Текст книги "В поисках Денвер (ЛП)"
Автор книги: Кайла Кинг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Я никогда не видела его таким – нетерпеливым и мрачным – и гадаю, связано ли это с угрозой или с тем, кто такая Эми. На нас опускается тяжесть, пока он надевает ботинки, а затем опускается передо мной на колени, чтобы помочь зашнуровать коньки. Он работает быстро, пальцы хватают шнурок, пока я не ловлю его за руку.
Она теплая и сильная, вены проступают под кожей и тянутся вверх, к манжете. Я сжимаю его ладонь, контакт странный, хотя таким быть не должен. Мы держались за руки весь вечер. Он держал меня в ту первую ночь, когда мы по-настоящему встретились. Но между нами переплетается жар, созданный нашими телами, и мне следует отпустить. Я не должна трогать его, как бы я ни пыталась убедить себя, что в этом нет ничего предосудительного.
Если бы в его глазах не было столько боли, я бы так и сделала. Что-то в нем сломалось, надломилось пополам, и я боюсь, что если отпущу его, он рассыплется прямо передо мной.
– Кольт, – говорю я тихо. Он смотрит мне в глаза. – Все в порядке. Нам не обязательно об этом говорить.
Он опускает взгляд на наши сцепленные руки, или, может быть, смотрит сквозь них. Кажется, его здесь больше нет.
Затем он подносит мою руку к губам, коротко целуя костяшки.
– Пойдем.
Это не должно влиять на меня так сильно. Мое сердце не должно биться быстрее, и я не должна держать его за руку, когда мы уходим. Это кажется безопасным – притворяться, что это просто для утешения, хотя на самом деле мне нравится быть с ним вот так. Мне нравится, что барьеры между нами стираются, даже если я не знаю, что это значит.
Выйдя на улицу, я неохотно выпускаю его руку, но продеваю свою под локоть.
– Голодная? – спрашивает он наконец, и я с энтузиазмом киваю.
Десять минут спустя мы сидим на скамейке и молча едим банановый пудинг. Все еще ужасно холодно, но мне теплее, чем раньше, и я рада просто посидеть в тишине, пока Кольт переваривает то, что должен. Я почти закончила с десертом, когда он наконец говорит.
– Эми была моей дочерью, – говорит он, глядя вдаль или на десерт, но только не на меня. – Она умерла. Я никому о ней не рассказываю. Это просто было… – Он делает паузу, словно собираясь с силами. – Я не хотел о ней упоминать.
Я понимаю эту боль. Когда никогда не знаешь, не слишком ли много – говорить о своем горе, или, наоборот, недостаточно. Когда люди смотрят на тебя так, словно твоя утрата заразна или служит слишком жестоким напоминанием о хрупкости жизни. Это не просто потеря ребенка, это потеря всех тех, кто не может вынести твою боль, а таких людей может оказаться больше, чем ты думаешь.
– Ты можешь говорить о ней, когда захочешь, – говорю я. – Здесь нет ограничений. Если бы она была здесь, ты бы рассказал мне сотню историй о том, как прошел ее день, верно? – Он наконец смотрит на меня. – То, что ее нет, не значит, что у тебя нет историй, чтобы ими поделиться.
Это то, что я прочитала в интернете. Совет, которому я пыталась следовать, когда чувствовала, что мне не разрешено говорить о Тео, когда у меня было очень мало что сказать о нем, кроме тех нескольких часов, что я держала его на руках, и тех тихих звуков, что он издавал, и того, каким прекрасным он был. Но даже пытаясь следовать этому совету, я все равно чувствовала, что каждый раз, когда его имя срывалось с моих губ, люди отстранялись, избегали меня или переводили тему. Особенно когда я пыталась поговорить с Уайаттом. Мое горе казалось бременем, поэтому я заперла его внутри.
– Никакого давления. – Я зачерпываю еще немного десерта, и Кольт молчит. Мы доедаем пудинг и идем дальше.
