Текст книги "Страны без солнц (ЛП)"

Автор книги: Карл Шредер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Ближе к концу смены она нашла телефон, к которому стояла лишь небольшая очередь, и, попереминавшись несколько минут с ноги на ногу, добралась до него как раз в тот момент, когда он зазвонил сам. Леаль отдернула руку, и поднимать телефонную трубку бросился двенадцатилетний телефонный гонец, слонявшийся неподалеку со своими дружками.

– Я вас слышу! – крикнул он. – Окей! Здание Кранта? – Он замолчал на секунду, сосредоточенно щурясь, пытаясь разобрать, что говорит голос на другом конце. – Сделаю. – Он повесил трубку и понесся с места в карьер.

Леаль подняла трубку; ей в ухо ударил рев статического электричества – помехи от далекого Кандеса. Она кричала до тех пор, пока не услышала голос оператора, невесомые слова, пробивающиеся словно бормотание умирающего среди бури. Она назвала квартал, куда хотела позвонить, и после паузы услышала слабый звонок. Звонок продолжался долго, затем совершенно юный голос прокричал: «Ага?».

– Сообщение для Шоны Аэросян. Она работает в магазине тканей в торговом центре Пилларда. Высокая, черные волосы, длинный нос…

– Я ее всяко найду, леди.

– Ладно. Скажи ей: они предпочли мне Хакнера. – Ее голос дрогнул, когда она это выговаривала.

– Хакера? – Голос таял среди шуршания шумов будто от какой-то налетающей гигантской птицы.

– Хакнер! Хакнер! Она поймет.

– Усек.

– Скажи ей, что я буду в караван-сарае – караван-сарае! – примерно через полчаса.

– Ууу, шик. Ага, я усек. Пока. – Кто бы там ни был, он повесил трубку.

Леаль положила трубку (которая тут же зазвонила) и направилась по залитому газовым светом проспекту, что впереди нее изгибался вверх, через много кварталов вставая вовсе вертикалью. С ним наклонялись вкось и здания: ближние обращались к ней своими фасадами и окнами, дальние – крышами и дымовыми трубами. Леаль не обращала внимания на это зрелище, поскольку иных городских пейзажей вообще не знала. Она шла, опустив голову, сквозь суету и шум культурной смены, мимо кориолисовых жонглеров и жестикулирующих уличных ораторов, переполненных кафе на тротуарах и припарковавшихся маршруток, их водителей с блестящими от пота боками. Над крышами, мимо спиц с летающими вдоль них пассажирскими и грузовыми лифтами, в свете прожекторов строились очереди кораблей, чтобы освободиться от своих грузов с приходом смены техобслуживания.

Караван-сарай представлял собой лавку с открытым фасадом, витринные стекла которой на время культурной смены задирались вверх, а на улицу выставлялись столы и стулья. Сюда стягивались музыканты и рабочие из других городов, таких как Таура-Два, чтобы попеть, поделиться историями и выпить. В заведении не было постоянного персонала; вместо него помогали сами завсегдатаи. В данный момент барменами и поварами выступала шумливая команда мусоровоза. В знак уважения к неписаным правилам заведения Леаль сразу же надела фартук. Какое-то время она разносила напитки по внешним столикам; совсем как в детстве, когда помогала в спонтанных караван-сараях, возникавших всякий раз, когда в порт Тауры заходила пара – а то и больше – кораблей.

Пара небритых вахлаков с дуэльными шрамами и мозолями на костяшках пальцев начали настраивать свои ситары, и вскоре люди уже танцевали. Леаль оставила свою роль официантки и присоединилась к ним. На какое-то время знакомая заводная музыка и кружащие тела вытеснили из ее головы все мысли об академических показателях и политических соперничествах.

Этим танцам учил ее отец. Она отчетливо помнила, как отрабатывала движения на покатом корпусе его корабля, который был привязан длинными канатами к другому охотнику за мусором. Два корабля кружились друг вокруг друга – как корабли призраков, что она видела недавно, – и она вертелась во вращательном вихре на вершине отцовского корабля и держалась за его руку.

