Текст книги "Красота - страшная сила"
Автор книги: Кэти Агни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
Ну теперь-то я знала, что делать. В журнале «Глиц» обожали печатать всякую клубничку, и не раз моя трудовая неделя начиналась с подобных бесед с работниками секс-индустрии и их клиентами. Я знала все про сладострастие медленного раздевания, сладострастие боли от хлестких ударов плеткой, мучительное сладострастие господства и подчинения. С уверенностью могу сказать, что на этой теме я собаку съела. Под напором моих вопросов Мадлен быстро размякла, и мы с интересом слушали ее сообщения: и про то, как она ставила клистиры членам парламента, и про то, как в костюме школьной училки хлестала по заднице магнатов СМИ, и про то, как обряжала в подгузники финансовых воротил, которых утомила роль взрослых на всяких советах директоров и одолела тоска по колыбелькам и ласковым маминым рукам. Даже Тина едва удерживалась, чтобы не захихикать, а значит, справилась я на отлично. Пять минут промелькнули, как несколько секунд.
Я стала неуклюже слезать с табурета. Задница моя совсем онемела, и, наверно, из-за этого я зацепилась за какой-то провод, кубарем полетела вниз и уткнулась носом в ботинки Мэтта. Он помог мне встать на ноги, даже не пытаясь удерживать бурного смеха. Потом отстегнул провода, не упустив возможности еще раз обшарить мою грудь, и как-то недвусмысленно непристойно подмигнул. Тина вывела меня из студии и проводила к выходу.
– Я позвоню на днях, как только продюсер посмотрит запись, – сказала она, одновременно кивая красотке ростом под метр восемьдесят, которая, похоже, тоже явилась на пробу. Одного взгляда на соперницу было достаточно, чтобы едва теплившаяся надежда на успех испарилась. У меня похолодело в груди. Теперь вероятность того, что Тина позвонит, практически сводится к нулю, подумала я тогда. Ну что же, по крайней мере, им было весело.
И вот теперь она мне звонит!? Ну не для того же, чтобы сообщить, что не видать мне этой работы, как собственных ушей?
– Лора, я звоню, чтоб просто сообщить: Джасмин, наш продюсер, смотрела запись. И ты ей очень-очень понравилась. – В голосе Тины звучали восторженно-слащавые нотки, свойственные работникам СМИ. – Теперь она хочет поговорить с тобой лично. Но уже сейчас можно смело сказать, что работу ты получила. Если, конечно, понравишься Джасмин при личной встрече. Когда сможешь подъехать?
У меня подкосились ноги. Нет, такого просто не бывает! Я ведь обыкновенная девушка, причем из провинции. Отец мой – провинциальный учитель истории, а не какой-нибудь телевизионный магнат. Я выросла на окраине Эдинбурга, где жизнь скучна и однообразна. Я ходила в обыкновенную государственную школу. Я до сих пор не могу опомниться от свалившейся удачи – попасть в глянцевый журнал, что же говорить о телевидении? Подумать страшно. С ума сойти… Мне едва удалось взять себя в руки, и мы договорились, что я зайду для неформальной беседы с продюсером на следующий день после обеда. В среде телевизионщиков не принято устраивать формальные собеседования. Эти небожители привыкли переворачивать судьбы людей, сидя в баре за стаканом коктейля.
Разговор был окончен, а я все стояла посреди улицы с мокрыми волосами в размякших от воды туфлях. На лице у меня застыла идиотская улыбка.
Надо немедленно поделиться с кем-нибудь этим потрясающим известием! Меня так и распирало. Я набрала номер Пита.
– Представляешь, только что позвонили с телестудии и пригласили на собеседование! – пронзительно кричала я в трубку. – Продюсеру понравилась моя запись.
– Поздравляю, – отозвался он без особой радости в голосе. – Извини, мне сейчас некогда. Обвал на Токийской бирже.
Я тут же дала себе клятву: как только стану знаменитой, поищу себе нового дружка. Такого, которому не будет наплевать на мои дела.
