографии той поры, когда твоя мама еще пела.
С потускневших цветных фотографий на меня смотрели мать и отец, какими они были много лет назад. Я и представить себе не могла, что они когда-то были такими молодыми. На всех домашних фотографиях мы обычно – все вместе, всем семейством. А тут я видела свою мать юной, с золотыми волосами до пояса, с гитарой в руках и с каким-то загадочным задумчивым взглядом.
– Ты очень похожа на нее, – сказала бабушка.
А вот и отец, темноволосый красавец в безупречно сидящем костюме. Он с обожанием смотрел на девушку, стоящую рядом.
– Они такие…
– Молодые? – спросила бабушка.
– И энергичные, – кивнула я.
Бабушка засмеялась. Я продолжала листать альбом. Вот мама в каком-то окутанном облаками табачного дыма баре в окружении молодых парней. Все они в коричневых вельветовых брюках и узорчатых свитерах. У всех на щеках баки. Она улыбается и машет рукой куда-то в сторону камеры (вероятно, отцу, который их снимает), не замечая своих поклонников. На следующей фотографии мать и отец стоят возле дерева, оба в широченных брюках-клеш. А вот мама в крохотной мини-юбке сидит на капоте красного автомобиля. Наконец, свадебные фотографии.
– Господи, какое ужасное платье, – говорю я, глядя на шедевр модельерного искусства семидесятых годов: воланчики, воланчики из нейлона кремового цвета, воротник-стойка и коротенькие рукавчики-фонарики. Бабушка, посмеиваясь, соглашается.
Вот мама на последнем месяце беременности, загорает на пляже недалеко от дома. И, наконец, последняя фотография: мама вся так и светится от радости, держа в руках крохотный комочек с красным личиком, и отец – рот до ушей, обнимает жену, со счастливой улыбкой разглядывая новорожденную.
– Это я, – вырвалось у меня еле слышно. Впервые в жизни я видела себя такой маленькой.
– Когда ты родилась, они чуть с ума не сошли от радости, – сказала бабушка.
– Как ты думаешь, мама ни о чем не жалеет? Ведь ради папы она бросила знаменитого певца.
– Не говори глупостей, – ответила бабушка. – Она всем довольна и вполне счастлива. Единственное ее желание – это, чтобы вы с отцом забыли разногласия и помирились.
– Хм, – это зависит от него! Единственное, в чем я виновата, – что написала статью о своей сексуальной жизни. Но мне уже двадцать пять лет! А когда они поженились, моей матери было на четыре меньше! И вообще, статья – это работа, не более того.
– Понимаю, детка, но твой отец…
– Отсталый и ограниченный обыватель, – перебила я.
– Верно, а еще он такой человек, который очень не любит, когда кто-то вторгается в его частную жизнь. И в частную жизнь его близких. К тому же он учитель, и люди должны его уважать и почитать. Он чуть не сгорел от стыда, когда его ученикам стало известно, в какой позе его дочери больше всего нравится заниматься сексом. Они дразнили его, Лора! Можешь представить, что они говорили.
– Да, догадываюсь, – ответила я, сдерживая смех.
– Лора, честное слово, ты ничем не лучше его! Ты абсолютно такая же. Уперлась на своем и не желаешь шага сделать навстречу… Но ведь кто-то из вас первым должен сделать этот шаг, иначе конфликт перерастет в бесконечную вражду. Твой отец обожает тебя, Лора. И ты тоже очень любишь его. Ведь вся эта история не стоит выеденного яйца.
Я вздохнула и еще раз посмотрела на фотографию, где я была запечатлена младенцем. А ведь верно, папа на ней просто вне себя от радости.
– Хорошо, бабушка, я постараюсь все уладить, – ответила я.
– Молодец. – Лицо ее просветлело. – А теперь давай посмотрим телевизор. Уже началась передача «Свидание вслепую».
Вечером, лежа в постели, я слушала шум моря и думала о своих родителях. Я никогда их не спрашивала, как они познакомились. Впервые за много месяцев я крепко заснула, и мне приснились отец и мать, совсем юные, гораздо моложе меня.
В воскресенье утром я гуляла по берегу моря. Дул порывистый ветер, и пришлось застегнуть свою теплую куртку на все пуговицы. Я собирала ракушки, любовалась тюленями, которые то появлялись, то исчезали в волнах. Интересно, что сказала бы Натали, если бы узнала, что я провожу выходные как простая деревенская девушка. Возвращаясь с прогулки, я заметила, что возле дома остановился фургон с надписью: «Нокс и сыновья, строим надежно и качественно». В окно кухни было видно, как бабушка разговаривает с каким-то незнакомым молодым человеком, кстати, весьма симпатичным. Я пригладила растрепанные ветром волосы, облизала соленые губы и вошла в дом.