Как всегда, это легкое молчание, такое, в котором я умею находиться лишь с немногими людьми. Это не пустота, не боль и не тьма, угрожающая поглотить меня. Это просто есть, и это нормально.
Мы почти вернулись к отелю, когда он говорит:
– Она любила коал.
Я улыбаюсь.
– Коалы – отличные животные, чтобы их любить.
– Одно время она называла их «медведями из сока»5. Довольно страшно, если представить гигантскую коалу, проламывающую стены.
– О боже, и правда, – говорю я, морщась.
Он улыбается, но больше ничего не говорит об Эми. Возможно, этого было достаточно.
– Мне нравится Нью-Йорк, – говорю я. – Но я чертовски замерзла.
Он ухмыляется.
– Хочешь зайти внутрь?
– Да, пожалуйста.
Мы направляемся обратно в отель. Уже около девяти тридцати, и Кольт провожает меня до двери. Мне уже теплее, когда я вставляю ключ-карту и захожу внутрь.
– Спасибо, что вывел меня в свет, – говорю я, повернувшись к нему.
– Пожалуйста, Дель.
– Хочешь зайти? – спрашиваю я. – У меня есть шоколад и возможность заказать еду в номер.
– Потребуется нечто большее, чтобы затащить меня в постель, Люкс.
Я фыркаю и закатываю глаза, открывая дверь шире, и он переступает порог.
– Я тебе не скажу.
– Да ладно тебе! – говорит Кольт, зачерпывая еще ложку мороженого. – Выкладывай подробности. Кто сорвал цветок Денвер ДеЛуки?
Мы оба сидим на диване, обувь снята, мы заказали еду в номер и посмотрели фильм. «Крестного отца», потому что я его никогда не видела, а Кольт указывал на несколько сцен, которые, по его словам, были слишком правдоподобными, чтобы их выдумать, а я восторгалась молодым Аль Пачино. Теперь на фоне, пока мы разговариваем, идет «Красавица и Чудовище».
Улыбка до боли растягивает щеки. – Если я расскажу, ты не должен никому говорить, – говорю я и указываю на него ложкой. – И я имею в виду – никому.
Его глаза загораются.
– Честное скаутское.
– Ты был в скаутах?
– Нет, но это просто выражение.
Я сосредотачиваюсь на мороженом.
– Ноа Меррик.
Его рот открывается от изумления.
– Сын Роберта Меррика? Ты врешь.
Ноа Меррик, чей отец был близким другом моего. Меррики – семья поменьше, но все еще влиятельная, и Роберт до сих пор время от времени навещает меня.
– Это правда, – я морщу нос. – В его домике у бассейна. Нам было по шестнадцать, и наши отцы только что сказали нам, что запрещают встречаться, так что это тут же стало тем, чего мы хотели больше всего на свете. А потом мы это сделали и запаниковали. Мы знали, что мой отец попытается убить Ноа, а потом Роберт попытается убить моего отца, поэтому мы больше никогда не разговаривали.
Кольт смеется, а я ухмыляюсь.
– Хотя он был таким милым. Думаю, мы чувствовали себя немного как Ромео и Джульетта.
– Это мило, – говорит он. – Почему я не могу никому рассказывать? Какие проблемы это может вызвать сейчас?
– Думаю, я боюсь, что мой отец все еще может меня слышать. – Я кошусь на потолок. – Прости, пап.
Кольт ставит пустую миску на журнальный столик и подается ближе ко мне.
– Каким был твой отец?
– Уверена, ты слышал истории.
– Да, о его репутации, но не о нем самом. – Он откидывает голову на подушку и наблюдает за мной. – Расскажи мне что-то, чего никто не знает.
Я на мгновение задумываюсь, посасывая ложку, вспоминая бесконечные моменты, когда мой отец не был Нико ДеЛукой. Когда он был просто моим отцом, который заставлял меня смеяться, смущал меня и говорил, что любит меня дюжину раз на дню, как будто думал, что я могу забыть.
