Текст книги "Красота - страшная сила"
Автор книги: Кэти Агни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
– Конечно, детка, – спокойно ответил он. – И не воображай, что ты – единственная, кто «случайно» забеременел от Джонстера.
Я была потрясена его бессердечием.
– Рики, это действительно произошло случайно. Но избавляться от ребенка я не стану.
– Станешь. – Он сильно затянулся сигаретой, так что на его верхней губе образовались складочки. – И не надо выводить меня из себя, Лора.
Глаза Рики сузились. Его злое выражение лица настолько испугало меня, что внутри все похолодело.
– Но ты не можешь просто отшвырнуть меня, как девочку на одну ночь. Все-таки я – твоя подруга.
– Что-то вроде, – с сомнением пожал он плечами.
Я чувствовала, как в моей груди заклокотала ярость. Но сдержалась, сосчитав до десяти, и проглотила этот комок. Я решительно настроилась держать себя в руках и не предаваться эмоциям. Возможно, мной просто овладел шок. Или надеялась его переубедить?
– Что ты собираешься делать? Бросить меня, потому что я залетела? Тебе двадцать семь лет. Ты взрослый мужчина, а не школьник, который не может придумать ничего лучшего, – горячо убеждала его я. – Подумай, Рики. Мы с тобой взрослые люди, у нас есть деньги и все необходимые качества, чтобы стать родителями.
Рики откинул голову и расхохотался жестоким, злым смехом.
– Похоже, ты гораздо глупее, чем я думал, дорогая. Ты что же, вообразила, что это и в самом деле возможно? Ты так говоришь, будто у нас с тобой есть будущее. Может, ты ждешь, что я встану на колени и предложу тебе руку и сердце?
Он внимательно, с усмешкой наблюдал за моей реакцией. Теперь я понимала, что для него наши отношения – лишь игра. Игра, в которой он, не задумываясь, готов был сломать мою жизнь. Силы меня оставили. Губы отчаянно задрожали, не внемля моим командам вести себя прилично. Я залилась слезами, а из груди моей непроизвольно вырывались громкие всхлипывания.
– Я-я-я думала, мы с тобой были счастливы, – заикаясь, проговорила я.
– Да, пожалуй, – согласился он, бросив на меня безучастный взгляд, – мы неплохо проводили время. Но, пожалуй, пора поставить точку, пока ты не втемяшишь себе в твою прелестную головку еще какую-нибудь нелепую идею. Я думал, ты знаешь правила, детка. Обязательства, моногамия, женитьба и дети – не для меня. По крайней мере, не сейчас.
Я сняла темные очки, чтобы вытереть слезы.
– Надень очки, – нетерпеливо приказал Рики. – У тебя все лицо в туши. На тебя смотреть страшно. Нас могли заметить, а я не хочу вписываться в подобные сцены.
Кроме рыжей белки, сидевшей напротив на суку дерева, больше нас никто не мог увидеть. Я вдруг подумала, совсем не к месту: как здорово, что она рыжая, ведь у нас в Лондоне теперь можно встретить только серых белок.
– Значит, вот и все. И это конец? – спросила я.
– Молодец, какая же ты сообразительная, – фыркнул Рики и швырнул окурок в траву.
– Почему ты так груб со мной? – сквозь рыдания спросила я.
– Послушай, мне жаль, что так вышло, честное слово. – Он немного смягчился. – Мне было хорошо с тобой. Ты хорошая, веселая девчонка, в постели тебе нет равных, не скрою. Но у нас с тобой не может быть будущего. Даже если бы я не был музыкантом и не пропадал все время на гастролях. Все предрешено по факту рождения. Ты не та невеста, которую родители хотели бы для меня. Господи, ты ведь такая же отвязная, как и я. Ты совершенно без царя в голове. А я Херлингэм-Джонс. Если я когда-нибудь женюсь, то на приличной, здравомыслящей девушке, дочери друзей моих родителей. Тебе ясно? На той, что сможет управлять прислугой, а не на какой-то чокнутой телезвезде из Шотландии.
– А как же ребенок? – в отчаянии спросила я. – Наш ребенок?
– Ребенка не будет, – сказал он тоном, не допускающим возражений.
– Ты не сможешь заставить меня избавиться от него, – упрямо проговорила я.
