Текст книги "Кольцо отравителя (ЛП)"

Автор книги: Келли Армстронг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Я заглядываю в дверь. Грей уже поднял взгляд, услышав мои шаги. Он что-то писал; на лбу виднеется чернильное пятно, видимо, он проводил рукой по волосам.

– Мэллори, – произносит он, откладывая перо. – Надеюсь, вечер прошел удачно.

– Джек согласилась передать сообщение автору листков.

Он жестом приглашает меня войти.

– Не нужно топтаться в дверях. Я всего лишь делал заметки по расследованию. Я знаю, вы так делаете, и это кажется отличным способом упорядочить мысли. В своей основной работе я всегда так поступаю, но поскольку сыск – не моё призвание, мне это казалось излишеством, и…

Он замолкает, заметив выражение моего лица.

– Что-то не так, а я тут разглагольствую, пока вы вежливо ждете, когда я закончу.

– Скорее с удовольствием слушаю, чтобы оттянуть разговор, который мне совсем не хочется начинать.

Я говорю это с улыбкой, но его бдительность мгновенно взлетает до небес.

– Понимаю, – произносит он. – Полагаю, вы нашли способ вернуться.

– Вернуться…?

– В ваше время.

– Нет, дело совсем не в этом.

Его плечи на долю дюйма расслабляются.

– Входите тогда. Хотите выпить?

– Я бы очень хотела выпить, но это станет лишь очередным предлогом отложить разговор. – Я делаю глубокий вдох. – Мы с Айлой знаем, что Саймон следил за нами сегодня. Точнее, это было ваше распоряжение, но мы его раскусили и предложили ему сопровождать нас открыто.

– А-а. – Он снова берет перо и постукивает им, словно сбивая излишки чернил. – Я понимаю, вы находите мои маневры предосудительными. Однако…

– На самом деле – нет. В смысле, я не нахожу их предосудительными. Но я считаю покровительственный тон неуместным: вы соглашаетесь отпустить нас, а затем подсылаете Саймона. Это как признать, что ребенок достаточно взрослый, чтобы самому сходить в лавку, а потом плестись за ним следом. Это понятно в отношении ребенка, которому нужно почувствовать ответственность без лишнего риска. Но мы с Айлой не дети.

Стена снова каменеет.

– Я это понимаю.

– Отношение к женщинам как к детям всегда только портит дело, потому что исторически нас именно так и классифицировали. Но я не собираюсь читать вам лекции об этом. И не собираюсь читать лекции о том, что нам – как женщинам – нужен сопровождающий в Старом городе по ночам, потому что, честно говоря, я с этим согласна.

– Вы… согласны?

– Согласна. – Я вхожу в кабинет и сажусь перед его столом. – Дело не в том, можем ли мы за себя постоять, а в том, что мы – мишени из-за нашего пола и мнимой слабости. Возможно, мне следовало осознать это сразу, но – как и Айла – я болезненно это воспринимаю. Даже в двадцать первом веке я знаю, что мне не стоит идти по пустой улице одной посреди ночи. Черт, я ведь именно так здесь и оказалась, верно?

– Верно…

– Быть в опасности только потому, что я женщина – это паршиво. Реально паршиво. Но то, что ситуация должна быть иной, не означает, что я могу вести себя так, будто она уже изменилась. Это было бы всё равно что увидеть, как мой дом горит, и всё равно решить войти внутрь, потому что он не должен гореть. Пока пожар не потушен, я не могу так рисковать, как бы это ни было неудобно и как бы мне ни хотелось сказать, что со мной всё будет в порядке, что я буду осторожна и не обожгусь.

Я откидываюсь на спинку стула.

– Я разболталась, да? Пытаюсь объяснить концепцию, которую мне самой до сих пор трудно принять, что я не могу делать всё то же самое, что делают мужчины.

– Из-за мужчин, – уточняет он. – Полагаю, в ваше время опасность исходит от них же.

– Да, но если сказать так вслух, тут же раздастся боевой клич «не все мужчины». Не все мужчины опасны. Не все мужчины – козлы. Не все мужчины собираются ограбить меня или напасть.

