Текст книги "Страны без солнц (ЛП)"

Автор книги: Карл Шредер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Шоне следовало сообщить о Бруне; Леаль знала, что они не были любовниками, но все к тому шло. Сейчас Брун был главной надеждой Шоны. Если Леаль не скажет ей, что он вернулся в город, это положит конец их дружбе.

Проблема состояла в том, что Леаль точно себе представляла, что сделает Шона, когда узнает: она пойдет прямо в адмиралтейство и потребует встречи с ним. А тогда они спросят ее, откуда она узнала, что он вернулся, потому что – Леаль была в этом уверена – правительство намерено держать эту катастрофу в секрете так долго, как только получится.

И неважно, расскажет ли им Шона; они все равно догадаются. И тогда тайная полиция постучится в дверь Леали.

Анонимное письмо? Да, это даже может сработать…

Двери открылись на мокрую от дождя улицу. Она едва успела перетащить свой ставший вдруг увесистым груз на тротуар, как двери снова закрылись. Теперь, в зоне тяжести, стало ясно: ей придется ловить такси, чтобы добраться до дома.

На это, плюс на болтовню со сменившимся с работы водителем, у которого голова шла кругом от усталости, у Леали ушли последние, кажется, силы. Она с трудом добралась до своего дома и оставила бы за собой след из подарков до самого лифта, если бы в какой-то момент не споткнулась и не оглянулась.

Она практически впала в квартиру, разбросав коробки и пакеты. Сделав над собой усилие, Леаль закрыла дверь. Повернувшись, она чуть не споткнулась о длинный деревянный ящик, занимавший бóльшую часть пола.

– Уильям.

На ящике лежала записка от домовладельца. «Слишком велик для вашей ячейки хранения», говорилось в ней. Леаль чертыхнулась и проверила облицовку ящика – но было непохоже, чтобы кто-то ее взламывал. Если бы хозяин дома попытался так сделать, она бы не удивилась.

– Я вам кое-что привезла; ну, собственно, себе кое-что, но мы можем поделиться. – Она поставила на его гроб лаймово-зеленую шкатулку с драгоценностями из Батетрана и представила, как он улыбается. Потом ей пришло в голову, что она не может никому отдать ни одного из этих подарков; если тайная полиция увидит хоть один из них, в ней опознают загадочную женщину на корабле Хайдена так же неизбежно, как если бы она рассказала Шоне о Бруне.

Она села на пол рядом с гробом и вытянула вдоль него руку, склонив на нее голову.

– Ах, Уильям, – сказала она. – Кому же мне рассказать обо всем этом?

10

Ее разбудил упорный громкий стук. Леаль поняла, что лежит на животе, свесив с кровати онемевшую руку. «М-минутку!» Она с усилием перевернулась и встала. Отлежанная рука бесполезно болталась сбоку. Одной рукой в могиле, подумала она, когда руку начало покалывать.

Стук повторился. «Подождите!» Это было легкое, но настойчивое «тук-тук-тук!»; почему-то ей всегда представлялось, что у тайной полиции кулаки тяжелее. Она не удивилась, когда оказалось, что в коридоре стоит Шона. Та выглядела великолепно, с обвитыми золотом голыми руками и шеей; однако ее лицо исказилось от гнева, а тушь потекла.

– Когда ты собиралась сказать мне?!

Леаль отступила назад, чтобы впустить ее.

– Когда проснусь.

Она массировала руку, истыканную невидимыми булавками и иголками, пока Шона смеривала ее взглядом. Видимо, Леаль выглядела так же скверно, как и чувствовала себя, потому что ярость Шоны, похоже, немного утихла – во всяком случае, пока она не отвела взгляда от Леали и не увидела всего остального.

– Что все это значит? – Шона подняла один из беззастенчиво цветастых пакетов.

– Я накупила их до того, как мы нашли… эй, а как ты услышала…

Шона подняла руку с газетой. Заголовок гласил: «ПРОПАЛИ КОРАБЛИ».

– Так они набрались смелости открыто признать это, – пробормотала Леаль, забирая газету. Она прочитала две строчки статьи, но продолжать не стала. Остальная часть экспедиционных сил Бруна вернулась в порт, но, судя по всему, настолько израненная, что становилось ясно: отсутствующие корабли не просто оставлены патрулировать.