Теперь надо позвонить маме. Вот уж кто точно обрадуется! Ведь она, черт возьми, никогда не упускает случая похвастаться перед своими старушками моей очередной статьей (она занимается доставкой продуктов на дом), даже если тема – «Минет – тонкий и изысканный способ доставить мужчине истинное наслаждение», или, скажем, «Читайте наш журнал, и оргазм гарантирован». Должно быть, благодаря маме я приобрела славу в местном шахтерском клубе, где все пенсионеры теперь разбирались в тонкостях оргазма и секретах предстательной железы.
Как я и думала, мать была так потрясена известием, что чуть не врезалась в дерево. Оказывается, мой звонок застиг ее, когда с Бобби на коленях (Бобби – западно-шотландский терьер) она гнала по дороге с двусторонним движением со скоростью аж пятнадцать миль в час. Я даже забеспокоилась, что мое известие парализует движение на кольцевой Эдинбургской трассе. Но, к счастью, скрипа тормозов не было слышно; значит, мама благополучно справилась с управлением.
Конечно, она знала, что я пробовалась на телевидении, я ей звонила. Но она даже более скептически отнеслась к возможности успеха, чем я сама. Тут в полной мере проявился ее пресвитерианский пессимизм, которым страдают многие шотландцы, и, помнится, уже через полчаса разговора с ней я почти не сомневалась, что правильнее было бы не гоняться за призрачной мечтой блистать на телевидении, а уйти в монастырь. И вот даже сейчас, в столь сладостную минуту, несмотря на ее искреннюю гордость, она сумела-таки слегка отравить мою радость.
– Конечно, родная моя, это большая удача, но, знаешь, вчера я смотрела передачу про Паолу Йейтс, – в тоне ее звучало предостережение – и мне бы не хотелось, чтобы с тобой случилось то же самое. Я бы все-таки посоветовала тебе держаться подальше от этих рок-звезд с их наркотиками и богемной жизнью. Ты меня понимаешь, милая? Я забочусь о твоем здоровье…
– А что папа? – спросила я с надеждой, – ты ему сообщишь?
– М-м, нет, дорогая. Думаю, не стоит. Пожалуй, лучше его пока не беспокоить. Боюсь, его это не обрадует. Ты ведь знаешь, какой он. Но, надеюсь, он в конце концов перестанет сердиться. Когда-нибудь…
Насчет «в конце концов» и «когда-нибудь» – мама сама была, похоже, не уверена. Впрочем, как и я. Отец даже по телефону перестал со мной разговаривать после того, как пару месяцев назад я написала, на мой взгляд, очень забавный отчет о своей сексуальной жизни. Сам он статью не читал. Он брал в руки только такие журналы, как «Шотландец», «Воскресная Шотландия» и «Исторический журнал». Но, к моему несчастью, большинство его учеников-подростков проглотили ее с огромным удовольствием. Бедному отцу пришлось несколько недель терпеть шпильки от этих прыщавых шестнадцатилетних балбесов, которым стало известно, какие хитрые его доченька применяет приемчики, когда занимается оральным сексом. Я прекрасно понимала, что очень расстроила его, и пыталась выпросить прощения. Но куда там, он и разговаривать не стал со мной.
Потом я позвонила Фионе, своей замечательной сестренке, которую я просто обожала. Мы с ней были близки, как сиамские близнецы. Хотя она на четыре года младше, мы почти не чувствовали разницы в возрасте, да и внешне считались очень похожими, только мои волосы годам к двенадцати потемнели, а ее сохранили первозданный золотистый отлив, которым мы обе в раннем детстве очень гордились. Зато по характеру мы являлись полной противоположностью друг другу. Фиона всегда отличалась спокойствием и серьезностью, а я была шумной и непоседливой. Она тратила деньги разумно, всегда старалась экономить, я же не любила их считать и тратила налево и направо. Фиона обладала природным даром заботиться о людях. Работая в Эдинбургской Королевской детской больнице медсестрой, она целыми днями ухаживала за больными детьми, старясь облегчить их судьбу. А свободное время целиком посвящала семье и друзьям. Она была хорошей дочерью, я же всегда создавала проблемы.