– Хотелось бы надеяться, что это очевидно. Утверждение, что врачи могут принести больше вреда, чем пользы, определенно не означает, что так поступают все.

– Верно. Мудро остерегаться врачей, ведущих сомнительные дела… так же как мудро для женщины проявлять осторожность в злачных кварталах Викторианской эпохи ночью без сопровождения мужчины. Мне нужно было, чтобы вы указали на это, доктор Грей. Вы сами вызвались пойти с нами, и я подумала, что вам просто не хочется пропускать приключение. Если бы вы прямо сказали, что считаете это небезопасным, мы бы ощетинились, но согласились. Но если вы укажете на это прямо, вы окажетесь в паршивом положении человека, который нас оскорбляет.

– Да.

– Альтернативой было подослать к нам Саймона, что ставит его в паршивое положение.

Он кладет перо.

– Я об этом не подумал.

– Это еще и рискованнее: мы могли обидеться сильнее, чем если бы вы прямо сказали об опасности. Выход – в компромиссе. Я признаю сейчас, что соваться туда ночью в одиночку небезопасно. Я смогу донести это до Айлы.

– В ответ я признаю, что не только поставил Саймона в трудное положение, но и проявил покровительственный тон по отношению к вам и моей сестре.

– И в будущем вы не станете подсылать Саймона – или кого-то еще – присматривать за нами, если мы откажемся от сопровождения?

Он колеблется.

Я подаюсь вперед.

– Мы обсудим Айлу через минуту, это другой вопрос, но я способна анализировать ситуацию и оценивать угрозы. Если я ошибусь, то сама разберусь с последствиями. А если вы отменяете моё решение…

– …то это и есть самое точное определение покровительственного тона, – говорит он со вздохом.

– Ага. Поскольку я в этом времени человек новый, мне нужна помощь, чтобы понимать его опасности, но мне также нужно, чтобы последнее слово оставалось за мной. Айла… это другое дело. – Я кошусь на дверь и понижаю голос. – Могу я говорить откровенно на этот счет, доктор Грей?

– Разумеется.

Я объясняю, как я трактую ситуацию: Айла не может адекватно оценить опасность, потому что её от неё оберегали.

– Решение не в том, чтобы и дальше держать её в тепличных условиях, – говорю я. – Или делать за неё выбор.

– Оно в том, чтобы дать ей необходимые данные и опыт для оценки опасности – так же, как я буду делать это для вас.

– Плюс инструменты для защиты. Уроки самообороны. Оружие – и обучение тому, как им пользоваться.

Когда он медлит, я добавляю:

– Вы боитесь, что её жажда приключений доведет её до беды.

Он выдыхает с облегчением, будто рад, что ему не пришлось произносить это вслух.

– Да.

– Что, опять же, является покровительством. – Я выдерживаю паузу. – Точно так же, как её отношение к вам порой бывает покровительственным. У меня нет братьев или сестер, но я вижу в этом как прекрасную сторону, так и раздражающую. Она иногда относится к вам как к младшему братишке, которого нужно оберегать от таких угроз, как «рассеянность».

У него дергается щека, но я продолжаю.

– Она – старшая сестра, которая сама влипла в неприятности в погоне за приключениями, ослепленная всем на свете… как это было, когда она выходила замуж.

– Вы и об этом знаете.

– Я знаю, что она вышла за козла, и вы говорили ей, что он козел, а она не оценила вашего предупреждения. Это вызвало трения, пока она не поняла, что вы были правы… и неловкость после. По крайней мере, для неё.

– Для нас обоих. – Он потирает рот. – Я не хочу обременять вас нашими семейными неурядицами, но – да, я не хотел оказаться правым насчет Лоуренса. По очевидным причинам. Она настрадалась с ним. Больше, чем когда-либо признает.

Я смягчаю голос.

– Знаю. Но Айла уже не та девчонка, что вышла за Лоуренса, а вы не тот мальчик, которого нужно оберегать от рассеянности. Я поговорю с Айлой. Мы добьемся того, что она поймет: нельзя втихаря смываться в Старый город по ночам… и того, что вы поймете: нельзя подсылать Саймона следить за ней.