– Ошибаешься, – холодно ответил он, – если ты будешь стоять на своем, я превращу твою жизнь в ад. Поверь, Лора, вряд ли тебе это понравится.
Его глаза сверкнули такой злобой, что я содрогнулась. Я боялась думать о том, что произойдет дальше. Рики торопливо привел меня обратно в отель. Мы поднялись в его комнату. У кровати стояло два пустых бокала. На одном из них остались следы яркой губной помады.
– Садись и жди, – приказал он мне, толкнув на неприбранную постель, – а я позвоню и разберусь со всей этой ерундой.
– Я не стану делать аборт, – всхлипнула я.
Рики не обращал внимания на мои слова. Он взял телефон и, чтобы я не слышала его, пошел в ванную переговорить с директором студии насчет меня. Я сидела и ждала, когда решится моя участь. На душе было тяжело. Я чувствовала, что у меня не хватит сил выиграть эту битву. Слишком много пришлось пережить за последнюю пару месяцев. Эти потрясения совсем лишили меня сил. Голова моя шла кругом, а нервы оцепенели.
Наконец Рики вернулся в комнату.
– Я обо всем договорился. Через пять минут за тобой подъедет такси и отвезет в аэропорт. Ночью полетишь обратно в Лондон. Там тебя встретят, отвезут в частную клинику и сделают операцию. Много времени это не займет, уже во второй половине дня ты сможешь вернуться домой.
– А как же мы с тобой? – едва слышно проговорила я, – мы еще увидимся?
– Ну, я уверен, что очень скоро мы с тобой пересечемся на одной из вечеринок, – беспечно ответил он. – Может, мы даже перепихнемся в память о прошлом.
Он повалил меня на кровать, сжал мне кисти рук над головой и крепко поцеловал в губы. Я пыталась вырваться и отвернуть голову. Должно быть, он чувствовал мои соленые слезы.
Когда я спустилась в фойе, то увидела Венецию, сидевшую в баре. Она приподняла свой бокал с шампанским, показывая, что пьет за мой уход.
Я была совершенно сломлена. Казалось, часть мозга, отвечавшего за эмоции, закрылась, перегруженная муками, которые мне пришлось испытать из-за Рики. Я была всего лишь пешкой в его жестокой игре, и у меня не нашлось сил спастись. Я сдалась на милость победителю, и он теперь играл мною, переставляя с одного квадрата на другой. Я вернулась в Англию. Едва вошла в зал прибытия аэропорта, как сразу заметила человека в фуражке таксиста. В руках у него была табличка с моим именем. Пара фотографов, снимавших прилетавших знаменитостей, не упустили случая щелкнуть меня. Но мне было все равно. Как зомби, я подошла к шоферу, отдала ему свою сумку и последовала за ним к черному «мерседесу», ожидавшему на улице. Остальные события сохранились в моем сознании как обрывки страшного сна, который хочется поскорее забыть. Я смутно помню, как приехала в Лондон, как меня провели через черный вход в престижную женскую клинику, делавшую звездам кесаревы сечения со скрытыми швами. Меня проводили в отдельную палату, велели надеть халат и лечь на каталку, на которой меня повезли в операционную. Все это было, как во сне. Я запомнила отчетливо лишь одну сцену: ко мне приближается анестезиолог со шприцем. Я внезапно пробуждаюсь и говорю громко и отчетливо: «Нет. Я не хочу это делать». Я уверена, что говорила это. Следующий эпизод, который помню, – пробуждение на жесткой кровати в комнате с розовыми стенами и с розами на подоконнике. В голове у меня туман, а в низу живота не прекращается какая-то странная ноющая боль. Я провела рукой там, где болело, и увидела кровь. Значит, они сделали аборт, несмотря на мой протест. Они украли ребенка прямо из моей матки.