Шона прижала Леаль к себе.

– Ах, Леаль! Как он там?! Его друг из адмиралтейства заскакивал в магазин, всего час назад. Правительство ничего не говорит о выживших с его корабля. Что случилось?

Леаль осторожно обошла свои разбросанные пакеты.

– Вот этот – для тебя, – сказала она, поднимая один пакет за маленькую тесемочную ручку. Шона, явно не зная, что сказать дальше, приняла пакет и позволила силе тяжести усадить себя на стул подле стола. Снизу раздалось бум! – это она обо что-то ударилась ногой.

– Ах, да, это наш Уильям. – Леаль села напротив нее и, когда Шона наклонилась, чтобы заглянуть под стол, добавила: – Шона, это Уильям. Уильям, это Шона.

– Что?

Леаль сцепила руки и взглянула Шоне в глаза, а затем поведала ей всю историю, без приукрашивания и комментариев, и даже не вставая, чтобы приготовить чай. Прямо сейчас было совершенно не до манер. К тому времени, когда она закончила, Шона успокоилась, хотя и выглядела немного ошеломленной тем, какие странные обороты принимал рассказ Леали. Под конец Леаль спросила:

– Твой друг из адмиралтейства не говорил, куда они отвезли Бруна?

Шона кивнула.

– В госпиталь Оррери. – Она хмуро посмотрела на пакеты (свой она, конечно, еще не открыла) и остальной беспорядок, который оставила Леаль, когда так внезапно улетела за своим приключением. – Мы пойдем к нему. Они не могут нам в этом отказать. – (Бум!) – Извините, Уильям.

– Шона, ну конечно, они могут отказать нам в посещении. – Леаль обнаружила, что голодна и хочет пить. Она встала, чтобы оценить размеры катастрофы, учиненной плесенью в раковине. – Полно всевозможных причин, по которым правительство не захочет, чтобы Брун и его люди с кем-то разговаривали.

– Но сегодня мы выясним, что они планируют, – серьезно сказала Шона. Леаль скептически приподняла бровь. – Это все напечатано в газете. Сегодня днем в Гранд-Парке будет митинг, и сам премьер-министр собирается объявить план действий. Друг Бруна сказал, что идей у них нет, они просто устроят какое-то шоу, чтобы унять толпу, пока они придумывают реальный ответ. Ты составишь компанию?

– А ты идешь?

– Я должна делать хоть что-то. Не выдержу, если не смогу его увидеть.

Леаль покачала головой при мысли стать очевидицей такого грубого политического театра.

– Думаю, стоит поглядеть, как они станут глотать пилюлю, признавая, что там действительно что-то есть.

Шона нахмурилась.

– Они говорят, что это флот призраков. Вторжение, так они это зовут.

Леаль сердито покачала головой.

– Это не паквейцы. Это всего лишь одна тварь. Одна тварь, которая – тысячи тварей.

– Леаль, это звучит необычайно мудрено даже для тебя. – Шона начала рассеянно собирать с пола раскиданные пакеты и конверты.

– Я знаю, что это не призраки. Раньше я думала, что это была миро-оса – ну, может, и сейчас думаю. Но я недостаточно знаю об осах.

– А кто знает?

Леаль кивнула на гроб.

– Иронично, не правда ли? Уильям не просто каталогизировал свои книги – он их читал. И хитроумно спрятал самые редкие и ценные. Если они… – она чуть не сказала «сожгут библиотеку», – раздергают коллекцию, то книги, которые могут сказать нам, оса ли это, скорее всего, потеряются. Заваляются на чьем-нибудь чердаке вместе с реестрами переписи населения за прошлый век.

– Э, да у тебя письмо. Из Министерства образования.

Леаль коротко рассмеялась.

– Надо думать, это корешок чека. С моей новой должности прачки.

– Могу я открыть его?

– Конечно. – Она пустила воду в раковину, пока Шона отрывала край конверта.

– А кто такой Герельд Хакнер?