Он молчит какое-то время. Затем спрашивает:

– Хотите выпить сейчас?

Я притворяюсь, будто в изнеможении валюсь на его стол.

– Пожалуйста. Я знаю, что оторвала вас от дел, так что возьму с собой.

– Дела, от которых вы меня оторвали, касаются нашего расследования. Я бы очень хотел услышать ваше мнение о моих теориях и выводах… если только предложение оставить меня в покое не было вашим вежливым способом сказать, что вы сами хотите побыть в одиночестве.

– Если бы я этого хотела, я бы так и сказала.

– Хорошо. – Он поднимается из-за стола. – Виски или бренди?

– Если у вас нет пива, ответ всегда будет – виски.

Глава Двадцать Первая

Изучая заметки Грея, я понимаю, насколько его мозг отличается от моего. Меня называли методичной, что всегда подразумевает некую «тягомотность». Я же предпочитаю слово «организованность». Я очень структурный и дотошно организованный человек. Это распространяется и на мою жизнь. Я целеустремленна в своих планах, иногда в ущерб всему остальному, например, я совсем забросила социальную жизнь в погоне за местом в отделе тяжких преступлений.

Как только я осознала, что в ближайшее время домой не вернусь, моим первым шагом стала перестановка в спальне Катрионы. Люди подшучивали надо мной, говоря, что у меня ОКР, и это меня бесит, но только потому, что они превращают серьезный диагноз в шутку. Мне просто нравится порядок. Так мой мозг функционирует лучше всего. Видя беспорядок, я искренне недоумеваю, как в такой комнате можно расслабиться.

Как уже упоминал Грей, я веду дневник дела. Не то чтобы я была на этом помешана, но мне нравится упорядочивать мысли. Я записываю всё, и когда обдумываю теорию, завожу новую страницу и переписываю улики в зависимости от того, подтверждают они эту теорию или опровергают.

Мозг Грея работает иначе. Мне следовало это понять. Я видела, как он неистово что-то строчит. Со стороны это выглядит как безумные каракули, но когда я видела его почерк – он завидно идеален. Это, как я поняла, не столько личная черта, сколько продукт викторианского образования. В мире без компьютеров почерк обязан быть разборчивым. Мой – средний по меркам двадцать первого века, но для него это сущие каракули.

Несмотря на идеальную каллиграфию, его заметки… Что ж, требуется время, чтобы их расшифровать, а когда это удается, я чувствую одновременно недоумение и легкую зависть. Это напоминает мне мой единственный университетский курс математики. Профессор исписывал старомодную доску цифрами и уравнениями, которые мой мозг с трудом переваривал, потому что это больше походило на современное искусство, чем на математику.

Страницы Грея испещрены записями: горизонтальными, вертикальными, диагональными, и все они соединены стрелками, на которых тоже что-то написано, а некоторые линии безжалостно зачеркнуты. Начав читать, я понимаю, что он делает. Он берет данные, связывает фрагменты между собой, строит догадки о других связях и отметает те, что кажутся неправдоподобными. Это хаотично, но блестяще. И зависть исходит от той моей части, которую задевает ярлык «методичности», от той части, которой кажется, что мой интеллект – самого заурядного толка, где «отлично» означает, что я вкалывала как проклятая, в то время как людям вроде Грея нужно приложить усилия, чтобы не получить высший балл.

Мы обсуждаем его выводы, и это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, потому что он явно ценит мое мнение, да и в итоге он не нашел ничего такого, чего бы не было в моих гораздо более приземленных записях.

Очевидной связи между жертвами нет, если не считать того, что все они, похоже, были паршивыми мужьями. Это, к сожалению, приводит нас к тому, чего нам так не хотелось признавать: жены отравили своих мужей, получив яд у одного и того же третьего лица.

В само понятие «ядовитой сети» заложена идея о том, что женщины узнают об отравителе от общего знакомого. Это как сетовать, что твой парикмахер уходит на пенсию, и подруга советует тебе своего.