Грузом отца был выброшенный хлам и вещи, потерянные людьми в солнечных странах и унесенные в зиму. Он их разыскивал и продавал; но к тому же он их изучал и научил этому и ее. К десяти годам Леаль уже могла отличить детали двигателя, сделанные Гретелями, от деталей из княжеств Кандеса. По патине на куске металла она могла судить, сколько времени он болтался в воздухе. Она помогала отцу записывать все их находки в большую книгу, где он размышлял о далеких войнах, экономических тенденциях, даже о страстях отдельных людей – о них свидетельствовало ожерелье, которое кто-то в гневе выбросил в небо, или обломки сломанного пистолета.

В воздухе плавали крошечные фрагменты огромной головоломки, а отец и другие мусорщики собирали эту головоломку воедино. «Воздух – это книга, и ты можешь научиться ее читать», – сказал он Леали. Она-то хотела, но мать настояла на том, чтобы она получила достойное образование в настоящей школе, и они купили участок на Тауре-Два.

А потом Юстас Лолл и его дружки запретили охоту за мусором.

– Это закрепляет за Абиссом репутацию нации паразитов, – заявил Лолл. – Кроме того, нам незачем рыться в чужом мусоре. У нас теперь есть Промышленность.

Ее отец не смог ни перепродать бизнеса, ни получить сколько-нибудь достойную цену за свой корабль. Леали так больше и не довелось потанцевать на его корпусе.

К появлению Шоны она уже сидела и допивала вторую пинту эля – «Саргассового светлого». Леаль подобрала себе местечко у низкой кованой ограды, отгораживающей хаос караван-сарая от уличного движения. Эйфория от танца понемногу улетучивалась, и ее практичная натура сосредоточила мысли на настоящем; пусть бы даже сновавший мимо самый разный народ весь разом встал на уши – она и то все равно бы не заметила. Тем не менее приближение Шоны она сразу уловила: тонкое металлическое позвякивание ее серебристого экзоскелета ни с чем невозможно было спутать.

Шона и впрямь была этюдом, исполненным во плоти и серебре: она слишком большую часть детства провела в свободном падении и теперь была необычайно высока и стройна. Изгибы ее опорного каркаса украшали полудрагоценные камни и лаковые инкрустации; он выглядел очень красиво, хотя его назначение и было очевидно. Даже Шонин подбородок обрамляли филигрань и фаянс, и все же она держалась с достоинством, несмотря на частые головные боли и ломоту в спине, которые порой выбивали ее из колеи на несколько дней. Она слишком гордилась своей жизнью в условиях тяготения, чтобы отказаться от нее.

А еще она гордилась дружбой с Леалью – особенно оттого, что они вышли из схожих окружений.

Она села, умостила подбородок в ладонях и сказала:

– Рассказывай.

Леаль принялась рассказывать. Она рассказывала ей сквозь слезы и гневно кривя рот; она рассказывала, широко жестикулируя и презрительно пародируя Хакнера и декана. Она рассказывала, порой замолкая и впиваясь взглядом в столешницу, в то время как ее руки, одержимые собственным неистовством, медленно рвали бумажную салфетку, кусочки скатывали меж бледных пальцев в шарики и резко и импульсивно швыряли их на пол.

Через какое-то время движение на улице поредело. Приближалась Ремонтная смена, но гриль-харчевня – такое место, которому следовало оставаться открытым в Ремонтную смену, чтобы обслужить ее работников. Шона, быстро сбегавшая закрыть свой магазин, только что вернулась, а Леаль обессиленно откинулась на стуле, когда раздался бархатистый мужской голос:

– Смотрите-ка, кто тут сидит!

Леаль моргнула, повернулась и увидела сверкающую золотом пряжку ремня и неоново-зеленый китель флотского офицера, перегнувшегося через черную ограду. Подняв взгляд, она увидела приветливое, красиво очерченное лицо лейтенанта Бруна Мафина, улыбавшегося ей.

– Ого, да вы, дамы, понятию «жидкий обед» придали совершенно новое значение.