Леаль метнулась через всю комнату и выхватила письмо из дрогнувшей руки Шоны. Она быстро просмотрела страницу, затем выругалась.

– Меня приглашают явиться… в офис самого министра.

– О, это не к добру!

– О чем ты? – Леаль сердито вперилась в нее. – Они уже уволили меня – нет, хуже того, они аннулировали мою должность, как будто ее никогда и не было! Что они могут сделать со мной теперь? Может быть… может быть, политика изменилась. Этернисты – идиоты, всем ясно, что…

Шона слегка улыбнулась:

– А-а, вот и моя Леаль. Так что ты намерена делать?

Леаль похлопала себя письмом по щеке.

– Как что, надену свое лучшее платье и покажусь там.

Шона подняла воображаемый бокал.

– Выпьем за это!

– Ага.

А потом, поскольку они в этом обе нуждались, Леаль достала бутылку вина и открыла ее. Коль скоро они собирались на правительственный митинг, вовсе необязательно было отправляться туда в трезвом виде.

Они нетвердым шагом покидали здание в заметно приподнятом настроении, когда их окликнул юный голос:

– Эй!

Обернувшись, Леаль увидела одного из телефонных гонцов, поспешно выбегающим из двери позади них. Он задыхался.

– Эй, – повторил он, – из вас никто не Диаль Маспет?

Леаль и Шона переглянулись.

– Я Маспет, – сказала Леаль.

– Хорошо. Ребята сказали, это дурость, потому как линия сегодня такая плохая, мы почти ничего не слышали из-за помех. Но я подумал, все одно попробую. Разошелся с вами у лифта… Есть сообщение для вас от кого-то по имени Гарви.

– Тарви?

– Наверно. На линии было совсем трудно что-то разобрать, но, по-моему, он сказал что-то про «два дня» и еще что-то про книги.

Леаль подождала, но мальчуган просто молча стоял.

– И это все?

– Правда-правда, все, что я смог разобрать. Ну, и что-то похожее на «вы задобрены», но я понятия не имею, что бы это могло значить.

– Хм. – Леаль взглянула на мрачный фасад своего дома, размышляя. – Это может быть важно, – сказала она Шоне. – Может быть, мне стоит…

– Ой, не, не начинай. Как только они заставят тебя сидеть и ждать телефонных гонцов, ты, считай, все равно что померла. Ты сказала, что пойдешь со мной на митинг, и мы пойдем.

Телефонный гонец явно крепился, ожидая разочарования: сообщение мало что говорило.

– Ты хорошо потрудился, – сказала ему Леаль. – Вот. – Она протянула ему вдвое больше монет, чем обычно, и улыбнулась, когда у того засветилось лицо.

– Спасибо, мэм. Диаль Маспет – я запомню это имя. Отныне я ваш гонец. – Он убежал, прежде чем она успела поправить свое имя, а Шона рассмеялась.

На местной остановке блох не было, поэтому они пошли до следующей вдоль по улице. Там тоже было пусто, но плестись дальше не имело смысла. Они ожидали, Леаль размышляла над письмом от Хакнера и загадочным, исковерканным посланием от Тарви. В конце концов на парковку шлепнулась одинокая блоха, и наружу вылез пилот, картинно встав рядом с нею на ветру. Он не потрудился вытащить машину из вихревого потока, поэтому Шоне и Леали пришлось побороться с пронизывающим ветром, добираясь до ее люка.

– Монетное колесо, – крикнула Шона, когда он потянулся вверх, чтобы закрыть фонарь кабины. – Как можно ближе к…

– …Гранд-Парку, – сказал он, когда фонарь опустился, отсекая ветер. – Знаю, знаю. Всем туда нужно.

И да, оказалось, что Гранд-Парк переполнен. Парк представлял собой самое большое скопление деревьев и кустарников в Сьере – массив, занимавший все Монетное колесо в ширину и четверть – по его окружности. Фонарных столбов здесь было не меньше, чем деревьев, что делало его самым ярко освещенным местом в городе. В центре находилась широкая площадь и эстрада, где обычно проводились публичные спектакли и музыкальные представления. На ней сгрудились политики, прямо над морем горожан, которые требовали действий и информации.