Это подразумевало бы, что леди Эннис Лесли знала либо миссис Янг, либо миссис Бёрнс. Графиня, знакомая с женой могильщика или женой мутного коммивояжера. В современном мире это не было бы чем-то неправдоподобным, хотя, скорее всего, это были бы деловые отношения – одна из молодых женщин могла быть маникюршей Эннис или её уборщицей. Здесь эта концепция тоже применима, но между ними был бы буфер. Не маникюрша и не уборщица, а прачка или швея… к которой Эннис обращалась бы только через слуг. Кроме того, насколько удалось выяснить МакКриди, и миссис Янг, и миссис Бёрнс работали на дому. Да, мы знаем, что у миссис Янг было и другое занятие, но «натурщица» вряд ли могла свести её с Эннис.

Мы проводим два часа и выпиваем по два стакана виски, изучая записи Грея и строя теории. Вскоре под воздействием алкоголя и недосыпа мы уже не сидим на стульях. Не совсем понимаю, как это вышло, но к тому времени, как мы начинаем набрасывать версии, мы оба сидим на полу.

Сидим в высшей мере пристойно, стоит заметить. Пристойно по меркам двадцать первого века. Грей сидит, прислонившись спиной к книжному шкафу, одну длинную ногу вытянул, другую согнул, придерживая стакан виски на колене. Я устроилась по-турецки в другом углу.

Я слушаю, как Грей говорит, и смотрю на него; он жестикулирует так, как никогда не делает, если не увлечен темой целиком и полностью. Дело не только в руках. Он снял пиджак и ослабил галстук, волосы рассыпались по лбу, а вместе с тенью отросшей щетины он совсем не похож на викторианца. Он выглядит… Ну, он выглядит просто как парень. Как парень, который вместе со мной сбежал с официального мероприятия, скажем, с семейной свадьбы, и мы забились в угол, чтобы выпить и поболтать.

Грей меньше чем на год старше меня, о чем бывает трудно помнить, и не только потому, что я нахожусь в гораздо более молодом теле. Он кажется намного старше. Возможно, в нем говорит викторианец. Но также и груз ответственности – ведь на него возложили роль патриарха еще до того, как ему исполнилось тридцать.

Его брат самоустранился, и хотя миссис Грей – безусловная матриарх в семье, чей авторитет выше авторитета Грея, для внешнего мира именно Грей – главный. Он несет ответственность за мать, за Айлу, возможно, теперь даже за Эннис, когда её муж мертв. Это значит, что он не может позволить себе быть молодым, но здесь, в этот момент, он активно жестикулирует и объясняет какую-то научную концепцию, от которой мой нетрезвый мозг идет кругом.

Когда он спрашивает: «Каково это?», мне приходится прокрутить в голове последние несколько фраз, уверенная, что я что-то упустила.

– Каково… что именно?

– Быть… – Он указывает на меня.

– Женщиной?

– Нет, нет. Быть в чужом теле. Я постоянно об этом думаю. Это ведь не ваше тело, и это должно быть крайне дезориентирующим опытом.

– Дезориентирующим. – Я задумываюсь. – Это идеальное слово.

– Ведь это не просто другое лицо в зеркале, это движение в теле, которое вам не принадлежит, которое не должно ощущаться вашим собственным. – Он подтягивает ноги, садясь по-турецки, и подается вперед. – Я полагаю, оно совсем не похоже на ваше прежнее?

– Совсем не похоже.

– В чем отличия?

– Хм. Ну, во-первых, я на несколько дюймов выше.

– И…?

Я прихлебываю виски.

– Вес у меня примерно такой же, но во мне больше мышц, чем изгибов. Я спортивного телосложения.

– Катриона – нет.

– Нет, но у неё есть та сила, порожденная трудом и повседневным бытом, к которой я не привыкла.

– Значит, вы выше и суше. А остальное? Каково это – не видеть в зеркале собственного лица?

– Дезориентирующее? – Я улыбаюсь. – Это как носить костюм. Здесь люди когда-нибудь их надевают? Ну, за пределами театра?

– Бывают балы-маскарады, но они не совсем в моде.

– А у вас есть Хэллоуин? Я знаю, что традиция «кошелёк или жизнь» в основном североамериканская, но не уверена насчет самого праздника. Вы празднуете что-нибудь тридцать первого октября?