– Знакомься, Лора, это Адам, – бабушка широко улыбалась, раскрасневшись, как школьница, которую застали, когда она целовалась с мальчиком, – мастер на все руки, без него я пропала бы в этой глуши.
Рост – метр девяносто, черные кудрявые волосы до плеч и голубые глаза. Он слегка смахивал на цыгана – загорелый и крепкий, в поношенных джинсах и грязной белой футболке; в целом, вид довольно неряшливый. Огромные, выпачканные в грязи ботинки, каких мне еще не разу не доводилось видеть, – а уж если у мужика большие ноги, значит, и большой… понятно что. Когда он пожимал руку, мне сразу бросилось в глаза, как перекатываются его бицепсы.
– Здравствуйте, – сказал он застенчиво; глаза его встретились с моими, и он перевел взгляд на свои грязные ботинки.
– Я тут, извините, занимался туалетом вашей бабушки, – пробормотал он.
– Очень мило, – ответила я, вырвав руку и старательно обтерев ее о джинсы.
«Вот деревенщина – никакого воспитания», – подумала я.
Бабушка достала из кошелька десять фунтов и, незаметно подмигнув мне, протянула их Адаму.
– Ну что вы, Мэгги, – ответил бабушкин работник, – какие могут быть деньги, я не возьму!
– Тогда возьми лепешек, твой отец их любит. – Бабушка уложила лепешки в пластиковый контейнер и отдала Адаму.
– Спасибо, Мэгги, я пойду, мне уже пора. Мне еще нужно поспеть на стройку – мы там строим новое общежитие для университета, – пробормотал он. Потом повернулся и, старательно избегая моего взгляда, добавил: – Было приятно познакомиться, Лора. Надеюсь, еще увидимся.
Я кивнула головой и постаралась улыбнуться. Он повесил сумку с инструментами через плечо и направился к выходу, как вдруг, спускаясь по ступенькам, оступился, и ключи с отвертками так и посыпались по всему двору. От смущения он покраснел, как вареный рак.
«Что за идиот», – подумала я.
– Адам собирается перебраться в Лондон и начать там свое дело, – с гордостью заметила бабушка, когда мы смотрели вслед буксующему в грязи фургону.
– Этот деревенщина не продержится в Лондоне и десяти минут, – презрительно фыркнула я.
– Я бы не торопилась делать выводы, – возразила бабушка. – Ноксы – прекрасная семья, они во всем помогают мне, ведь я живу далеко от всех вас. И потом, Адам – умный парень.
– Не сомневаюсь, – ответила я с сарказмом в голосе, – строители всегда славились блестящим интеллектом.
Бабушка нахмурилась и покачала головой.
– Мне кажется, ты много о себе воображаешь, Лора. Ну ничего, придет время, поумнеешь. Нелегкий путь, конечно, но все его проходят.
Бабушка отвернулась к раковине и принялась мыть посуду. Я не видела ее лица, но чувствовала, что она очень огорчилась, даже, может быть, рассердилась. Она так свирепо скребла противень, что хлопья пены летели по всей кухне. Бабушка предана всей душой и своей семье, и своим друзьям; мне следовало помнить об этом и не осуждать людей, которых она уважает. Горько было сознавать, что я ее обидела, еще горше было думать, что она меня осуждает, и я поднялась к себе зализывать раны. Я сидела на подоконнике, смотрела на море до тех пор, пока постепенно небо не стало темнеть. Должно быть, я задремала, наблюдая как спускаются сумерки и наступает вечер. Меня разбудил бабушкин голос. Она стояла внизу, у самой лестницы:
– Лора, ужин на столе!
Слава богу, я была прощена. Мы съели по огромному куску домашнего пирога с рыбой, сели у очага и принялись уплетать горячие лепешки с маслом. Я заговорила о своей новой работе.
– Как думаешь, что скажет папа?
– Вряд ли он будет в восторге, – вздохнула бабушка. – Он очень переживает за тебя. Для него ты навсегда останешься маленькой девочкой с синяками и ссадинами на коленях. А про телевидение он говорит, что оно безнравственно: высасывает из людей все соки, а потом выбрасывает их за ненадобностью. Он боится, что когда-нибудь оно принесет тебе несчастье и ты будешь очень страдать. Боюсь и подумать, что он скажет, когда увидит тебя по ящику.
– А что ты сама думаешь об этом? – спросила я. Мне всегда нравилось, когда она меня хвалит.
– Думаю, для тебя это будет настоящее приключение, – с теплотой отозвалась бабушка. – Возможно, это будет не совсем то, что ты ожидаешь, но для чего жизнь, как не для того, чтобы жить. Мы с тобой похожи, ты тоже любишь риск, иначе тебе становится скучно. У тебя все будет хорошо. Что суждено, того не миновать. Ты сильная, Лора. Гораздо сильнее, чем думаешь. Ты выживешь в любую непогоду. Так же, как и я…