Из-за задержки с машиной Леаль и Шона опоздали, но это не имело значения: люди на сцене, судя по всему, непрерывно выступали уже пятнадцать минут и пока что не сказали абсолютно ничего. К тому времени, когда на трибуну наконец вышел премьер-министр, толпа роптала, а вино давно выветрилось из Леали и Шоны. Он поднял руку, призывая к тишине, но толпа уже потеряла терпение, и ему пришлось кричать в мегафон, чтобы его услышали.

И даже так Леаль разбирала только каждое второе слово.

«…знаю, что вы встревожены» – выхватила она, а затем: «…ситуация требует спокойствия, а не паники», – что только заставило толпу зароптать громче. Затем он выкрикнул: «…сегодня мы обращаемся за особой помощью – к союзнику, которым не может похвастать ни одна другая страна». Наконец, толпа замолчала, и люди повернулись, чтобы послушать.

– Нам выпала большая честь, – продолжал премьер-министр. – Недавно в Абисс прибыл уважаемый гость. Он уже бывал здесь раньше, и вам всем известны его имя и репутация. Сегодня он согласился помочь нам отыскать врага, который копошится на задворках нашей великой нации.

– О нет, – сказала Леаль.

– Мы столкнулись с недругом, который хитер и неуловим, – продолжал премьер-министр. – С тем, кто всегда в движении, кто знаком с самыми отдаленными, самыми враждебными пустошами. Они порхают, как летучие мыши, от свалок к грибковым облакам. На протяжении многих поколений они крали плоды нашего тяжелого труда. Мы не знали, что все это время зимние призраки строили свой флот в черных пустотах на задворках, где они чувствуют себя как дома.

Сейчас они нападают на нас, потому что, хотя вечная ночь зимы – наш друг, она в то же время и наша слабость. Мы в Абиссе – существа и света, и тьмы, мы дома и там, и там; но они – дети одной лишь тьмы. Они хотят окончательного триумфа этой тьмы; они хотят построить будущее, в котором ни одна искра ласкового света никогда не оскорбит их лишенных век глаз.

Но они нанесли удар слишком рано. Они не были по-настоящему готовы, иначе одолели бы нас за один кровавый день. Их тактика «бей и беги» – это несомненно тактика отчаяния, потому что их шпионы в городе рассказали им о нашем посетителе и о том, что он строит. Они нападают сейчас, не дожидаясь готовности, потому что боятся. Боятся того, кого мы можем напустить на них.

– Надо отдать ему должное, – пробормотала Леаль, обращаясь к Шоне. – У него действительно талант подгонять правду под нужды момента. – Она подумала о бедных невинных призраках, стоявших тогда под фотовспышками, и в ней вскипела ненависть к людям на далекой сцене.

– Они боятся, и небезосновательно. Теперь, зная, что они задумали, мы собираемся положить этому конец. Они рассчитывали, что мы не сможем последовать за ними в абсолютную тьму, которая служит им домом. И это правда, мы не такие же создания дальних окраин, как они. Но их наихудшие страхи вот-вот осуществятся. Нам нет нужды бояться их тьмы, ибо мы можем стереть ее в одно мгновение, как только захотим. Против их непроглядного мрака мы можем принести туда свет!

И вот он, Хайден Гриффин, всходит на трибуну, чтобы встать рядом с премьер-министром. Толпа стихийно разразилась национальным гимном, и ярость Леали сменилась тошнотой. Единственное, что удержало ее от ухода, – выражение лица Хайдена. Она немного узнала Гриффина, и его отвращение было для нее очевидным. Другим выражение его лица могло показаться нейтральным, даже безмятежным. Она была уверена, что именно так подпишут многочисленные фотографии, что делались в эту минуту.

Он поднес мегафон к губам и сказал:

– Я всего лишь человек.

Толпа пришла в неистовство, а он на несколько секунд повесил голову, в явном смешении чувств. Затем снова поднял металлический конус.