– Он заставил меня танцевать с ним ча-ча-ча перед выпускным.
Ухмылка озаряет лицо Кольта.
– Моя мама тоже заставила меня танцевать с ней перед выпускным.
– О боже, потанцуй со мной. – Я вскакиваю, ставлю свою миску, хватаю его за руку, и он стонет. – Пожалуйста! Будет весело! – Он становится тяжелым, как мешок с картошкой, а я надуваюсь, дергая его за руку. – Ну пожалуйста, Кольт.
– Ладно. – Он вздыхает, и я тяну его на ноги. Он отодвигает журнальный столик и притягивает меня ближе, наши тела прижаты друг к другу. – Кстати, я отлично танцую.
– Тогда впечатли меня.
– О, я впечатлю. Сири, включи «Die With A Smile».
– Фанатка Бруно Марса?
– А кто нет?
И, конечно, он отлично танцует. Намного лучше меня, но это несложно. Также невероятно раздражает, что он подпевает, и голос у него тоже вполне неплохой. Он кружит меня, и я взвизгиваю от восторга, прежде чем он снова притягивает меня к себе.
– Ненавижу, что ты хорош во всем.
– Это проклятие.
Он снова кружит меня, скользя вокруг дивана, будто номер в отеле – наш личный танцпол. Я смеюсь, мои волосы взлетают вверх, когда он крутит меня, и мы оба подпеваем.
– Дель умеет петь! – радостно говорит он.
– Ты не единственный, кто хорош в чем-то.
Наше пение наполняет номер, громче музыки, перемежаясь смехом, когда мы пытаемся взять ноты, которые не тянем. Он держит меня близко во время куплетов, каким-то образом заставляя меня выглядеть лучшей танцовщицей, чем я есть на самом деле, а как только начинается припев, он раскручивает меня, крутит, заставляя смеяться, прежде чем снова притянуть к своей груди.
– Думаю, любые сделки между Харландами и Люксами нужно заключать во время танца, – говорю я.
– Мне нравится эта идея. Какие сделки мы заключаем?
– Дружба на всю жизнь. – Он наклоняет меня, удерживая чуть выше пола.
Он всматривается в мое лицо.
– Со мной?
– У меня с равновесием проблемы.
– А?
Я киваю на наше положение, и он ставит нас прямо.
– Да, с тобой. Мы ведь друзья, правда?
Он не кивает. Ничего не говорит. Я немного запыхалась от танцев, и, должно быть, поэтому мои щеки горят. Я отступаю и снова сажусь на диван.
– В следующий раз песню выбираю я. Конкретно «Красавицу и Чудовище». – Я делаю глубокий вдох. – Ты действительно хорошо танцуешь.
Он садится рядом со мной.
– Не могу присвоить заслугу себе. Мы с Кэлли брали уроки перед свадьбой и продолжали ходить. Перестали только тогда, когда она была на таком сроке, что уже не видела собственных ног. – Он выдыхает. – Черт, я скучаю по ней.
– Какой она была?
Он откидывает голову назад.
– Она надрала мне задницу, и, возможно, именно поэтому я влюбился в нее. Я так привык к тому, что женщины падали к моим ногам, а она заставила меня встать на колени у ее.
Я улыбаюсь, наблюдая, как он говорит.
– Женщина по моему сердцу.
– Вы двое правили бы чертовым миром. – Его улыбка слегка меркнет, и он смотрит на телевизор, где фильм все еще идет без звука. – Последнее, что она сказала мне, было: «Мы встретим ее». Она сжала мою руку, была измотана, но улыбнулась и сказала это. «Мы встретим ее». А потом… она так и не встретила.
– Она умерла при родах Эми?
Он медленно кивает.