Леаль опустила взгляд на разгром на столе между собой и Шоной. Там ежились маленькими деморализованными кучками изодранные салфетки, пустые тарелки и пинтовые стаканы – очевидное свидетельство напряженного разговора по душам.

– Леали нужно приободриться, – сказала Шона. – Присоединишься к нам?

– Не против, пожалуй. – Брун перепрыгнул через ограду, затем подтащил пустой стул от соседнего стола. Он развернул его в обратную сторону и сел, скрестив руки на спинке. – В чем, собственно, проблема?

Брун был – отчетливо и ясно – настолько до невозможности хорош, что Леаль даже не строила фантазий с его участием – только о том, что когда-нибудь встретит кого-то, кто мог бы на него походить. Он был красив, энергичен и умен, честен и храбр.

Она не собиралась признаваться ему в своем унижении.

– Просто скверный день на работе, – сказала она с улыбкой.

– У меня такие бывают, – сказал он. – Обычно они заканчиваются шрамами.

– Этот вполне может их оставить.

– Знаки доблести, – сказал он, возвышенно взмахнув рукой. – Носи их с гордостью. – Он повернулся к Шоне. – Что вы пьете?

Они немного почесали языками, и настроение Леали улучшилось. Брун служил на «Молоте», одном из самых престижных линейных кораблей Абисса, но своим назначением был не особенно доволен.

– Проблема с большими кораблями в том, что их выводят наружу только ради крупных столкновений, – сказал он. – Не слишком экономически выгодно патрулировать свои границы на дредноутах. Мы проводим все время в порту или на парадах. Где уж тут веселье?

– Мне вчера бы пригодился дружественный дредноут – или вообще любой патрульный корабль, – призналась Леаль. – Я заблудилась, когда возвращалась с Тауры-Два.

Он остро взглянул на нее.

– Ты летела одна?

– Пришлось. Моя мать жила на Тауре, умерла в прошлом году. Я ездила туда и обратно каждые выходные, улаживала дела с поместьем. У меня есть в доках свой собственный куттер. – Она задрала подбородок, гордясь тем, что удивила его этим маленьким фактом.

– И что же произошло?

Она поведала свою историю, а Брун внимательно слушал. Шона уже слышала эту историю, поэтому улыбалась, когда Леаль начинала приукрашивать ее в свою пользу. Когда Леаль закончила, Брун нахмурился и покачал головой.

– Удивительно, что призраки позволили тебе уйти, после того, что они вытворяли.

– Что значит «вытворяли»? Призраки никогда ничего не «вытворяют».

– Нет, эти смышленые ублюдки усвоили урок, что значит прямая стычка с нами. – Он язвительно улыбнулся. – Они крадутся вдоль внешних границ, где почти нет судоходства. Там такая скудная добыча, что они вынуждены забираться все глубже. Я не удивлюсь, если они дотянулись до Арасенских гробниц.

– Подожди-ка. – Леаль была озадачена. – Ты хочешь сказать, что зимние призраки занимаются… чем? Контрабандой? – (Он покачал головой.) – Пиратством?

– В это трудно поверить, я знаю. Но произошли набеги – нападения на корабли и города. И все же, – добавил он с сожалением, – это мелочь, занятие не для корабля таких размеров, как мой. Мы остаемся в порту, а другие ребята тем временем развлекаются,

Леаль и Шона отозвались подобающими сочувственными возгласами. Брун понежился в их сопереживаниях; но затем нахмурился и посмотрел на свои массивные наручные часы.

– Кстати к слову, мне пора возвращаться. И там снова все, что движется – красить, а что нет – тому честь отдавать. Или наоборот, как-то так…

И удалился не торопясь – безмятежный, ибо абсолютно точно знал, кто таков он сам и каково его место в мире. Шона вздохнула, потом сказала:

– Завтра мне придется открыться пораньше, чтобы скомпенсировать сегодняшнее закрытие…

– Хорошо, намек понят.

Леаль подала знак официанту, и через несколько минут они с Шоной расстались посреди медного проспекта.

– Ты только крепись, – сказала Шона, узвякивая прочь. – Твое время придет, Леаль.