– Есть Самайн, хотя на него смотрят неодобрительно.

– Ладно, так вот, в Северной Америке Самайн превратился в Хэллоуин. Дети наряжаются в костюмы. Иногда это принцессы или супергерои, но традиционно – всякая жуть. Поверьте, я обожала жуть. Ведьмы. Скелеты. Мрачный Жнец.

– Memento mori.

Я киваю.

– Признание того, что все мы когда-нибудь умрем. Корни праздника – в язычестве и почитании мертвых. Вам это, наверное, кажется очень странным: маленькие дети ходят от двери к двери и получают сладости за то, что нарядились ведьмами и призраками.

– Сладости?

– Стучишь в дверь и говоришь: «Кошелёк или жизнь». Ты угрожаешь им каверзой, если они не дадут тебе угощение, но никаких каверз нет. Только конфеты – сладости.

– Кондитерские изделия?

Я ухмыляюсь.

– Я так и знала, что эта часть вам понравится.

– Я не слишком большой любитель конфет как таковых, предпочитаю выпечку и печенье, но, полагаю, я мог бы сделать исключение ради целой тарелки угощений.

– Тарелки? Берите выше – целого мешка.

– Звучит совершенно восхитительно.

– Так и есть. – Я отпиваю виски. – Вот на что это похоже. Будто я надела маску викторианской горничной. Только я не могу её снять. И это…

– Дезориентирующее.

– Ага.

– А если бы вы могли снять маску? Что под ней?

– Я.

– А именно?

Я жму плечами.

– Волосы темнее. Короче – до плеч. Зеленые глаза. Лицо поуже. Зубы ровнее – Катриона, без обид.

Он наклоняет голову и щурится, будто пытается это представить.

– Белая кожа? – спрашивает он.

Я кривлюсь.

– Простите, забыла упомянуть. Да, я белая. В мое время, в моей части света мы склонны принимать это за вариант по умолчанию, пока не сказано иное, мы предполагаем белого человека, и это паршиво.

– В остальном жизнь для того, кто не является белым в преимущественно белой стране, стала лучше?

– Мне, как белому человеку, трудно на это ответить. Вы врач, что для вас здесь необычно. В Канаде мы бы и глазом не моргнули. Но у вас всё равно находились бы новые пациенты, которые спрашивали бы, откуда вы приехали, и ожидали бы от вас акцента.

– Ничего нового, значит.

– Легкость передвижения стерла границы, они стали более текучими, и это продолжается достаточно долго, чтобы никто не смел предполагать, будто цветной человек родился не в Канаде, но это всё еще…

Раздается громкий стук, заставляющий нас обоих вздрогнуть. Я порываюсь вскочить со стаканом в руке, но в этой одежде и из положения сидя на полу это не так-то просто. Я ставлю стакан, и Грей протягивает руку, помогая мне подняться. Снова стук, теперь ясно – бьют в парадную дверь.

Я тянусь проверить часы. В последнее время я наловчилась это делать, но сонный мозг забывает об изменениях, пока я не вижу чужое запястье, и мой взгляд перемещается на часы на полке.

– Уже третий час, – говорю я. – Кого это принесло в такое время?

– Кого-то в костюме, кто ищет угощения и угрожает каверзой?

– Пожалуй, это лучший из вариантов для такого часа, не так ли?

– Нет, – говорит он, проходя мимо меня в коридор. – В такие часы к нам иногда заглядывают потенциальные клиенты, если кто-то из членов семьи скончался ночью.

– Мне открыть? – спрашиваю я, поправляя платье на ходу. – Как-никак я горничная.

Он отмахивается и распахивает дверь: на пороге стоит подросток в кепке, с острым взглядом и кожей чуть темнее, чем у Грея.

– У меня послание для вашего хозяина, – говорит мальчик с английским акцентом.

– Для доктора Грея? – спокойно уточняет Грей, без тени раздражения.

– Да.

– Это я.

Мальчишка колеблется. Его взгляд ползает вверх-вниз по Грею, который просто ждет, давая парню время проанализировать ситуацию.