– Я стоял в больничном коридоре, врач сказал, что ее больше нет, и… первое, о чем я подумал, – что мне нужно позвонить ей и спросить, что делать. Она была первым человеком, с которым я хотел поговорить, но… я не мог. Я потерял свой мир и обрел совершенно новый за считанные часы. Я хотел чертовски бесноваться на все вокруг. Я был так зол, и мне некого было винить, но у меня был кто-то, кто нуждался во мне. У меня была моя Эми. Причина продолжать жить. Даже когда мне хотелось позволить ненависти съесть меня изнутри, я не мог. Моя малышка спасла мне жизнь.
Он кажется далеким, настолько недосягаемым, что даже когда я беру его за руку, я задаюсь вопросом, не воображаю ли я этот контакт.
– А потом у нее заболела голова. Мы весь день были на улице, она устала, и у нее разболелась голова. – Он качает головой, его глаза блестят. – Я не заметил сыпь. Я не знал… – Он откидывает голову назад. – А потом моей малышки не стало. И… было такое чувство, будто там, где должно быть мое сердце, образовалась пустота.
У меня перехватывает горло, и я не могу ничего сказать. Нет слов, которые могли бы последовать за этим, поэтому я подвигаюсь ближе, прислоняясь к его боку, положив голову на его плечо.
Некоторое время мы молчим, и между нами – горе. Густое, непроницаемое горе. Тот вид боли, которого не пожелаешь ни одной душе, тот вид агонии, которую время лишь понемногу отщипывает, и этого никогда не бывает достаточно быстро.
– Мне жаль, – говорю я тихо.
Он кивает.
– Мне тоже.
Рука в руке, боль в боли, мы сидим. Кольт проводит большим пальцем по моим костяшкам, фильм продолжает идти, и наконец я заговариваю.
– Скоро день рождения моего сына, – говорю я, глядя на наши сцепленные руки. – Он родился четырнадцатого января, три года назад, в 22:17. Он умер пять часов спустя. – Умер. Ушел. Навсегда. В горле словно печет и набивается песок от этих слов. – И иногда я представляю, что он все еще здесь. Прежде чем открыть глаза по утрам, я притворяюсь, что он вот-вот вбежит в комнату или что он спит рядом со мной.
Это жестокий, воображаемый мир, но в самые тяжелые дни он помогает мне встать с кровати.
Кольт сжимает мою руку.
– Я готовлю Эми завтрак.
Мои глаза стекленеют, но я улыбаюсь.
– Какой завтрак?
– Блины с фруктами, – говорит он. – Я обычно нарезал клубнику сердечками, а она съедала их в последнюю очередь, потому что говорила, что они слишком красивые.
– Иногда я присматриваю школы, – признаюсь я. – Задумываюсь, какая из них понравилась бы Тео, или понравилась бы ему школа вообще. Представляю, как забираю его, спрашиваю, как прошел день, и удивляю его спонтанными поездками в Дисней.
Кольт ухмыляется.
– Кепки с Микки Маусом и чуррос.
– Да! – я смеюсь, прислоняясь к нему, наши руки все еще переплетены. – И, может быть, у него был бы брат. Или сестра. И мы бы покупали все фотографии с американских горок, и я бы сохраняла их все, а потом смущала бы их, когда они станут подростками, показывая всем их друзьям. И нам не пришлось бы беспокоиться о том, что наша жизнь опасна, потому что мы оставили это позади.
Кольт выдыхает.
– Никакого оружия. Никаких оглядок назад. Никаких мыслей о том, не за нами ли воют сирены. Законный бизнес.
– Я всегда хотела настоящее кафе. Мне нравится делать кофейный арт. Ну, знаешь, такие маленькие рисунки на пенке? Я даже неплохо это умею.
– Тогда, может быть, нашей первой сделкой Люксов и Харландов может стать что-то абсолютно законное. Мы открываем то самое кафе. Ты варишь кофе. Я смотрю, как ты варишь этот кофе. – Он кладет голову на мою, пока я улыбаюсь. – И все, о чем мы беспокоимся – это счета, поставки муки и стоит ли открываться по воскресеньям.
Я хмурюсь.
– Почему бы нам не открываться по воскресеньям?
– Потому что мы могли бы выспаться.