Этого незначительного напоминания о событиях дня оказалось достаточно, чтобы Леаль снова погрузилась в уныние. Она уже было собралась отправиться домой, но так и не смогла себя принудить. Вместо этого отправилась бродить по закрытым рынкам, наблюдая, как груженые грибами маршрутки и набитые ящиками грузовики завозят товары, только что прибывшие с кораблей, которые скопились на городской оси.

Здесь повсюду царили привычные звуки лязгающих механизмов и перебранивающихся рабочих – по крайней мере, до тех пор, пока она не завернула за угол и не увидела поставщика, препирающегося с группкой лавочников. Запах подсказал ей, что это рыбный рынок. Грузовики с укрепленными спереди паровыми ковшами подбирали отбросы и сломанные ящики, с шумом сбрасывая их в бункеры на колесах; сквозь этот грохот ей удалось расслышать их спор.

– Нечего вам привезти, – кричал поставщик. – Потому что они все еще не прибыли.

– Пять кораблей? – недоверчиво спросил предводитель торговцев. – Как могут все пять опаздывать? Может, один или два – на денек, если они отбились от канатной трассы или наткнулись на особо здоровущий косяк и решили погоняться за ним… Но ведь уже третий день…

Поставщик пожал плечами:

– Послушай, мне это обходится в денежку – точно так же, как тебе. Я уже тоже потерял клиентов – судя по всему, потеряю и вас. Что мне прикажешь делать? Достать корабли из собственной шляпы?

Торговец выругался и, развернувшись, зашагал обратно к своей лавке. Остальные стояли, переговариваясь между собой, один или двое еще спорили с поставщиком, а Леаль торчала под навесом и наблюдала. Первый лавочник тем временем писал что-то на табличке, которую затем повесил на двери: ЗАКРЫТО ИЗ-ЗА ОТСУТСТВИЯ ТОВАРА.

Леаль нахмурилась и пошла дальше – сейчас, посмотрев на эту маленькую драму, она заметила несколько подобных, разыгравшихся по всему рыночному кварталу. Теперь, когда она знала, куда нужно смотреть, она видела, что на улицах было меньше обычного машин доставки.

«Призраки-пираты?» – подумала она; это казалось крайне маловероятным, судя по ее знакомым паквеянкам. Она покачала головой и, наконец почувствовав усталость, повернула к дому.

3

Чайник запел как раз в тот момент, когда где-то вдали пробили гравитационные колокола Рябины. Леаль привычно оглянулась, чтобы убедиться, что чайник надежно стоит на плите; затем вернулась к взбиванию яиц для завтрака. Мгновением позже по зданию пробежала слабая дрожь, когда массивные реактивные двигатели городского колеса начали свой ритуал, повторяемый трижды в день, – снова раскручивать город до нужной скорости.

Когда завтрак был готов, Леаль свернулась калачиком у единственного окна своей квартиры, выходившего на черепичные крыши и сверкающие окна, за которыми неизменно простиралось черное небо. Такая у Леали была привычка – сидеть в оконной нише и наблюдать, как темнеют освещенные окна офисных и гильдейских башен, в то время как на улицах внизу оживают куда ярче раскрашенные шатры театров и ресторанов. Казалось, что свет перетекает с башен на улицу. И конечно, в каком-то смысле так оно и было; свет уходил туда, куда уходили люди.

И вот, в то время как она сидела, подтянув колени к подбородку и балансируя на них тарелкой, звякнул дверной звонок. «Черт». Она выбралась из ниши и поставила тарелку на стол, а затем побежала к двери.

– Вы решили прийти пораньше? – спросила она, открывая.

Исли Фенчер был одет в новый костюм, свежеподстрижен, а в руках он держал пучок нежно-розовых анемонов. Леаль несколько секунд смотрела на него, в то время как на его лице промелькивал целый набор эмоций: опасение, блаженство и своеобразный ужас, который, как знала Леаль, означал «О нет, я перестарался».

– Вы потрясающе выглядите, – сказала она, и сама испытывая смесь искренней симпатии и замешательства. В общем, это совершенно не планировалось как свидание, и Исли знал это – то есть должен был знать. Разве что она неправильно оценила глубину его кризиса среднего возраста и фундаментальную бесхитростность личности. – Входите, – кратко сказала она. – Не обращайте внимания на беспорядок.