Вот и пример: когда папа прошлым летом устроил на кухне взрыв, вознамерившись приготовить пикшу во фритюре, Фиона мгновенно примчалась на помощь. Это она угощала пожарников чаем, приводила кухню в порядок, звонила в страховую компанию, нашла нашу собаку, которая, перепугавшись до смерти, залезла под соседский автомобиль. Именно она успокаивала рыдающую маму. От меня же не было никакого толка. Я лишь выслушала по телефону рассказ о происшествии и нашла его очень забавным. Впрочем, папа оказался даже бесполезнее меня: он просто сидел в саду и дулся на всех.
Мне всегда казалось, что выбери я другой путь в жизни, то могла бы стать такой же, как Фиона. Где-то глубоко внутри, под внешним обликом, который люди принимают, работая на публику, мы с Фионой были очень похожи. Во многом наше мировоззрение сходилось. Мы обе были сторонницами бесплатного здравоохранения и образования; нас глубоко возмущал тот факт, что в двадцать первом столетии многие дети все еще живут в нищете; мы считали, что смертная казнь – мера бесчеловечная и должна быть запрещена, что приговаривать к ней можно лишь тех, кто жестоко обращается с детьми и животными (таких негодяев нужно вешать, топить и четвертовать!). Мне всегда нравились ее упорядоченный образ жизни и спокойный нрав, мне и самой нередко мечталось быть такой, как она. Фионе же моя лондонская жизнь казалась сказкой. Так что общаясь, мы гармонично дополняли друг друга и ценили это.
– Ах, Лора, – вздохнула она, когда я рассказала ей о прослушивании. – Какая же ты умная!
– Спасибо, сестренка. Только, думаю, ум здесь ни при чем, – ответила я. – Просто мне повезло. Хотя меня ведь еще не приняли.
– Примут, куда они денутся. У меня предчувствие. Ах, дорогуша, кажется, я сейчас запла́чу…
Что и говорить, Фиона – девушка очень чувствительная.
_____
Я вернулась в редакцию своего журнала на Южный Берег. Меня так и распирало от восторга, но я твердо решила: пока не получу окончательного ответа, буду молчать, как рыба. Огромный зал, в котором размещалась редакция, привычно гудел. В приемной на светлом кожаном диване терпеливо скучали три тощие манекенщицы подросткового возраста. На коленях у них лежали фотоальбомы: они ожидали, когда, наконец, ими займутся сотрудницы отдела моды. Художественный редактор Грэм и Натали, мой непосредственный начальник, стояли возле проигрывателя и спорили, какую поставить «сидишку». Ассистентка редактора Кэти врала по телефону какому-то надоеде, что Труди на этой неделе в офисе не появится, она улетела в Нью-Йорк. А в отделе косметики наши девицы пищали от восторга, роясь в только что доставленной большой сумке губной помады самых разнообразных оттенков.
Незадолго перед тем, как я стала здесь работать, офис был заново отремонтирован. Потратили кучу денег на декоративные кирпичные стены, новые овальные столы, мягкие красные стулья и прочую мебель. Здесь было бы довольно уютно, если бы не груды газет и журналов и вдобавок к ним – грязные чашки из-под кофе, оставленные повсюду, где только можно. Аскетичный кабинет Труди с белыми стенами был единственным уголком покоя и порядка в этом хаосе. А всякий дурак знает: если в кабинете начальника царят чистота и порядок, значит, начальник – бездельник.
Как обычно, едва я попалась ей на глаза, Труди вытащила меня на ковер, чтобы я отчиталась перед ней о своем последнем интервью.
– Ло-ра-а! – услышала я ее крик. – Это означало, что я должна все бросить и со всех ног бежать к ней. Она всем внушала, что ритуал постоянных отчетов перед ней необходим для четкой работы журнала. Но на самом деле прятала под ним свой нездоровый интерес к скандальным новостям и сплетням из мира знаменитостей.
– Ну? – сверкнула она на меня маленькими глазками, выглядывая из-за огромной вазы с орхидеями. В этом коротком, как лай, вопросе чувствовался явный зуд нетерпения.