– Но многие люди не работают по воскресеньям. Мы бы теряли выручку.
– Видишь? Мы уже беспокоимся об этом.
Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него.
– Это правда. Но я выиграю. Я всегда выигрываю.
– Конечно, Дель.
Я цокаю на его тон и возвращаю голову на его плечо.
Мы сидим в тишине. В жизни, которой никогда не будет, с детьми, по которым мы скучаем больше жизни, и воспоминаниями, которых никогда не существовало. Слезы застилают мне глаза, и тяжесть последнего года наваливается на меня, когда я меньше всего этого хочу. Уайатт. Итан. Харли. Мой брак. Эта жизнь, которую я выбрала.
И правда вырывается наружу.
– Возможно, я здесь надолго.
Кольт молчит, потому что, может быть, он знал. Может быть, он видел во мне то, что я не могла скрыть.
– Разговор с Рейнджером прошлой ночью прошел не очень?
– Я не разговаривала с ним, – говорю я, тихо вздыхая. – Вместо этого я позвонила Кэлу. Он гулял с Уэссоном, так что я позвонила ему по видеосвязи.
Я струсила звонить собственному мужу? Ага. Но я знала, какой будет его реакция, а я была слишком уставшей и измотанной, чтобы слушать нотации и требования. И, по крайней мере, я смогла увидеть Уэссона.
– Значит… ты вообще не говорила с Рейнджером? – спрашивает он.
Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него.
– Нет. Я трусиха.
Он всматривается в мое лицо.
– Хочешь, я позвоню ему?
Я цокаю на него.
– Заткнись.
– Серьезно. Или мы могли бы просто отправить ему селфи. Это было бы чертовски ясное сообщение.
Я смеюсь и снова кладу голову ему на плечо.
– Знаешь, что раздражает? – говорю я. – Тебя трудно не любить.
– Как и тебя. У меня странное желание поблагодарить тебя.
Я смотрю, как Белль обрабатывает раны Чудовища, и говорю:
– Взаимно.
Но мы не произносим этого. Мы не говорим «спасибо» и не заканчиваем вечер. Мы сидим молча, и слова, которые не нужно произносить, витают вокруг нас.
Спасибо, что не бросил меня.
Спасибо, что позволил мне говорить о них.
Кажется, я больше тебя не ненавижу. Может, никогда и не ненавидела.
– Может, посмотрим «Касабланку»? – спрашивает он.
В отеле с бесконечным выбором фильмов мы смотрим фильм, который старше нас обоих. Кольт беззвучно проговаривает слова вместе с актерами, а я подшучиваю над ним, и смеюсь, когда он рассказывает, как впервые смотрел этот фильм, и его мама плакала в конце, а он не мог этого понять.
– Теперь понимаю, – говорит он. – Это чертовски грустно. Если бы этот фильм сняли сегодня, они остались бы вместе.
– Они не остаются вместе? – пищу я, садясь, чтобы посмотреть на него.
Он беззвучно шевелит губами.
– Да?
Я шлепаю его по руке.
– Кольт, ты только что испортил весь фильм! – Он быстро закрывает мне глаза, погружая меня в темноту. Я фыркаю. – Что ты делаешь?
– Пытаюсь стереть твою память.
– Хорошо. А пока ты этим занимаешься, сотри то, как я с тобой познакомилась.
Он громко смеется.
– Ты сама в это не веришь, ни капельки.
Я ухмыляюсь.
– Нет.
Он убирает руку, темные глаза сверкают в тусклом свете гостиничного номера.
И что-то происходит. Больше, чем ничего, но меньше, чем что-то. Искра, которую я не могу назвать, и я слишком боюсь даже пытаться. Свет от телевизора отбрасывает тени на лицо Кольта, и где-то в моей груди шевелится что-то, погребенное под горем и реальностью. Оно сдвигает в сторону грязь утраты, камни жизни, суровые истины, которые говорили мне, что счастье – это лишь осколки. Я позволяю этому захлестнуть меня, наполнить, увлечь в момент, который я не должна разделять с ним.