– Вы – доктор Дункан Грей? – спрашивает он наконец.

В его голосе нет недоверия. Это вопрос, возможно, немного настороженный, будто он боится подвоха.

– Да, – отвечает Грей. – Чем могу помочь?

– Вам нужно пойти со мной. Вам и вашей помощнице.

– То есть мисс Митчелл.

Мальчик впервые замечает меня, и его реакция столь же осторожна. Я похожа на его представление о помощнице врача не больше, чем Грей на его представление о враче.

– Полагаю, – произносит Грей, – раз вы зовете нас обоих, дело касается расследования, а не похоронных услуг, и в этом качестве мисс Митчелл – моя ученица и ассистентка.

– Как скажете, хозяин.

Я знаю, о чем думает парень – о чем думает большинство людей, когда Грей заявляет, что симпатичная девчонка-подросток – его «ассистентка».

– Она моя помощница, – чеканит Грей. – Подразумевать иное – значит предполагать, что ей не хватает каких-то качеств, которые делают её достойной этой должности. Это всё равно что предполагать, будто мне не хватает каких-то качеств, которые делают меня достойным моей.

Мальчик лишь задумчиво поджимает губы, а затем говорит:

– Справедливо. Ладно тогда. Берите её с собой.

– Благодарю, – сухо роняет Грей. – Но никто из нас никуда не пойдет посреди ночи без подробностей.

– Это еще почему? Джек говорит, вы за себя постоять умеете.

– К кому мы идем? – спрашиваю я.

– Вам дарована аудиенция у королевы, – заявляет он. – И я не про ту, что в Баки-Паласе.

– Королева Маб, – констатирую я.

– Единственная, кто имеет вес в этих краях.

Грей кивает.

– Подожди здесь, пока мы соберемся.

Глава Двадцать Вторая

Мы не переходим Маунд в сторону Старого города. Это меня немного удивляет. Когда я представляю себе женщину, приторговывающую контрацептивами, а возможно, и ядами, я рисую в воображении какую-нибудь захудалую лавчонку в самом темном из темных переулков. Но мы остаемся в Новом городе и идем, пока не достигаем ряда небольших таунхаусов неподалеку от Принсес-стрит – удобная точка перехода из Старого города и, что не менее важно, доступная для жительниц Нового города.

Пока мы приближаемся, я оцениваю ситуацию. Живет ли Королева Маб в этом особняке? Или снимает этаж для дел? Может, подвал? Последнее кажется наиболее вероятным, когда мальчишка – так и уклонившийся от ответа на вопрос о своем имени – сворачивает в мьюз, чтобы подойти к дому с тыла. И мои догадки подтверждаются, когда мы спускаемся по лестнице и входим через дверь цокольного этажа.

Внутри темно, что гораздо больше соответствует моему представлению о подобном месте. Из-за закрытой двери в конце коридора доносится низкий гул. Мы направляемся к ней, мальчик открывает её и кричит: «Они здесь, мэм». Затем он отступает, позволяя двери закрыться за нами. Проходя мимо, он бросает на Грея последний оценивающий взгляд и уносится прочь тем же путем, каким мы пришли.

Я перевожу взгляд с Грея на закрытую дверь. Он раздумывает. Затем толкает её и входит. Я следую за ним.

Мы оказываемся в комнате, которая выглядит в точности как библиотека в особняке Грея. Тома в кожаных переплетах заполняют книжные шкафы из сияющего дерева от пола до потолка. В камине потрескивает огонь. Мерцающий газовый свет освещает кресло у огня. На нем лежит книга. Грей направляется прямо к ней, но даже отсюда я вижу, что она не на английском.

Он замирает там на мгновение, пока я осматриваюсь и понимаю, что в этой комнате чего-то не хватает. Королевы Маб. Я бегу обратно в коридор и дергаю заднюю дверь. Она легко открывается.

Я колеблюсь, а затем возвращаюсь в библиотеку, где Грей стоит, склонив голову набок. Он пристально смотрит на один из шкафов, и вскоре я понимаю почему. Тот самый низкий гул доносится именно оттуда. Грей отступает и принимается изучать книги. Когда он прикасается к одной из них, я наклоняюсь и читаю название.