Я уже успела хорошо изучить ситуацию. Чтобы Труди не сомневалась, что я профессионал, нужно досыта накормить ее всякими пикантными подробностями из жизни знаменитости. Неважно, со звездой какой величины я только что говорила, главное было принизить эту женщину, чтобы Труди стало легче переносить тот факт, что сама она некрасива и про нее не пишут в газетах. Так что я поделилась с ней теми гнусностями, которые заведомо не появятся на страницах журнала из-за риска вызвать гнев влиятельных менеджеров Люси.
– Она такая тощая, представить себе не можете! – рассказывала я с таким видом, будто открываю Труди страшную тайну. – Я уверена, у нее анорексия. А вот здесь у нее уже растут волосы, – провела я рукой по нижней части подбородка, где я заметила тот самый пушок, о котором много болтали: якобы исхудавшему организму для поддержания нужной температуры требуется дополнительный волосяной покров. Меня и вправду расстроило и поразило: с какой стати эта одаренная женщина, у которой есть чем удивить мир, стремится занимать в нем так мало места?
Труди самодовольно хмыкнула. Как будто сама не морила себя голодом, не позволяя себе ничего более калорийного, чем содержимое пакетиков от Бенсона и Джонса и таблетки для похудания. Она оказалась примерной ученицей философской школы «женщина-не-может-быть-слишком-худой», и это придавало новый смысл диете! Но результат – обычный: если бы не выдающийся нос, Труди просто исчезала бы из поля зрения, когда поворачивалась к вам боком.
– А еще у нее сильная депрессия, – весело тараторила я. – При первых же словах она разрыдалась и заявила, что очень несчастна.
Определенно я попала в самую точку: Труди вся так и засветилась, услыхав, что даже Мисс Звезда Голливуда, оказывается, недовольна своей жизнью, как и она сама. Но тут уж мне стало стыдно: зачем я говорю гадости о Люси, которая так тепло меня встретила? И я решилась:
– Но она все-таки очень милая. Нисколько не гордилась передо мной. Только была какая-то грустная. Очень грустная, – тихо добавила я.
– Какая ты еще глупая, – едва слышно пробормотала Труди, бросив на меня испепеляющий взгляд. И потребовала, чтобы наутро статья лежала у нее на столе, хотя уже половина пятого, а мой рабочий день заканчивался в шесть.
– Что-нибудь не так? – спросила меня Натали, когда я вернулась к своему столу.
– Ведьма хочет, чтобы к завтрашнему утру статья была готова. А я собиралась сегодня на свидание.
Лицо Натали выражало сочувствие. В нашей редакции работают по-настоящему прекрасные люди, иначе с такой начальницей, как Труди, жизнь здесь была бы просто невыносимой. Мы все терпеть ее не могли и считали сучкой. Натали на этот счет имела собственную теорию: мол, Труди такая гадина только потому, что просто завидует молодости и красоте своих подчиненных. Мне эта теория нравилась, но я не считала себя предметом зависти. Было хорошо известно, что Труди смотрит на меня как на грубую и неотесанную провинциалку.
– Можно извлечь девушку из Шотландии, но Шотландию из девушки извлечь никому не удастся, – провозгласила она однажды на нашей корпоративной вечеринке, выпив изрядное количество шампанского.
Ну, да – в тот вечер я пыталась перепить Грэма. Но что уж тут такого? Свободной девушке захотелось немного расслабиться и повеселиться…
Иногда я пыталась взглянуть на себя глазами Труди: большой рот, большие сиськи, большая задница, копна волос на голове и, конечно же, акцент. Разумеется, за четыре года в Лондоне он стал гораздо менее заметен (на родине мои друзья считали, что теперь я говорю, как настоящая аристократка) но я по-прежнему звук «р» произносила раскатисто, а звук «т» просто проглатывала. Господи, представляю, как Труди будет потрясена, когда узнает, что меня берут на телевидение!