– Премьер-министр подразумевает, что я мог бы зажечь солнце здесь, в Абиссе. Я не намерен это делать, если только это не станет абсолютно необходимым. Пока что я обещал только помочь найти и выявить, – на этом слове он сделал особый упор, – вашего врага. Я оснащу свою яхту некоторыми устройствами, которые помогут в поисках. Среди вас я по-прежнему чужестранец, и по-прежнему остаюсь обязанным моим клиентам, которые просили о новом солнце для своей собственной страны. Но… я сделаю все, что в моих силах.

Он опустил голову, и премьер-министр выхватил у него мегафон.

– Вы услышали это от самого зажигателя солнц! Меч света теперь защищает Абисс! Его могучий луч выищет и поразит проклятых призраков, где бы они ни попытались спрятаться. Мы поймаем этих ублюдков, вот мое обещание!

– Пойдем. – Леаль взяла Шону за руку и принялась вытаскивать ее из орущей толпы.

– Но он не сказал, чем намерен заняться флот…

– Шона, он ничего не сказал и не собирается. Давай уйдем отсюда, пока все не стало совсем плохо. – Она перепугалась, что премьер-министр выставит напоказ пленных призраков. Она скорее выбросится с колеса, чем станет смотреть на это.

Шона пошла, но неохотно. Когда они отошли на квартал и стало немного тише, Леаль взяла ее за руки и заглянула в глаза.

– Политические митинги не заменят Бруна. Мы найдем способ устроить тебе встречу с ним, я обещаю.

В собственном голосе Леаль расслышала неожиданную искренность, и Шона в ответ на экспрессию в нем широко распахнула удивленные глаза. Но Леаль исполнилась решимости лишь отчасти ради Шоны. То, как премьер-министр демонизировал зимних призраков, убедило ее в том, что они обязаны услышать историю Бруна целиком.

– Подождите здесь, – сказала она водителю.

Эхо разнесло звук от закрывающейся дверцы машины по темноте переулка и водитель, видя, что Леаль заколебалась, высунул голову из окна:

– Вы уверены, что это то место?

Леаль проверила клочок бумаги в своей руке.

– Это тот адрес, который мне давали.

– Вы наверняка его не так расслышали. – Он беспокойно огляделся вокруг. – С этим комендантским часом все, творившееся раньше на боковых улицах, отползло дальше, знаете, типа… забилось в углы. Как по мне, этот угол как раз из таких.

– Ага. Ну, я только удостоверюсь, а потом сразу вернусь, хорошо?

Он нервничал, но она знала, что он никуда не уедет. Не со всем ее багажом, сваленным на заднем сиденье его такси.

Минуло четыре дня после ее разговора в Министерстве образования. Четыре дня расхаживания по комнате. Сидения у окна и вглядывания вдаль. Бесконечного чая. Долгих прогулок. Все это ни на йоту не приблизило ее к решению. Тем временем напряженность в городе нарастала, и время подходило к очередному критическому сроку – который был обозначен в исковерканном телефонном сообщении, а затем уточнен письмом.

Она все откладывала, и вот, буквально в последнюю минуту, должна была принять решение. Но не могла этого сделать в одиночку.

Там, где район рынка примыкал к краю городского колеса, теснились складские помещения и предприятия легкой промышленности. Случайным пешеходам забредать сюда было незачем, поскольку это место находилось в глухом тупике – насколько возможны вообще тупики на колесе. Здание, снаружи которого стояла Леаль, являло прекрасный образчик промышленного прагматизма: его выстроили из ребристых бетонных плит, на которых проступали пятна ржавчины от армирующих их железных прутьев. Высокие окна как бы пародировали те, что стояли в зале редких книг; на первом этаже они отсутствовали, а те, что выше, стали непрозрачны от пыли.

Давным-давно Исли Фенчер нацарапал на этом клочке бумаги свой адрес, и Леаль хранила его из уважения и какого-то смутного предчувствия, что когда-нибудь он сможет пригодиться. Очевидно, она не смогла правильно расшифровать почерк Исли.

Начиналась Ремонтная смена; по переулкам двигались коренастые силуэты, взбираясь по металлическим пожарным лестницам и шумно распахивая скрипучие железные двери на других зданиях. Во время своих внесменных прогулок Леаль всегда останавливалась, чуть-чуть не доходя до этого района. Сейчас же она развернулась, чтобы уйти, стараясь не показаться уходящим рабочим слишком нервничающей. И тут в удивлении остановилась.