С этим было слишком трудно смириться, и я, должно быть, опять отключилась. Когда я снова открыла глаза, в палату осмотреть меня зашла врач в светло-голубом халате. Помню, я сообщила ей, что они меня покалечили, что я передумала перед самой операцией. Но она ответила, что после анестезии пациенты часто путают реальность и сон. Сказала, что со мной все в порядке, и я могу идти домой. Я оделась и стала ждать шофера, который должен был подняться за мной и отвести к машине. Когда мы подошли к задней двери клиники, он накрыл мне голову замшевым пальто и провел сквозь толпу собравшихся папарацци. Сквозь пальто я видела вспышки фотокамер и ощущала тепло обступивших меня тел. Чьи-то руки тянулись ко мне со всех сторон, пытаясь схватить. Наконец шофер захлопнул дверь. Я сидела на холодном кожаном сиденье, а множество рук стучало в тонированные окна машины, и от этих ударов ее качало. Я легла на сиденье и уставилась в одну точку невидящим взглядом. Я даже не заинтересовалась, откуда прессе стало известно, что я была в клинике. Наверно, нас преследовали от Прим Роуз, потому что когда мы подъехали к моему дому, там собралась шумная толпа журналистов и фотографов. Совершенно оторопев от ужаса, я с трудом пробивала себе дорогу к двери. Они пихались, толкались и кричали беспрерывно: «Почему ты сделала аборт, Лора?», «Это был ребенок Рики?», «Рики известно об этом?». У меня так сильно дрожали руки, что я уронила ключ на ступеньках, и мне пришлось ползать и искать его под вспышками фотокамер. Им повезло – фотографии вышли потрясающие. Они запечатлели мое зареванное лицо и глаза, обезумевшие от ужаса. У меня был совершенно потерянный вид – я потерялась в шоу-бизнесе. Каким неуютным и пугающим теперь казался он мне.
Я ворвалась в дом и побежала наверх в мансарду, чтобы спрятаться от этого мира, оказавшегося таким жутким. Больше всего мне сейчас хотелось оказаться как можно дальше от этих палачей, шумевших на улице. Я забралась с ногами на кожаный диван. Но они продолжали стучать в окна первого этажа и выкрикивать свои вопросы. Я сидела, боясь пошевелиться. Так прошло много времени. Стемнело, потом снова наступил день. А они все шумели на улице. Телефон звонил беспрерывно. Автоответчик все время записывал сообщения. Я слышала, что звонили Натали, Фиона, мама. Они казались встревоженными. Они постоянно перезванивали, спрашивали, в порядке ли я, правда ли то, что пишут в газетах. Только я и понятия не имела, о чем писали в газетах. Уоррен спрашивал, в какую игру, черт возьми, я впуталась, и понимаю ли, насколько оскорбительны сообщения в прессе. Я ни с кем не хотела говорить и не снимала трубку.
Но все-таки я призадумалась. Мне показался очень странным тот факт, что пресса уже ждала меня у ворот клиники, когда я прилетела из Нью-Йорка. Я никому не рассказывала о своей беременности. Я даже с Натали не стала делиться этой новостью. Один Рики знал все. Рики и его люди со студии.
Снова позвонила Натали.
– Я знаю, ты дома, Лора. Сними трубку. Не знаю, что с тобой происходит, я только понимаю, что случилось что-то плохое. Помнишь, ты обещала, что придешь ко мне, если попадешь в беду. Пожалуйста, Лора! – Последовало молчание, затем она продолжала: – Хорошо, хотя бы включи телевизор. Послушай, что он говорит о тебе. А потом перезвони, пожалуйста.
Я нашла пульт, включила телевизор. И не поверила своим глазам. Возле моей двери стоял репортер с пышной прической и в нелепом костюме. Он говорил, что вот уже сутки как я не выхожу из дома и никак не ответила на обвинения, брошенные Рики в мой адрес.
Затем появилось изображение Нью-Йорка. Возле отеля стоял Рики. На лице его блестели под лучами солнца фальшивые слезинки. Вокруг собрались журналисты и фотографы с камерами.
– Не знаю, почему она так поступила со мной, – говорил Рики. – Для меня, как и для всех, явилось полной неожиданностью то, что она без моего ведома сделала аборт и погубила нашего ребенка. Мне нужно время, чтобы прийти в себя после этого. Буду вам благодарен, если вы поймете мои чувства и позволите мне пройти. Прошу больше не задавать вопросов. Спасибо.
Затем на экране снова появился мой дом.