Она всегда напоминала мне старого голубя, серого, блеклого и усталого. Казалось, кто-то высосал из нее все жизненные соки. У нее были крошечные птичьи глазки, заостренный нос и тонкие серовато-коричневые волосы, вид которых не могли спасти усилия лучших в городе парикмахерских салонов: казалось, дерни – и прическа тут же развалится. Никто понятия не имел о возрасте Труди, но при взгляде на нее складывалось впечатление, что в журнальном бизнесе она уже лет сто, если не больше. Она ненавидела детей и животных, в частности, за то, что и те, и другие вечно все пачкают. За ней закрепилась слава отъявленной самодурки, которой нравится обижать и всячески унижать своих подчиненных.
Если кто-нибудь из редакции не выходил на работу по болезни, Труди была убеждена, что это просто симуляция. Хотя сама, работая в условиях постоянного стресса, страдала от жестоких приступов мигрени и потому как минимум дважды в неделю уходила с работы пораньше. Я думаю, во всем Лондоне не найти второго такого тирана и деспота, как наша славная Труди. Боже упаси кому-нибудь из подчиненных вставить свое слово, когда она что-то говорит! Столь злостную попытку самоутверждения она пресекала мгновенно, вытянув в сторону смельчака свою тощую руку и выкрикнув: «Ну-ка заткнись! Я еще не закончила!». Боже упаси не согласиться с ней или просто высказать мнение, хоть в малейшей степени не совпадающее с ее собственным. Например, Труди демонстрирует цветной макет обложки журнала и спрашивает своих сотрудников, нравится ли им. Если кому-то, не дай бог, пришло в голову, что тона резковаты, то лучше промолчать, потому что она собрала нас не для того, чтобы мы высказывали свое мнение, а чтобы похвалили ее работу и тем самым польстили ее самолюбию. Я не сразу усвоила это простое правило, и мне порядком доставалось за искренность суждений. Но ничего, вскоре и я научилась говорить только то, что хотят от меня услышать.
Когда она устраивала мне головомойку, я сохраняла самообладание лишь благодаря теории Грэма. Он не упускал случая напомнить, что поведение всякого самодура – результат застарелой неуверенности в себе. Грэм считал, что бедняжку Труди (ее полное имя – Гертруда) скорее всего не любили одноклассники в школе, и теперь она из кожи лезет вон, чтобы доказать всему миру свою значимость. А все эти Сюзи, Мэри, Джули (неважно, как их там звали) давно стали мамами и даже бабушками и удивляются, должно быть, как многого она в жизни добилась: «Подумать только! Гертруда Уилер – редактор популярного женского журнала!»
Ну почему они не оставили ее, много лет назад, в покое! Тогда сегодня за столом редактора сидел бы нормальный человек, а не Саддам Хуссейн (с усами и прочими причиндалами) в юбке из фирменного магазина Прада.
Как и Маргарет Тэтчер, Труди всюду оказывается победительницей. И даже в отношениях с супругом, которого зовут Деннис. Она вела себя с ним не лучше, чем с нами, а этот бедняга даже после рабочего дня не смел укрыться от нее в баре в надежде, что однажды в понедельник в каком-нибудь «Медиа Гардиан» появится вакансия получше. Деннис был не последним человеком в Сити и зарабатывал больше, чем Труди, но это не мешало ей обращаться с ним как с трехлетним мальчиком, написавшим в штаны.
– Деннис, почему ты, черт возьми, все еще торчишь на работе? – закричала она в трубку, так что весь офис содрогнулся от ее резкого голоса. – К нам на ужин придут Вивьен и Джон Поль. Мне нужно, чтобы ты был дома, когда приедут из ресторана накрывать стол, а я иду делать маникюр после работы…
Через пять минут начальница вышла из кабинета и, стуча своими низкими каблучками, направилась к корпоративной машине, которая уже ждала ее, чтобы отвезти к Найтсбридж.
– Вот оно что! Значит, ты должна сидеть на работе пока не напишешь две тысячи слов, а она пошла делать маникюр. Как мило, – сказала Натали и исчезла под своим столом. – Давай лучше выпьем винца.