Она взяла у него анемоны и заспешила поискать для них вазу. Те через силу пытались держать при силе тяжести свои маленькие безглазые головки вверх, а их ажурные питающие нити поникли; если она не пересадит их в куттер, они погибнут еще до конца дня.

– Я вспомнил, что у вас есть лодка, – заикаясь, проговорил из дверного проема Исли. – Я подумал, что вам бы пригодились эти маленькие дружки, чтобы поддерживать в ней чистоту.

– Это так рассудительно с вашей стороны, Исли. – Конечно, у Леали уже было в кабине несколько кораллов, но ему не обязательно было этого знать. Возникла неловкая пауза, пока они глазели друг друга. – Ну, заходите, – снова сказала она. – Все остальные будут здесь с минуты на минуту.

– О-остальные?

Леаль сдержалась, чтобы не поморщиться. Она же сказала ему, что на сегодняшний винный тур придут еще Шона, Мафин и несколько подруг.

То, что Леаль чувствовала себя обязанной туда отправиться, свидетельствовало о ее собственном отчаянии. Даже просто войти в офис становилось испытанием нервов, ведь хотя она делала все возможное, чтобы не столкнуться с Хакнером, рано или поздно это должно было произойти. Леаль понятия не имела, что сделает, когда они встретятся. Возможно, убьет его – или, что еще хуже, разразится горькими рыданиями.

Чтобы не впасть в полное отчаяние, она разработала план. Если Хакнер может играть в политические игры на факультете в своих интересах, то может и она. Одним из краеугольных камней этого плана было уделять больше времени социализации с коллегами, но, разумеется, ни в коем случае не переступая грани и не вступая в эмоциональные отношения. Ей показалось безопасным и разумным попрактиковаться с кем-то уже знакомым.

Так чего же в словах «винный тур с друзьями» он не понял?

– Помните, – бодро подсказала она, – мы говорили о этом: то ли всем нам встретиться там, то ли вместе отправиться на «блохе».

– А. Да, – сказал он разочарованно.

Он наконец-то вошел внутрь и оглядывался вокруг с широко раскрытыми глазами. Он, похоже, никогда прежде не видел квартир одиноких женщин. Ее главную залу, которая заодно служила кухней и столовой, ярко освещали три газовых фонаря. Мать подарила Леали немного выносливой зелени, и она старалась сохранить в растениях жизнь, повесив прямо рядом с лампами; их листва отбрасывала тени на стены и пол. Из-за дороговизны газа спальня Леали и ванная комната почти всегда оставались затемнены; прическу и макияж она делала у кухонной раковины.

– У вас, э-э, довольно большое жилище, – сказал Исли, садясь за стол в зале.

Леаль подумала, что он иронизирует, но потом заметила, что он смотрит на дверь во вторую спальню.

– Я исследователь, мне нужен кабинет, – сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало ровно.

Исли оживился.

– Можно взглянуть?

– Ммм…

В этот момент раздался стук в дверь. Леаль, благодарная за прерванный разговор, открыла ее и увидела Шону и Бруна Мафина.

– Готовы? – спросила Шона. – Надеюсь – да, иначе мы опоздаем.

– Да, пойдемте. О, Брун, Шона: это Исли Фенчер. Мы вместе работаем.

Она слегка подчеркнула слово «работаем», и Шона это отметила. Как всегда, трудно было сказать, воспринимает ли Брун какие-то светские нюансы; он просто, ухмыльнувшись, шагнул вперед и протянул Исли руку для пожатия.

Принимая во внимание хрупкость Шоны, они спустились на лифте до улицы, а затем на идущем через весь город трамвае доехали до края городского колеса. Здесь к ним присоединились три подруги Шоны, портнихи. Все они выглядели элегантно, в неформальном стиле, отчего Исли стал выделяться еще сильнее. Он углубился в угрюмую вежливость, но немного оживился, когда одна из молодых леди выразила умеренное благоговение перед его академическими регалиями.