– Вы только что видели интервью из Нью-Йорка, – вновь затараторил мерзкий репортер. – Слышали, что Рики Джонс говорит о событиях, происшедших здесь, в Лондоне? Нам не удалось услышать точку зрения Лоры Макнотон, но мистер Джонс, вне сомнения, убит тем, что произошло. А теперь вернемся в студию…
Я выключила телевизор. Сознание мое заработало. Внезапно я все поняла – истории, пикантные подробности из личной жизни, личные фотографии, таинственным образом попадавшие в прессу, – за всем этим стоял Рики. Это мог быть только он. И никто другой. И так каждый раз. Но зачем ему было причинять мне вред? И тут я вспомнила, что во мне нет ничего особенного. На самом деле речь шла не обо мне. Всегда, когда упоминали мое имя, рядом стояло имя Рики. Нередко его изображали героем – мужчина, поддержавший любимую в минуту, когда семья отвернулась от нее; парень, помогавший возлюбленной переехать в новый дом; бедный безутешный возлюбленный, потерявший так и не родившегося ребенка. Появлялась новая история, а на ее фоне поступал в продажу новый альбом, начинались новые гастроли или записывалась новая песня. Меня использовали, выжимая мою жизнь капля за каплей. И вот теперь на диване сидела моя пустая оболочка, и у меня не было сил даже пошевелиться.
На третий день на восходе солнца я услышала, как в дверях повернулся ключ. Я испугалась, вообразив, что это пресса проникла в мой дом. Внизу раздались тяжелые шаги. Я залезла под карниз, выступавший в мансарде, свернулась в клубок, как будто спряталась в шар, и в ужасе закрыла лицо руками. «Господи, пожалуйста, пусть они не придут сюда. Пожалуйста, только бы они не нашли меня», – молила я. Я услышала, что теперь шаги раздавались на лестнице, потом на втором этаже… Кто-то звал меня. Я заткнула уши и закричала так, что ничего не могла уже слышать, кроме своих пронзительных воплей. Затем я почувствовала, как чьи-то руки протянулись ко мне и вот-вот коснутся. Я оцепенела. Чьи-то сильные пальцы пытались оторвать мои ладони от лица. Я слышала, как кто-то говорил: «Лора! Лора! Лора!», но оставалась в своем шаре, спрятавшись от всего мира. Прошло еще какое-то время, прежде чем голос достиг моего сознания и я поняла, что это был Адам.
– Адам, они украли моего ребенка, – едва слышно проговорила я.
Два дня спустя я проснулась в Дорик-Коттидж. Надо мной склонился мистер Робертсон, местный врач. Жмурясь от солнца, я обвела глазами комнату и увидела, что в ногах у меня сидели с обеспокоенными лицами Фиона и мама. Адам и отец ходили из угла в угол, брови их были нахмурены. В комнате стояло несколько букетов свежих цветов.
– Привет! – сказала я.
Кажется, они были рады, что я вернулась к ним.
Оказалось, у меня произошел психический и физический срыв. Как говорят в мире звезд, наступило «истощение». А в терминах реального мира – мои силы были подорваны наркотиками, недоеданием, послеоперационной инфекцией и сильным стрессом. К тому моменту, когда меня нашел Адам, я на самом деле была на грани безумия. Он поднял меня на руки, точнее – оставшиеся от меня сорок килограммов, – спустился со мной вниз и вышел из дома. Он прошел со мной на руках мимо дам и джентльменов из прессы, которые не упустили случая и сделали прекрасные снимки, и осторожно положил меня на спальное место своего строительного фургона. Там я и спала беспробудно всю дорогу до Шотландии. Потребовались несколько дней полного отдыха, мощная доза антибиотиков и пара ведер маминого бульона, чтобы поднять меня на ноги. Мне не терпелось подышать свежим воздухом после столь долгого времени, проведенного в постели, поэтому я сразу пошла на берег моря. Я сидела, смотрела на море и думала, что мне теперь делать. Ко мне подошел Адам и сел рядом.
– Здорово, что ты окрепла и уже на ногах, – улыбнулся он, – чем занимаешься?
– Просто сижу, думаю.
– О чем?
– О том, что надо возвращаться обратно в Лондон. Приводить дела в порядок, найти возможность удержаться на работе и спасать репутацию.
– Ты в самом деле хочешь этого? – Адам набрал горсть песка, затем разжал пальцы и смотрел, как он медленно высыпается.
– Нет, ответила я, – я бы предпочла навсегда остаться здесь и никогда больше не вспоминать о происшедшем. Но это невозможно. Мне все равно придется вернуться.