Натали вновь появилась с бутылкой дешевого «Мерло». Мы привыкли работать до позднего вечера, и у нас даже была хоронушка для спиртного, которое помогало продержаться в томительное темное время после шести вечера.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В ящике сплошные скотты – засилье шотландцев в нашем родном телевещании
Я вернулась домой за полночь. Свет в квартире был погашен, и лишь вспышки телевизионного экрана освещали разгром в помещении. На паласе нелепого фиолетового цвета (квартиру мы снимали меблированную) валялись коробка из-под пиццы, несколько пивных бутылок и груды окурков. В комнате сильно пахло марихуаной; судя по запаху, травку курили ямайскую, и это была хорошая травка. Бекки лежала на диване, в одной руке она держала сигарету с марихуаной, в другой пульт. На экране телевизора какой-то толстый краснорожий мужик, типичная деревенщина, рассказывал Джери Спрингеру, как он крутил роман с собственной падчерицей.
– Ходила куда-нибудь? – лениво пробормотала Бекки, продолжая лежать в той же позе и не отводя глаз от телевизора.
– Нет, работала. Ведьма меня задержала. – Я сбросила ноги Бекки на пол и рухнула на диван рядом. Бекки вяло протянула руку с сигаретой.
– Покури, у тебя был трудный день.
Когда я рассказала про звонок из «Скорпион ТВ», она оживилась, насколько это было возможно в ее обкуренном состоянии.
– Кру-у-то, – протянула она, как и все уроженцы Глазго. – А ты подыщешь и мне там работенку, когда разбогатеешь?
– Я пока сама еще не устроилась, – ответила я.
– Да, понятно, но если все-таки устроишься. Не забудешь старую подружку?
Подружками мы с Бекки были и в самом деле закадычными: вместе заканчивали университет, вместе переехали в Лондон. Бекки – натура непростая, можно сказать, яркая индивидуальность. Получив диплом юриста и полная радужных надежд, она отправилась на юг, но вскоре, увы, поняла, что юриспруденция не для нее, а пара попыток начать карьеру в области маркетинга на должностях, совершенно губительных для интеллекта, выявила ее полную профессиональную непригодность. Эта девица не умела ни следовать элементарным правилам, ни ладить с начальством. Ни на одном рабочем месте она не смогла продержаться более полугода. Сейчас Бекки работала поваром в тайском ресторане в Ислингтоне. Эту работу ей удалось найти прошлым летом, когда она оттягивалась в Кох-Самуи, и я хорошо знала, каким именно образом: просто переспала с сыном хозяина ресторана.
– Разве у вас, телезвезд, не бывает личных поваров? – в голосе Бекки звучала надежда. – Хоть я умею готовить всего только лепешки по-тайски да зеленый карри, но ведь это твои любимые блюда, правда же?
Бекки с трудом поднялась с дивана и переместилась в мою комнату, чтобы помочь мне подходяще одеться для встречи с Джасмин. Мы остановились на черных, облегающих бедра брюках-клеш и розовой футболке со словами «Твоя мечта» на груди, купленной на Камденском рынке. Я влезла в этот наряд, а на ноги нацепила остроносые сапожки на высоких каблуках.
– Лора – да ты просто секс-бомба, – пропела Бекки прочувствованно, – ты рождена для славы.
Я понимала, конечно, что она хватила через край, но на душе у меня потеплело. Мы распили последнюю бутылку пива, и Бекки скрутила косячок на удачу.
– Господи, какая же ты везучая. У тебя все получается, чего ни захочешь. Ну да, я знаю, ты много работаешь, никогда не сидишь сложа руки и все такое. Но смотри, у тебя такая замечательная работа в журнале, а тут еще шанс попасть на телевидение, вдобавок ведущей. Как бы я хотела оказаться на твоем месте! – пролепетала она, не сводя с меня одурманенных глаз. – Вот только твой Пит мне совсем не нравится, – добавила подруга, смеясь.
– Не такой уж он и плохой, – робко заметила я. Бекки вскинула бровь, украшенную колечком, и мы дружно расхохотались. Я не удержалась и обняла любимую подругу.