– Я никогда такого не видела, – сказала Шона, оглядывая толпу. – Эти люди – они все прилетели сюда ради референдума?

Леаль кивнула.

– Если думаешь, что здесь много народу, просто представь, на что похожи улицы, где гравитация ниже. – Она указала прямо вверх.

Уже несколько дней в доках толпились в очереди всевозможные корабли, лодки, куттеры и катамараны. Из лифтов вываливали жители маленьких городков, чтобы поглазеть на сияние города и потаращиться на далекое свечение – точно от лампы – мастерской Хайдена Гриффина. Все гостиницы были переполнены, так что лишние новоприбывшие начали разбивать лагеря в парках. Там они выстраивали палатки вдоль дорожек, боясь помять траву, большинство из них никогда не видывали растений за пределами теплицы.

Леаль почувствовала прилив гордости за страсть своих сограждан к демократии. В отдаленных городах были собственные избирательные участки, но Сьер в своем окрестном воздушном пространстве доминировал настолько, что многие службы находились только здесь. Голосование в городе должно было проходить в течение четырех дней, чтобы дать шанс прийти каждому.

Болтая и лавируя в пешеходном потоке, компания Леали добралась до блошиной стоянки на окраине города. Улица и дома здесь прикрывались от стомильного-в-час ветра вращения Рябины высокими стенами, увенчанными маркизами. Маркизы хлопали так часто, что стоял непрерывный гул, а деревянные стены дрожали, беспрепятственно пропуская рев вращательного урагана, так что разговаривать здесь было трудно. В этом месте пилоты блох встроили в стену серию дверей. Несколько дротикообразных экипажей стояли на рельсах, готовые к выезду через эти двери. Мафин пошел вперед к пилоту блохи, чтобы договориться о цене, затем они всей толпой уселись в одну машину. Когда они пристегнули ремни, пластиковый колпак захлопнулся. Человек на воротах дернул за цепь, и двери откатились. Давление воздуха изнутри города вытолкнуло машину наружу.

Теперь их маленький дротик примостился на двух тонких лонжеронах над бурлящим океаном темного воздуха. Огни колеса Рябины скрылись за стеной; Леаль видела сверкающую над ней в высоте внутреннюю поверхность города, только если взглядывала прямо вверх. В вечной ночи за городом мерцали огни сотен машин, их вихрящиеся рои походили на искры, попавшие в восходящий поток. Большинство из них направлялось к докам на оси цилиндра.

Пилот обернулся.

– Еще раз: куда летим? – спросил он, не обращая внимания на неспокойное покачивание машины.

– Винодельня «Фантом», – весело сказал Мафин. Пилот хмыкнул и отвернулся обратнл, сгорбившись над управлением и вглядываясь сквозь лобовое стекло.

Когда Рябина – и их маленькая стоянка такси – сделали часть оборота, в поле зрения появилась освещенная прожекторами нижняя часть Колеса Спички. Сама Спичка, находившаяся в нескольких милях от них, величественно поворачивалась с той же скоростью, что и Рябина. Если бы пилот захотел отвезти их на Спичку, все, что ему потребовалось бы сделать – это подождать, пока несколько ламп на ободе Спички совпадут с перекрестием, установленным на приборной панели, а затем рвануть своей правой рукой большой рычаг. Ньютоновская физика унесла бы блоху прямо к ободу Спички.

Навигационные огни Спички мигали – раз-другой-третий, но пилот не обращал на них внимания. По мере того, как Спичка медленно уходила вниз, далеко в темном воздухе за городом начали мерцать другие огни. Когда на мгновение вспыхнул пятый огонек, пилот резко дернул за рычаг, и такси-блоха взмыло в воздух.

– … Как я уже говорил, – протянул Мафин, когда все они оказались в невесомости, – мельница слухов работает вовсю.

Машину болтало из стороны в сторону, и пилот боролся с управлением. Городские огни вертелись вокруг них так, что кружило голову; Леаль, как и остальные, не обращала внимания на ощущение свободного падения и сосредоточилась на словах Мафина:

– Толки среди народа пошли с того самого момента, как нас начали беспокоить призраки. – (Пилот выправил блоху.) – Но чтобы объяснить исчезновения, пираты – слишком скучно и обыденно. В любом из маленьких городков имеется собственная история о чудовищах из темноты.