– «Ромео и Джульетта», – говорю я. – Первоисточник отсылки к Королеве Маб.

Он тянет за корешок, и книжный шкаф отъезжает, открывая настоящую потайную дверь. Десятилетняя Мэллори визжит от восторга. Ладно, даже тридцатилетняя Мэллори может издать тихий писк радости.

Шкаф ведет в другую комнату, освещенную гораздо ярче. Я заглядываю внутрь: помещение напоминает лабораторию Айлы, только с более старым оборудованием. На каменном столе стоят несколько ступок с пестиками и дистилляционный аппарат. Если у Айлы полки заставлены флаконами, то здесь ингредиентами занята целая стена: что-то в бутылках, что-то в мисках, а какие-то сушеные корни просто лежат на тарелках. С потолка свисают пучки трав на просушку.

За столом женщина усердно работает пестиком. Шум, который мы слышали – это какое-то автоматическое устройство для смешивания, бесконечно переворачивающее закупоренную пробирку. Когда вращение замедляется, женщина, не прерывая работы, протягивает руку и подкручивает механизм.

– Королева Маб, полагаю, – произносит Грей.

Женщина крошечная – не больше пяти футов ростом – с гладким темнокожим лицом и темными кудрями, убранными назад заколками. Потрясающими заколками, стоит добавить: настоящие произведения искусства из золотой филиграни. Её платье не менее великолепно – водопад нефритового шелка, сшитый по последнему писку моды: то, что я уже научилась называть эллиптическим кринолином – он немного выдается вперед, а сзади пышно спадает на турнюрную подушечку.

– Неужели вы не приняли меня за служанку Её Милости? – спрашивает женщина, вскинув бровь. Как и у мальчика, у неё английский акцент, но в нем слышны и другие нотки – намеки на то, что Эдинбург лишь очередная остановка в её бесконечных странствиях.

– Я бы не стал делать подобных предположений, – отвечает Грей.

В его голосе нет и тени сарказма. Никакого акцента на «Я». Тем не менее, Королева Маб щурится, изучая его. Затем вздыхает.

– Мальчишка принял вас за лакея, не так ли, – говорит она. – Стоит мне забыть его предупредить, и он совершает самую непростительную из ошибок.

– Он исправился с завидным апломбом, – замечает Грей. – И сомневаюсь, что он совершит её снова.

Она бросает сушеную траву в ступку.

– Тот самый печально известный доктор Грей, полагаю.

На этот раз он реагирует, хотя бы легким сжатием губ.

– Вам не нравится ваша дурная слава? – спрашивает она. – А мне моя нравится.

Прежде чем он успевает ответить, она продолжает:

– Можно подумать, вы выбрали бы свою стезю, не ожидая, что она принесет вам скандальную известность.

– Какую именно стезю?

– Науку о мертвых, разумеется. – Она заглядывает в ступку и добавляет несколько крошечных сухих листьев. – Человек без вашего цвета кожи и скандальной истории рождения и то удостоился бы своей доли косых взглядов и шепотков. Но вы? – Она качает головой.

– Возможно, я слишком предан своим исследованиям, чтобы позволить себе беспокоиться о подобном.

– О, вы беспокоитесь, – говорит она, не отрываясь от работы. – Вам нужно излечиться от этой специфической болезни, доктор Грей.

– И что же это за болезнь?

– Привычка беспокоиться до чертиков о том, что о вас думают другие.

Грей элегантно поводит плечом и ничего не отвечает.

– Вы молоды, – рассуждает она, продолжая работать пестиком. – Мир достаточно скоро выбьет из вас эту заботливость. – Она поворачивается ко мне. – А из тебя она уже выбита, дитя? Красивая девушка, нанявшаяся на работу к такому, как он? Девушка, что метит на более высокую ступень весьма необычной лестницы?

– Джек строит слишком смелые предположения на основе мимолетного знакомства, – говорю я.

– И разве наша подруга не права?

– Права. – Я направляю разговор в нужное русло: – Так вы и есть та самая легендарная Королева Маб.

– Не оправдала ожиданий?