– Почему?
– На следующей неделе начинаются съемки очередного цикла передачи, а через неделю мне нужно сниматься в рекламе. У меня есть дом в Лондоне и мои друзья… – Тут я умолкла, вспомнив, что на самом деле у меня не осталось друзей в Лондоне. – Просто потому, что я должна вернуться.
– Ты можешь поступать так, как пожелаешь, – внушал мне Адам. – Но если ты не хочешь возвращаться к прежней жизни, так и не возвращайся. Это проще простого.
– Но я много трудилась, чтобы добиться своего положения. Я не могу просто взять и все это бросить.
– Разве это принесло тебе счастье? – спросил Адам.
– Когда ты нашел меня в тот день, я была похожа на счастливого человека?
– В таком случае, оставь все в прошлом, – ответил Адам, отрицательно покачав головой, – и не оборачивайся. Для того чтобы жить по-настоящему, надо идти вперед.
Он поднялся.
– Ты куда? – спросила я его.
– Домой, – ответил Адам, стряхивая песок с брюк, – я просто хотел узнать, в порядке ли ты.
Я смотрела, как Адам медленно шел по берегу, и мне казалось, что он уносил с собой весь солнечный свет, и на меня наваливается холодная тень. Чем дальше уходил он, тем более одиноко мне становилось. И вдруг я поняла, что мне действительно нужно делать. Пришло время сделать шаг вперед. Я побежала по песку так быстро, как только позволяли мои еще неокрепшие ноги.
– Адам, – крикнула я, – Адам, постой!
Он обернулся и прищурился, пряча глаза от яркого закатного солнца.
– Лора?
– Поцелуй меня, – потребовала я, едва дыша.
– Что? – переспросил он, сбитый с толку.
– Поцелуй же меня, – повторила я, смеясь.
Он застыл на месте, на лице его было написано недоумение.
– Хорошо, тогда я сама поцелую тебя.
Я привстала на цыпочки и, обхватив руками его шею, наклонила его милое, несколько смущенное лицо к себе и поцеловала. Я поцеловала Адама с любовью, которую мне долго приходилось сдерживать в поисках кого-то достойного ее. Я поцеловала его так жадно, до боли в губах, и, когда растворилась в его темно-голубых глазах, почувствовала, что это и есть мой дом.
Джасмин продемонстрировала удивительное понимание и не стала препятствовать моему желанию оставить «Скорпион ТВ», несмотря на то что до начала съемок осталось так мало времени. Хотя на самом деле найти мне замену не составляло большого труда. Как однажды заметил Уоррен, на свете полно хорошеньких блондинок, которые что угодно готовы отдать, чтобы оказаться в моих модных туфельках. Она тут же нашла новую ведущую для «Уикенд начинается здесь». Агент же был вне себя от ярости из-за того, что потерял пятнадцать процентов от сделки с «Супер-Бра». Но разве не он же сам говорил, что во мне нет ничего особенного? Дом на Примроуз-Хилл был продан восемнадцатилетней девушке, передающей прогноз погоды на телевидении, за один миллион двести тысяч фунтов. Этой суммы будет достаточно, чтобы работники банка встречали меня с улыбками до конца моей жизни.
Последнее задание, которое Кэти пришлось выполнить в качестве моей ассистентки, состояло в упаковке и отправке в Дорик-Коттидж огромной коллекции фирменных туфель, платьев и сумок, которая образовалась у меня за прошедший год. Скоро эти вещи стали мне малы, но меня это мало беспокоило. К чему блестки и туфли на шпильках, когда в пятницу вечером ты идешь на причал есть рыбу с чипсами? Кое-что я оставила себе на память, чтобы иногда вспоминать о той девушке, которой я когда-то была, а остальное раздарила. Порой я открывала шкаф и прикасалась к этим восхитительным тканям, но через какое-то время я забыла ту, что носила когда-то эти платья.
Как-то вечером, когда у моей калитки забибикал фургон с рыбой, я вдруг вспомнила, что у меня не осталось в кармане денег, чтобы купить пикши на вечер. Подошла к шкафу и заглянула в сумку от Фенди, надеясь найти там свернутую в трубочку банкноту, оставшуюся от прежней жизни. На дне сумки я нашла аккуратно сложенную салфетку, исписанную неразборчивым почерком Натали. Я прочла ее «сравнительный» список и улыбнулась.