Когда блоха, падающая сквозь воздух с той же скоростью, с которой вращалась Рябина, сблизилась со Спичкой, мимо пронеслись клочья облаков.

– Ты хочешь сказать, что корабли пропадали в каждом из городов? – спросила Шона.

Брун замялся:

– Нет, не во всех. Было всего несколько случаев, но число… нарастает.

– Это беспокойство из-за референдума действует, – беспечно сказал Исли. Он разгладил ткань своего нового костюма и прочистил горло. – В такие времена приходится ожидать всплеска иррационализма.

– И что сейчас за времена? – Это обернулся пилот, оборачиваясь к своей переполненной кабине.

– Время, когда наука и образование подвергаются нападкам, сэр, – сказал Исли. – Когда правительство полагает, что оно может законодательно устанавливать, что реально, а что нет.

– А что взамен? – спросил пилот. – Позволить это делать горстке самозванных «экспертов»?

– Видите ли, это заблуждение… – начал говорить Исли, но пилот уже отвернулся и повел блоху по спирали, чтобы снова выцелить навигационный маяк.

В падении они выписывали идеальную касательную к круговому ободу Рябины. Разогнанная вращением Рябины, блоха врезáлась в черноту на скорости более ста миль в час. Время от времени Леаль ловила краем глаза дорожный канат слева, но их пилот ориентировался по маякам, а не по дороге. Так было быстрее, но требовало большей концентрации.

За долгие минуты полета разговор перетек в другое русло. В какой-то момент Шона повела пальцем и воскликнула:

– Эй! Это дерево Эрдоша?

Леаль взглянула вместе с остальными, мельком вдалеке увидав что-то похожее на клубок белых волос, быстро скрывшийся позади за ними.

– Безусловно оно, – сказал Брун. – Но я совершенно не уверен, за какую примету его посчитать.

– И никто не уверен тоже, – рассмеялась Шона.

Дерево Эрдоша было дубом в форме шара, его древние корни цеплялись за ком из камня и грязи менее десяти футов в поперечнике. Оно погибло много веков назад, попав в бессолнечные страны из какого-то более теплого края.

На его стволе были вырезаны слова: «Джулетта, пусть он будет моим подарком тебе, живым напоминанием о моей любви. – Эрдош». Кто был Эрдош, который вырезал эти слова, а затем, высвободив дерево из сплетений рощи, в которой оно росло, толкнул его в сторону дома Джулетты? Нашло ли оно ее в своем плавании? Или оно промахнулось, и послание для нее умирало вместе с деревом, пока то медленно падало прочь от родного солнца, сквозь небеса, из голубых блекнущие до сиреневых и индиго?

Никто не знал. Дерево Эрдоша просто появилось однажды – много лет назад – на окраине Абисса. Существовало романтическое движение за то, чтобы отправить его в путь, словно оно могло наконец встретиться с духом Джулетты где-то там, в темноте. Никто не мог определиться, что делать; тем временем к нему причаливали влюбленные и оставляли друг другу записки среди лишившихся листвы ветвей.

Такси все падало вперед, и через некоторое время, в течение которого Брун спорил с подругами Шоны о каких-то тонкостях этикета, Исли наклонился к Леали и сказал:

– Мне ужасно, ужасно жаль насчет назначения Хакнера.

Леали стало немного не по себе, но она ведь и рассчитывала, что разговор этот состоится.

– Вы не имеете к этому никакого отношения, Исли.

– Я оформлял документы! – Исли выглядел удрученно. – И когда пришло время вписать имя назначаемого в пустые графы, я знаешь, что сделал? – (Она покачала головой.) – Я вписал твое имя, просто чтобы видеть его черным по белому, а потом разорвал лист и сделал еще один для Хакнера.

– О, Исли, как… – Мило? Жутко? Леаль действительно не знала, как отнестись к этому признанию. – Вопрос в том, мне-то как теперь быть? – Леали несвойственно было надавливать подобным образом, но она осознавала, что это необходимо. Всегда делай следующий шаг.