Из окна, расположенного на высоте десяти футов над землей, доносилась слабая фортепианная музыка. Там горел тусклый свет, но не белый, как при газовом освещении, а мягкий янтарный свет масляной лампы.

Леаль огляделась, расправила плечи и подошла, чтобы постучать в окованную железом дверь. Рояль замолчал. Через минуту ставенка маленького окошечка в двери отодвинулась, послышался удивленный возглас, и дверь распахнулась.

– Леаль! Что ты здесь делаешь? – Это был Исли, одетый во фланелевую ночную рубашку, свисавшую до колен, и желтые тапочки. Его усы обвисли, словно заснули раньше хозяина. В одной руке он держал фонарь.

– Простите, что беспокою вас так поздно, Исли. Я… мне нужен совет.

Он без лишних слов провел ее внутрь и с грохотом захлопнул дверь. Ей вспомнился визит в мастерскую Хайдена Гриффина, и, оглядевшись вокруг, она поняла, что параллель гораздо глубже, чем просто похожие входы.

– Исли, что это за место?

Здесь пахло пылью, плесенью и маслом. Здание было, пожалуй, размерами футов пятьдесят на сто, и не менее тридцати в высоту. Бóльшая часть пространства комнаты уходила вверх до самых балок чердачного перекрытия, но примерно над тридцатью первыми футами его длины – прямо за дверью – был устроен второй этаж. Единственный свет в помещение падал от двери на вершине лестницы (и чуточку добавляли окна в вышине). В нем она разглядела, что всю площадь на этом уровне занимали деревянные стеллажи. На большинстве из них лежали пыльные, закутанные в белое предметы. Странно, но все полки на первом уровне стеллажей пустовали; что-либо хранилось исключительно на полках, располагающихся не ниже шести футов от пола.

– Это, – сказал Исли, хмуро глядя в темноту, – коллекция. Сначала она принадлежала моему деду, потом моему отцу, а теперь принадлежит мне и моему брату.

– Но что?..

Над головами что-то громко бухнуло, затем последовали бессвязные звуки, походящие на ругательства. Исли вздрогнул.

– Мне лучше взглянуть, что там.

– Ох, простите, я не знала, что у вас…

– Это мой брат, – быстро сказал Исли. – Он вас не обидит.

Озадаченная этим странным заявлением, Леаль последовала за ним вверх по цементным ступеням и внутрь лофта. Но вынуждена была приостановиться, едва ее голова поднялась над уровнем пола, и снова присмотрелась, прежде чем продолжать подъем и встать рядом с Исли.

Пол застилали изящные ковры из Княжеств Кандеса. На стенах между окнами, выходящими на улицу с одной стороны и в помещение склада с другой, висели высокие портреты. Теплый свет ламп от бра на железных колоннах освещал роскошные диваны, задрапированные шелком, изящные резные столы, на которых лежало множество раскрытых книг; и повсюду стояли стеклянные витринные шкафы, некоторые – высотой с самого Исли. Ближайший сиял яркими бликами хрома и рубина.

В центре пространства стоял крупный мужчина в домашнем халате. Он хмурил брови с исступленной сосредоточенностью и громко посасывал костяшки на правой руке. «Болит», – сказал он скрипучим голосом, когда Исли осторожно отнял его руку ото рта.

– Ты ударился костяшками об один из шкафов, вот и все. С тобой все будет в порядке. – Исли повернулся к Леали и со странной и трогательной смесью смирения и гордости сказал: – Байрон, я хочу познакомить тебя с Леалью. Она друг.

Байрон оборотил голову назад и сверху вниз посмотрел на Леаль.

– Хммм, – сказал он, и по его лицу скользнула быстрая улыбка. Затем схватил Исли за руку. – Где ты вче’а?

– Давай не будем начинать по-новой, Байрон. Я же сказал тебе, что мне нужно искать работу.

– Где ты вче’а?

– Ты должен быть в постели. Минутку, – извиняющимся тоном сказал Исли Леали, и с негромкими уговорами увел своего брата.