Первые полгода в Дорик-Коттидж я в основном провела в постели, словно отсыпаясь после тяжелейшего похмелья. Нередко Адам приходил с работы, а я все еще была в пижаме. Он готовил мне что-нибудь горячее, питательное и вкусненькое, затем относил в ванную и снова укладывал спать. Он был моим настоящим спасителем. Наконец однажды в апреле я проснулась со светлой головой и объявила, что мне надоело спать.
– Займись тем, что тебе по душе, – предложил Адам.
Я пошла на курсы садового дизайна во взрослую группу и вскоре мы с Адамом открыли семейное дело: он ремонтирует дома, а я занимаюсь садами. Почти каждый день я копаюсь в земле, так что у меня руки по локоть в компосте, но никогда я еще не чувствовала такого удовлетворения от работы.
Вернувшись в лоно семьи, я начала понимать, какие замечательные люди мои родители. Едва не потеряв их, я теперь понимала, как они мне дороги. Во мне пробудилось уважение к маме за то, что она отказалась от своей карьеры ради семьи, и, конечно, мне стало понятно, почему отец настороженно относился к тому безумному образу жизни, к которому я с такой страстью приобщалась в Лондоне.
Но мне надо было наводить и другие мосты. Не проходило и дня, чтобы я не вспомнила о том, как обошлась с Вики и Бекки. Эти воспоминания не давали мне покоя. Целый год я набиралась мужества, прежде чем смогла увидеться с Вики. Мы приехали в Эдинбург провести выходные с мамой, папой и Фионой. Адам предложил зайти к Вики. Я три раза подходила к ее дверям и поворачивала назад. В конце концов Адаму пришлось подталкивать меня в спину.
– Звони сейчас же! – велел Адам таким строгим голосом, что я не решилась более отступать.
Дверь открыл Джэмми, и, как только узнал меня, тотчас же расплылся в улыбке.
– Мама, тетя Лора пришла! – крикнул он.
Вики подошла и уставилась на меня своими огромными карими глазами.
– Ну, такое разве что в книжках бывает. Что тебе надо? – резко спросила она.
– Помнишь, я как-то раз сказала, что, может, наступит такой день, когда мне понадобится твоя помощь, – сбивчиво проговорила я, чувствуя себя ужасно неловко.
– И что? – Вики холодно смотрела на меня.
– И вот теперь хочу попросить тебя об огромной услуге: я прошу тебя простить меня.
Несколько секунд она молчала и не сводила с меня глаз. Затем лицо ее расплылось в улыбке, и она рассмеялась.
– Извини, но я просто не могла удержаться. У тебя такой испуганный вид. Разве я такая страшная? Заходи же, дурочка.
У Вики всегда была добрая душа. И вот мы уже пьем чай и сплетничаем обо все понемножку. Адам помогает Джэмми построить госпиталь из конструктора «Лего». И я понимаю, что мне ужасно повезло: у меня есть великодушная подруга, умеющая прощать!
– Жизнь слишком коротка, чтобы ее разбазаривать на мелкие ссоры, – объяснила Вики, кивнув в сторону своего сына, которого она едва не потеряла.
Вернуть Бекки оказалось труднее. Я оставила сорок три сообщения на разных автоответчиках, а также связывалась с ее родственниками и друзьями в Лондоне и Глазго. Наконец я получила от нее открытку из Нью-Йорка.
Вот что она написала:
«Не думай, что я простила тебя. Я все еще очень, очень сержусь. Просто хотела тебе сообщить, что живу сейчас здесь вместе со своим другом – художником из Пуэрто-Рико, которого зовут Рауль. Я работаю в ресторане азиатской кухни в Ист-Виллидж. Короче, угадай, кто у нас был вчера? Венеция! В память о прошлом я плюнула ей в тарелку с рыбой. Надеюсь, тебе будет приятно. Бекки».