Пиво и марихуана меня совершенно разморили, я едва дотащилась до постели, но как только голова коснулась подушки, сон как рукой сняло: по всем признакам – у меня они свои – сегодня никуда не деться от бессонницы. Перед глазами пестрым хороводом замелькали события прошедшего дня. Я думала о Нэт, ее мечтах о простой жизни, о Бекки и ее бестолковом существовании. И о себе я тоже думала: о том, что ждет меня в будущем. Все всегда изумлялись, когда я сообщала, чем зарабатываю себе на хлеб: «Неужели? Должно быть, это так интересно!» – А затем следовало с ахами и причитаниями: – «Вы, наверное, знаете всяких знаменитых людей? Расскажите, расскажите нам про кого-нибудь!»
Не один долгий вечер я просидела в пабе, мусоля бесконечные байки про Роби Вильямса и Гарри Холливелла, неизменно добавляя, что в реальной жизни росточком они гораздо меньше, чем кажутся. Стоило мне поведать парочку лучших своих хитов (у меня их целая серия, и каждый способен сорвать аплодисменты, а уж история про рыдающую Люси Ллойд вообще стала хитом номер один), как неизменно следовал вопрос: «Как это тебе удалось туда пристроиться?»
Я лежала с открытыми глазами, не отрывая взгляда от сырого пятна на потолке со свисающими лохмотьями штукатурки (по правде говоря, я боялась заснуть, потому что мне часто снился один и тот же кошмар, будто на меня обрушивается дом), и вспоминала, как я попала в журналистику.
Читать журналы мне нравилось всегда, сколько я себя помню. Одно из самых ранних воспоминаний: мне лет пять, не больше, я сижу в машине и с нетерпением жду маму, которая побежала к газетному киоску купить для меня номер «Твинкл». Когда мне исполнилось двенадцать, я уже читала «Джаст Севентин», журнал для семнадцатилетних, а к четырнадцати годам вовсю штудировала журналы для тех, кому больше девятнадцати. Через год двоюродная сестренка, которая была на целых два года старше и куда круче меня, показала мне «Космополитен». Там много статей про секс, а в школе у нас тоже все только про секс и говорили, ну и конечно, я тоже стала читать этот журнал. Правда, приходилось прятать его под матрацем, потому что отец пришел бы в ужас, узнав, что для меня давно не секрет, что у женщин тоже бывает оргазм – и даже не один, а несколько раз подряд.
Примерно в это время у меня вдруг возникла зависть к тем, кто пишет. Под броскими заголовками статей в своих любимых журналах я натыкалась на такие имена, как Саффрон, Тиффани или Саскиа. Меня изумляла сама мысль о том, что эти счастливицы заполняют страницы своими потрясающими статьями, да еще получают за это деньги. Я мечтала: вот бы и мне работать в одном из таких журналов, какая у меня тоже была бы яркая и красивая жизнь! – Не то что скудное и однообразное существование, которое влачит всякий подросток, особенно девчонка: самые яркие моменты ее жизни – это перешивание платьев для подружек да редкие свидания с мальчишками из старшего класса. Увы, как непохожи были свидания, на которые мы бегали, на те, речь о которых шла в моих любимых журналах! Никаких походов в кино или в боулинг-клуб! Мы с подружками сидели на скамейке в парке, хихикали и хвастались коробочками с косметикой, а кавалеры кучковались где-нибудь поблизости, курили и потихоньку накачивались какой-нибудь дрянью типа сидра. Минут за пять до того, как надо было расходиться по домам, ко мне приближался, наконец, мой кавалер и застенчиво бормотал: «Ну что?», а потом теснил к забору с острыми железными завитушками и еще с полчаса лапал и лез со своими слюнявыми поцелуями. Уже через пару недель мне все это надоедало – ведь эти отношения никогда не перерастали в настоящее общение: мой ухажер всегда только молча сопел и норовил при каждой возможности залезть мне под лифчик Да, это вам не каникулы в каком-нибудь Париже. Похоже, я уже тогда ожидала от жизни гораздо большего, чем мог предложить какой-нибудь шестнадцатилетний сопляк из Эдинбурга.