Не имея ни малейшего представления о том, что делать, Леаль рассматривала одну из витрин. В этой находилась вещь с плавными обводами, похожая на книгу с оплавившейся обложкой из молочного стекла. По бокам (как раз там, где могли бы дотянуться до них пальцы, если взять прибор в обе руки) располагались маленькие кнопки. Предмет – под патиной царапин и вмятин – был самого восхитительного розово-пурпурного оттенка. От него веяло древностью, но при этом он выглядел удивительно игриво. Она понятия не имела, что бы это могло быть.

В других витринных шкафах лежали аналогичные вещи. Леаль переходила от витрины к витрине с чувством нарастающего волнения. Она узнавала некоторые из этих предметов! Не по стилю, а по функциям, как в случае с пистолетами, которые лежали на черном бархате в особо внушительно выглядящем шкафу.

Исли вернулся из-за широкой перегородки, отделявшей треть помещения. Он переоделся в свою обычную одежду – элегантную, но уже вышедшую из моды. Его рапироподобные усы все еще висели криво.

– Исли, это же сокровища! Как вы…

Он поморщился:

– Не я. Я был бы более чем счастлив сбросить все это барахло в солнце солнц.

Переходя от одного шкафа к другому, он сказал:

– Я вырос среди этих… сокровищ. Я знаю каждую царапинку и потертость на каждом из них. Они мое проклятие.

– Но эта коллекция, должно быть, стоит целое состояние. Внизу, те стеллажи…

– …хранят более крупные предметы. И да, большинство из них появились еще до Вирги. Но ни один из них не работает, видишь ли. Саму основу их технологий подавляет энергия Кандеса. Так что все они в лучшем случае – диковинки, а на деле – хлам.

– Но они должны быть в музее!

– Они и были. – Он бесстрастно глянул на нее. – Леаль, скатывание этой страны в варварство началось не с победы этернистов на выборах. Сорок лет назад они были просто группкой террористов, но у них нашлись влиятельные друзья. Их прикрывали. И все это, – он махнул рукой на витрины, – когда-то было частью Музея истории и искусства Абисса. Пока они не взорвали его.

Леаль, рассматривавшая сверкающую хромом вещицу в другом шкафу, была озадачена:

– Там было еще больше?

Исли покачал головой, слегка улыбнувшись.

– Мой дед пронюхал о плане заговора установить мины под колесом, прямо под комнатами, где хранится коллекция. Он был куратором и видел, куда дует ветер; этернисты набрались решимости уничтожить коллекцию. Это же, в конце концов, окончательное опровержение их теории. Если бы им не удалось в тот раз, они бы продолжили попытки. Итак, он вывез всю коллекцию во время Ремонтной смены – не без изрядной помощи со стороны, конечно! – и не стал мешать подрыву. Одно крыло музея рухнуло – ты, конечно, слышала об этом инциденте? – Он покачал головой. – Всё, что осталось, это большая дыра в колесе, и все решили, что коллекция провалилась сквозь нее и разлетелась на все стороны света. Только она была здесь. У дедушки, в конце концов, были тоже свои союзники. И они ее сохранили.

Он глубоко вздохнул.

– А после его смерти хранить ее досталось моему отцу, а после него… В общем, как сама видишь.

Она осмотрела сверкающую вещь.

– На витринах нет ярлыков.

– Это потому, что никто не знает, что это за вещи. Это продукты технологического максимума, поэтому каждый из них уникален.

Историк в ней полностью подавил ощущение цели, с которой Леаль пришла сюда. Она завороженно обошла шкаф кругом.

– И никому не известно, что такое технологический максимум. Или чем был.

Исли пожал плечами.

– О, мне известно. Но, Леаль, ты сказала, что тебе нужен совет. Это насчет Уильяма? Потому что, как видишь, у меня хватает места. Проблема в Байроне. Он раздражается, если что-то меняется, и он, ну, он стережет первый этаж. Я боюсь, что если мы перенесем сюда гроб Уильяма, он впадет в ярость…

– Это не насчет Уильяма. Или, может быть, насчет – в некотором роде. – Она выдохнула, перебирая все ошеломляющие новости, которые могла бы вывалить на него – и не в последнюю очередь то, куда она собиралась отправиться после этого визита. – Исли, они восстанавливают факультет.