Потому что он не мой муж.
Он даже не тот человек, с которым мне следует быть.
Он враг.
Был.
Человек не по ту сторону баррикад, а в самом центре, пытающийся остановить войну.
Он переносит руку мне на шею, большой палец мягко ложится на пульс, который гремит под моей кожей. Он ищет что-то в моих глазах, моя кожа вспыхивает, тепло стремительно разливается по телу с каждой секундой нашего прикосновения. Взгляд Кольта опускается на мои губы, и сердце ухает вниз.
– Тебе следует уйти, – выдыхаю я.
Кольт кивает, но не двигается.
– Следует.
Кто-то должен это прекратить. Это не то, кто мы такие, и не то, кем мы можем быть. Это даже не то, чего я хочу.
Или нет?
Я отстраняюсь и встаю, делая шаг назад. Кожа, к которой он прикасался, быстро остывает.
– Спасибо за сегодняшний вечер.
Кольт опускает руку.
– Конечно. Извини, что я испортил… фильм. – Он направляется к двери, я иду следом. Я открываю ее дрожащей рукой, и он останавливается на пороге. – Спокойной ночи.
– Ага.
Он уходит, я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза.
Это было почти так плохо. Так, так плохо. О чем я, черт возьми, думала? Одно дело провести вечер с Кольтом, другое – пригласить его к себе и…
– Отличная работа, Денвер, – шепчу я, проводя руками по лицу. – Создай себе еще больше проблем.
Прижавшись спиной к стене, я ищу в себе силы игнорировать то, чего требует мое тело. Прошло четыре недели без секса, а я привыкла к нему ежедневно. Иногда по несколько раз в день. Я возбуждена, одинока, мне грустно, я запуталась, и влюбленность – это совершенно нормально. Кольт, в общем-то, довольно привлекателен, и он спас меня, защитил, заставил смеяться, повел на каток, держал за руку…
– Хватит, – шиплю я на себя. – Подрочи и иди спать. – Мой телефон звонит, и я отвечаю так быстро, что удивляюсь, как не ударилась. – Да?
Тишина. Я смотрю на экран. Это таинственный звонящий.
– Патрисия? Пожалуйста, не вешайте трубку. – К счастью, она этого не делает. Но и не говорит тоже. Я выпрямляюсь, отлепившись от стены. – Вы жена доктора Хеллера?
Она делает вдох.
– Откуда вы знаете?
– Я попросила кое-кого проверить, – мягко говорю я. – Почему вы мне звонили?
– Я… – Она делает паузу, и в трубке повисает мучительная тишина. – Мой муж умер несколько месяцев назад.
Я сажусь на диван.
– Соболезную.
– Он… он долго болел. Мы знали, что это произойдет. Он был хорошим человеком, понимаете? Он был хорошим человеком.
Я не уверена, почему она звонит мне или рассказывает это, но боль в ее голосе заставляет меня слушать.
– Я уверена, что так и было.
– Он… он совершил… он совершил нечто ужасное, Денвер. И я не знаю, как это исправить. Мне страшно это исправлять.
Это поэтому она звонит? Она думает, я могу ей помочь?
– Я могу что-нибудь сделать?
Она тихо всхлипывает, и я понимаю, что вцепилась в подушку дивана. Мои костяшки побелели.
– Он написал мне письмо. Признание. Э…
Мой голос тих.
– Что было в письме?
– Он написал, что ему жаль, что у него не было выбора, кроме как солгать о ребенке, что он защищал меня от… него. – Мой дар речи пропадает от осознания, которое просто не может быть правдой. Мой разум жесток. Мое воображение пытает меня. Я смотрю на пол. На ковер. На узоры, которые до сих пор не замечала. Они расплываются, смешиваются и блекнут, а звуки отдаляются. – Он сказал вам, что ваш ребенок умер, Денвер, но он не умер.




