И вот со свежим номером «Космо» в руке («Космополитен», май 1988, стр. 123), в тесных туфельках по моде восьмидесятых, способных сделать из тебя калеку, я шагаю к школьному консультанту по профориентации, чтобы расспросить его о журналистике и журнальном бизнесе. Я училась в захудалой общеобразовательной школе в одном из самых зачуханных пригородов Эдинбурга. Дыра, одним словом. Консультанта по профориентации звали мистером Брауном, это был потрепанный жизнью человек лет сорока. Подростки с их идиотскими мечтами давно сидели у него в печенках.
«Почему вы все хотите стать или гонщиками, или актрисами, когда хорошо знаете, что у нас тут кругом одни угольные шахты?» – спросил он однажды мою подружку Вики, действительно мечтавшую о славе актрисы.
Мистер Браун рассказал, что в журнальном бизнесе жестокая конкуренция и в этой области работу найти нелегко, а если уж приспичило, самое реальное – попытаться устроиться в местную газету. Я смотрела на этого маленького человечка с серым невыразительным лицом и думала: «Да что он, черт побери, знает о настоящей жизни?» Потом молча повернулась и отправилась на спортплощадку, где мои одноклассники гоняли мяч перед уроком математики. Реальность, «то, что у нас кругом», не имела значения. У меня была мечта. Ничто не могло поколебать моей решимости. В отличие от большинства моих друзей, чьим родителям, братьям и сестрам никогда и в голову не приходило продолжать учебу, я все-таки была дочерью учителя. Природа оказалась ко мне добра, и хромосомы не подвели: я унаследовала приятную внешность матери и интеллект отца Никто и не сомневался, что меня ожидает успех. Пусть это будет юриспруденция или медицина. Журналистика – тоже неплохо, если работать в респектабельной газете.
В школе я училась хорошо, и это было не просто, поскольку в среде моих сверстников успехи в учебе считались позором. К счастью, благодаря чтению журналов я была образцом если не хорошего вкуса, то последней моды. Все карманные деньги я тратила на «Челси Гел» и «Мисс Селфбриж», там печатали дешевые имитации моделей, которые носили звезды. О, как упоительно было одеваться почти как Деми Мур! Я из кожи вон лезла, но за пятерки все равно приходилось расплачиваться, поэтому я побывала в объятиях всех наших самых крутых мальчишек-футболистов. Даррен, Джейсон, Стю тискали меня всласть во всех темных уголках школьной дискотеки. Так я приобрела некоторую репутацию. Если уж быть зубрилой, то лучше производить впечатление бойкой девчонки, чем какой-нибудь фригидной зануды. Интеллектом и хорошими манерами я старалась не особенно выделяться: мне хотелось быть такой, как все. Для дома у меня был один стиль речи, для школы другой.
Оказавшись в Эдинбургском университете, (родители не имели возможности отправить меня учиться в Лондон), я пережила настоящее потрясение. Большинство студентов позаканчивали разные частные школы и отнеслись ко мне свысока, дав почувствовать, какое я дерьмо по сравнению с ними. Так что в первую же неделю студенческой жизни я переспала с несколькими крутыми парнями-регбистами из хороших семей – Рупертом, Джулианом и Томом. Скорей всего, я подсознательно надеялась, что с их семенем впитаю в себя их благородное происхождение. Я быстро усвоила стиль речи моих новых друзей, и вскоре никому и в голову не приходило, что, в отличие от остальных, я не училась в школе Св. Маргариты. Но домой друзей я не приглашала никогда. Мне было стыдно, что мои родители жили в обыкновенном бунгало.
Получив диплом с отличием, я переехала в Лондон. Мне было двадцать два года. Вечное нытье родителей, милый дружок Энтони, отец которого владел половиной закусочных в Лотиане, одноклассники, которые так и не стали ни гонщиками, ни актрисами (впрочем, шахтеров из них тоже не вышло, поскольку в восьмидесятые годы Маргарет Тэтчер позакрывала все шахты к чертовой матери), – все это осталось в прошлом.