Из его выражения лица она заключила, что он ничего об этом не слышал.

– Я… правда? Это… удивительно.

– Дальше еще удивительнее, поверьте. Они хотят, чтобы я им заправляла.

– Ты?

– Я и Хакнер.

Исли уселся, или, точнее, рухнул на золоченое кресло. Леаль села напротив него и сбивчиво рассказала о своей встрече в Министерстве образования.

– Первой подсказкой мне должно было стать само здание, – начала она.

Когда-то министерство располагалось в скромном угловатом здании в четыре этажа, зажатом меж двумя обтекаемыми офисными башнями. Судя по всему, сейчас в здании шел косметический ремонт. Леаль осторожно перебралась за веревочное ограждение и вступила под примитивную колоннаду, образованную бамбуковыми лесами, которые теперь покрывали здание. Рабочий обедал, сидя на свежевысеченной каменной голове, согнув ногу и опершись подошвой об ухо из серого астероидного камня. Он бросил небрежный взгляд на проходящую мимо Леаль.

– А другой парень штукатурил колено какого-то этернистского святого. Они расставляют их по бокам от входа! Можете в это поверить?

Исли ухмыльнулся.

– Это знакомо. Мы уже видали подобное официозное искусство – но замечала ты, что первоначальное изваяние всегда заменялось чем-то безликим и нейтральным? Или вообще убиралось. Через двадцать лет этих святых переделали бы в профессоров, или абстрактных духов предприимчивости, или еще во что-нибудь… Времена всегда меняются, Леаль. Так учил меня мой дед.

И все же, подумала она, оно вот так вот.

Внутри министерства кипело оживление; люди сновали туда-сюда, беседовали о чем-то в уголках, тащили, пошатываясь, огромные кипы бумаг. Некоторые сотрудники выглядели словно бы с перепоя – вид, который Леаль начала примечать в университете после визита премьер-министра. Несмотря на хаос, ее быстро провели в кабинет министра, который представлял собой небольшую, обезоруживающе скромную комнатку, которую портила только религиозная роспись на стенах.

В одном из двух кресел из кожи угря по эту сторону стола министра сидел Герельд Хакнер. Он поднялся, чтобы пожать ей руку:

– Леаль, рад вас видеть.

Бернер Брекьян, министр образования, тоже вскочил со своего кресла и перегнулся (будучи весьма высоким мужчиной) через стол, чтобы пожать ей руку в свою очередь. Брекьян был поразительно красив, с этакой ямочкой на подбородке, без каких обычно не обходятся романтические скульптуры. Прическа и костюм на нем смотрелись безупречно; они с Хакнером почти зеркально копировали друг друга.

На Леаль этот человек немедленно произвел отталкивающее впечатление. Он из этернистских идиотов, напомнила она себе. Не принимай его всерьез.

Тот сел и энергично перевел взгляд с Хакнера на Леаль и обратно.

– Ну-с, – молвил он, – мы живем в захватывающее время!

Леаль взглянула на Хакнера, который лучезарно улыбался.

– Герельд толкует о вас уже целую вечность, – продолжал министр, обращая свою улыбку к Леали. – И когда сам министр внутренних дел предложил вас… что ж. Вы одна из лучших, как я слышал. Это хорошо, потому что нам нужно начинать с размахом.

Министр внутренних дел «предложил ее»? Леаль на мгновение замерла с открытым ртом. Откуда-то неподалеку доносились звуки ударов молотка.

– Простите, министр, – сказала она наконец, – что мы начинаем?

Брекьян повел бровями в сторону Хакнера:

– Герельд, вы что, держали ее в неведении?

Хакнер пожал плечами.

– Решение еще не было принято.

Брекьян сцепил лежащие на письменном столе руки и устремил на Леаль пристальный взгляд.

– Мы восстанавливаем исторический факультет. Раньше, чем ожидалось, могу добавить, однако появилась такая необходимость. Леаль, мы хотим, чтобы вы к нам присоединились.