Хотя она не оставила ни телефона, ни адреса и не написала на прощание, что целует и обнимает меня, я знала: это было начало нашего воссоединения. Через три месяца она позвонила из Глазго – рассказать, что рассталась с Раулем и вернулась домой в Шотландию. Это мама, которой надоело передавать мои сообщения, заставила ее позвонить. Бекки спросила, нельзя ли ей приехать ко мне, потому что она хотела получить извинения из первых рук. Она также добавила, что с нетерпением ждет, когда наконец сможет увидеть, как я буду перед ней прогибаться.
– О господи, ты поправилась! – вот что она сказала мне, как только сошла с поезда в Абердине.
Теперь мы поменялись ролями. Я приехала с работы. На мне были резиновые сапоги, грязные джинсы и старый дырявый свитер Адама. Бекки же вернулась из Нью-Йорка совершенно другой женщиной. Она была вся такая холеная, с женственной шаловливой стрижкой и маникюром. Одета она была так, что даже героини сериала «Секс в большом городе» могли бы гордиться таким нарядом. В общем, выглядела она классно и действительно шикарно. Но я не стала завидовать: это была минута ее торжества. Она в прямом смысле заставила меня целовать ее холеные ноги – прямо на вокзале, что было довольно унизительно, но все же едва искупало мою вину.
– Повторяй за мной, – потребовала она. – Я плохая подруга и буду вечно благодарна, если моя бывшая лучшая подруга Ребекка любезно согласится простить меня за совершенные мною гнусные преступления против человечности.
Я послушно сделала, как она сказала, и повторяла эту мантру до тех пор, пока мы обе не начали глупо хихикать, стоя на платформе, и в конце концов я уже не могла вымолвить ни слова. Затем мы обнялись, и смех застрял у меня в горле, превратившись в громкие рыдания.
– Прости меня, Бекки, – ревела я, – я была такой дурой.
– Да, это чистая правда, но теперь у нас с тобой все прекрасно.
Действительно, с той минуты все было просто великолепно. Впрочем, и сейчас тоже. Мы с Бекки лучшие подруги на все времена.
В прекрасный июльский день мы с Адамом поженились. На свадьбу собрались все наши друзья и родственники. Приехали из Эссекса Натали, Роб и Дилан. Грэхем и Даниэль прилетели из Нью-Йорка, где они только что открыли новый салон. Приехала и Бекки. Она работала в своей лавке вегетарианских сэндвичей на западе Глазго. Джасмин не смогла приехать, но, по крайней мере, она отпустила свою незаменимую ассистентку Кэти ко мне на денек. Была здесь и Вики с мужем и детьми. Они были в приподнятом настроении: им только что сообщили в больнице, что Джэмми полностью поправился. Джек прислал телеграмму из Лос-Анджелеса – он пытался покорить Голливуд, дай бог ему удачи. Даже Моника и Льюис не забыли о нас – прислали видеооткрытку из Мексики. Они жили в доме на берегу океана. Льюис оставил шоу-бизнес после того, как «Шуга Риф» распались. Теперь Льюис гордился своим отцовством – у них родилась двойня.
Отец признался, что ни разу в своей жизни не был так горд, как в тот момент, когда вел меня к алтарю. После свадебной церемонии мама сказала, что я совершила самый важный в своей жизни поступок – вышла замуж за любимого человека. Подружки невесты были великолепны. Ну разве что у Фионы юбка могла бы быть подлиннее сантиметров на десять, а у Бекки, надевшей платье с открытой спиной, была видна татуировка. Адам подарил мне на свадьбу хорошенького щенка, беленькую сучку, которую я назвала Люси. Само собой, мне с собакой приходится нелегко и она прирожденная актриса, но душа у нее открытая.
Три месяца назад я родила девочку Мэгги. Я думала, сердце мое не выдержит совершенного счастья, обрушившегося на меня. Иногда мне кажется, что всего того ужаса никогда не было. Сознание мое замуровало болезненные воспоминания. Порой я возвращаюсь мысленно к тем черным дням, но как к событиям, происшедшим не со мной, а как если бы я увидела все это в кино. Единственное, что черной тенью омрачает мою жизнь, это страх быть обнаруженной прессой. Теперь я знаю, кому могу доверять, и знаю, что мои настоящие друзья не продадут меня, они жизни не пожалеют, чтобы сохранить мою тайну. Но я всегда знала, что однажды прошлое настигнет меня. Я чувствовала, как оно дышит мне в спину. Этого звонка я ждала давно, очень давно.