– Честно? Нет. Вас назвали в честь феи. Я ожидала чего-то более… – я делаю жест рукой. – Театрального.

– Чего-то более театрального, чем потайной ход?

– Это был хороший штрих.

– Что до имени – да, я не так ослепительна, как фея. Но они хотели называть меня царицей Савской – это единственная «королева» их круга, которая похожа на меня. Я предпочла сама выбрать себе прозвище.

– Прозвище феи, способной принимать любое обличье.

– Именно.

– К тому же, если вернуться к Шекспиру – повитуха фей. Вот почему вы его выбрали. Возможно, для помощи при родах, но чаще – для того, чтобы их предотвратить.

Она смеется низким, мелодичным звуком.

– Джек права. Вы умнее, чем кажетесь. Подобные маски нам только на руку.

– Вы знаете, зачем мы здесь?

– Разумеется. Полиция считает, что я поставила яд для убийства троих мужчин, а вы защитите меня от них… вы, те, кто на них работает.

– Вы знаете, что всё сложнее, иначе не пригласили бы нас в свой дом.

– В мой дом? Это здание принадлежит пожилой паре, которая никогда не спускается в подвал и понятия не имеет, что за потайным ходом работает очень скверная женщина. Ход, который – как только вы уйдете – больше не откроется, так что вы будете выглядеть крайне глупо, если вернетесь сюда с полицией. Считайте мое приглашение актом доверия репутации доктора Грея как человека честного и непредвзятого. Или доверия к его сестре, чьи работы интересуют меня куда больше.

Маб ведет здесь замысловатую игру, которая выше моего оклада; я имела дело с черным рынком только со стороны правоохранительных органов. То, что она привела нас сюда, вроде бы дает нам власть над ней, но это иллюзия. Она тонко угрожает нам… выставляя это как акт доверия… и при этом дает понять: даже если мы воспользуемся этой информацией, это нам ничего не даст. Сама по себе – демонстрация силы.

Она права в том, что мы не выдадим полиции её логово. Мы не скажем даже МакКриди, во многом потому что, если я правильно его оцениваю, он и сам не захочет это знать. Если он не в курсе, где найти Королеву Маб, с него и взятки гладки перед начальством.

– Я не поставляла этот яд, – говорит она. – Именно этого вы и ждали от меня. – Она поджимает губы. – Неужели кто-то вообще признается в подобном преступлении?

– Иногда, – отвечаю я. – Если человек психически нездоров. Или если он этим гордится.

Или если он просто хочет получить место для ночлега и регулярную еду. Учитывая мой опыт знакомства с викторианскими тюрьмами, мне трудно такое представить, хотя, полагаю, всё возможно, если человек доведен до крайней нужды.

– Что ж, я пойду по ожидаемому пути, как бы скучно это ни звучало, потому что это правда. Я признаюсь во многих вещах, которых не следовало бы делать, но никогда – в том, чего не совершала, включая поставку яда.

– Преднамеренную, – вставляет Грей.

Она грозит ему пальцем.

– Верно. Как брат химика, вы прекрасно знаете, что большинство лекарств могут стать ядом при неправильном приеме. Однако я слышала, что здесь фигурирует мышьяк, а я его не держу. Как не держу ни стрихнина, ни цианида. Я слишком хорошо знаю, как люди полагают, будто любая женщина, имеющая дело с травами или химикатами, заодно приторговывает и смертью.

Она обводит рукой полки.

– Можете проверить сами, хотя не уверена, что это поможет. Вряд ли тот, кто продает мышьяк, станет вешать на него соответствующий ярлык.

Грей всё же подходит к полкам и начинает изучать банки. Поймав мой взгляд, он кивает, давая знак продолжать допрос.

– Вы продаете противозачаточные, – констатирую я.

Её брови хмурятся.

– Методы предотвращения беременности.

– Продаю. – Она замирает и встречается со мной взглядом. – Вас это смущает?

– Зависит от того, что именно вы поставляете, насколько это эффективно и что об этой эффективности думают ваши клиентки. Впрочем, это моё частное мнение, не имеющее отношения к текущему расследованию.