– А! – просветлел Исли. – Ты не думала о том, чтобы подать заявку на грант от Княжеств?

– Это же гранты от иностранных правительств, правда? Мне пришлось бы покинуть Абисс…

– Нет, нет! Это популярное заблуждение. Есть кое-какие гранты для работ на местах. Исторические полевые работы – археономия, например – которые проводились бы здесь…

Они принялись обсуждать варианты, пока их дротик с шипением прорывался сквозь облака и проносился мимо бьющих огнями в глаза встречных кораблей. Примерно через десять минут из черноты начала разворачиваться галактика разноцветных точек. Мимо промелькнул навигационный маяк, и пилот расправил тормозные элероны дротика. Теперь, приняв конфигурацию волана, блоха зарыскала, замедляясь, и воздух за ней взревел. Леаль и остальные подались вперед, вдавливаясь в свои ремни безопасности. Сверху, снизу и с обеих сторон проплывали огни винодельни «Фантом».

Шона выпорхнула из машины первой. Когда Брун расплатился, она поплыла по невесомому воздуху, словно грациозная рыбка, с возгласом: «С чего начнем?»

«Фантом» производил три продукта: вино, пиво и реактивное спиртовое топливо. Определить, где который цех, было легко, потому что толп, строящихся в очереди, чтобы хлебнуть топлива, как-то не наблюдалось. Оравы туристов роились тут и там, пробуя два других продукта. Владельцы винодельни установили несколько плетеных буфетов корзинообразных очертаний, и каждый – с барменом, лампами и бокалами для вина. Сами бродильные шары висели в полутьме снаружи этих уютных гнездышек.

– Это и есть эксперимент? – Исли указал на слабый дугообразный проблеск в отдалении – бочок темного жидкого планетоида размером в сотни футов. Из него торчали многочисленные металлические трубы, а вокруг, двигаясь чуть заметно, описывали орбиты шары воды поменьше, мешки с хмелем и ячменем и полные сети винограда.

– Половина того, что они из него выкачивают – точно чистый яд. – Брун, перебирая руками по направляющей веревке, поплыл к корзине для снятия проб. – Оно бродит уже пятьдесят лет. Иногда они туда что-то закачивают, иногда откачивают, но что там происходит, никому толком не известно.

Поближе к ним в пространстве чинно расположились десятки маленьких сверкающих шаров, каждый из которых тянущейся по воздуху медной трубой-другой сообщался с центральными насосными будками в форме консервных банок. Шары были около десяти футов в диаметре; они сверкали разными цветами – розовым, темно-красным или бледно-желтым. Одну такую красивую красную каплю отбуксировали к плетеным дегустационным павильонам и обставили фонарями. Девушка-официантка уже ждала со спиральными бокалами^[6]6
  Мы уже встречали спиральные стопки для невесомости в «Пиратском солнце». – прим. пер.


[Закрыть] для каждого из них.

– Это что? – спросила Леаль, поднося свой бокал к свету.

– Мы называем его «Аэре четырнадцать», – ответила официантка. – Виноград из Каллена, в самом сердце Княжеств. Они присылают его сюда, потому что наш воздух, конечно, так спокоен…

Леаль сделала вращательное движение, и поверхностное натяжение плавно потянуло вино к концу стеклянной спирали. Одна капля сорвалась и зависла в воздухе. Она осторожно понюхала плавающую каплю, затем взяла ее в рот.

– Ммм! Довольно сухое.

Остальные попробовали из своих и тоже прокомментировали. Шар размером с комнату, поблескивающий возле дегустационного павильончика, был ничем иным, как одной гигантской каплей стоящего на выдержке вина, укрытой тонкой оболочкой из минерального масла, чтобы предотвратить загрязнение пылью или спорами. Шары обычно хранились в больших бумажных и оплетенных складах; поодаль прятались несколько таких больших сооружений в форме многогранников. Поскольку референдум сопровождался атмосферой фестиваля, винодельня тоже выставила от себя на всеобщее обозрение – и потребление – отборный ассортимент.