Текст книги "Страны без солнц (ЛП)"

Автор книги: Карл Шредер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Присоединилась… в каком качестве? – А как же Поррил и другие? Но она знала, что даже упоминать о них сейчас нельзя.

– Нам нужен кто-то, кто возглавил бы факультет, ээ, не запятнанный, скажем так, связями с предыдущей администрацией, – сказал Брекьян. – Я предлагал эту роль Герельду, но он, как сам он отметил, гораздо более эффективен за кулисами. Кроме того, вас рекомендовал Юстас Лолл. Конечно, Герельд будет вашим доверенным человеком; вы будете полагаться на него, чтобы он подмазывал колеса, поддерживал дело на ходу, ну, вы понимаете.

Его слова валились в кучу одно поверх другого у Леали в голове, отказывающейся их понимать.

– Мне полагаться на него? Д-для чего?

Хакнер рассмеялся.

– Леаль, мы хотим сделать вас деканом нового факультета!

Она лишь уставилась на него.

– О боже, – сочувственно сказал Брекьян. – Возможно, нам бы следовало подготовить почву для этого чуть лучше, чем мы это сделали. Леаль, Герельд рассказал мне о вашем прежнем положении на факультете. Вам должны были предложить должность много лет назад. Я с пониманием отношусь к попытке бывшего декана изолировать вас от недавних событий – насколько я понимаю, вы даже числитесь в штате? – (Она растерянно кивнула.) – Поррил – славный человек. – (Хакнер ханжески покивал.) – Дело в том, – продолжал Брекьян, – что этернизм одержал победу на национальном уровне. Мы не можем не считаться с его влиянием. Но у тех из нас, кто получил либеральное образование… – он слегка подался вперед, – могут иметься иные взгляды.

Он откинулся обратно, с явным удовлетворением от собственного вольномыслия.

– История – жизненно важная часть всестороннего образования. Я это понимаю, вы это понимаете – и остальные мои коллеги по кабинету, пусть по-своему и смутно, тоже это понимают. Правительственная ортодоксальность… слегка излишне строга. Нам нужны альтернативные взгляды. Нам нужен, собственно, форум, где могли бы высказываться неортодоксальные взгляды – без боязни репрессий или осуждения. Ваш факультет мог бы его нам дать.

Леаль встретила его взгляд.

– Я всегда считала, что моя задача заключается в том, чтобы выяснять истину настолько точно, насколько это возможно, и доносить ее до людей.

Брекьян и Хакнер рассмеялись, как будто она сострила.

– Нам нужен человек, который понимает суть факультета, – оживленно продолжал Брекьян, – и способен его воссоздать и перестроить. Не администратор – позаботиться о повседневных делах может присутствующий здесь Герельд, – а мыслитель. Некто с глубоким пониманием предмета, который мы предполагаем преподавать. И если вы захотите направить учебный план в… определенное русло… мы будем рады посмотреть под иным углом.

Голова ее шла кругом. Они предлагали ей шанс, который, думалось ей, навсегда останется недосягаемым: шанс управлять – нет, формировать – сам факультет.

– Но почему… – Нет, она не могла спросить «почему я»: она знала, почему; всех остальных, обладавших квалификацией, занесли в черный список. – Почему вы предоставляете мне такую свободу действий?

– Мы верим в академическую свободу, – сказал Брекьян, – и на что будет походить, если нас покинут наши самые лучшие и талантливые педагоги? Мы хотим вырастить поколение одаренных и умелых историков или профессионалов в других областях, обладающих здравым историческим смыслом. Мы хотим, чтобы они прониклись истиной; поэтому в основе учебной программы будет лежать этернизм и его взгляд на историю. Но мы обеднили бы их образование, если бы не дали им возможности изучать альтернативные точки зрения. До тех пор, пока в центре базовая учебная программа, вы можете солидаризовать – есть такое слово? – вокруг нее все остальное, что захотите. Даже ереси.

– Вы имеете в виду, например, идею о том, что Вирга была построена людьми чуть более тысячи лет назад?

Рот Брекьяна покривился в аристократично-брезгливой мине.

– Если посчитаете нужным.

– Но при этом этернизм преподается как общепринятая истина.

– Совершенно верно. – Он усмехнулся Хакнеру. – Мы стоим на пороге новой захватывающей эры. Я чувствую это.

– Должна… должна ли я дать свой ответ сейчас?

Брекьян снисходительно махнул рукой.

– Располагайте временем свободно. Мы все равно не запустим факультет до следующего семестра. Просто имейте в виду, что чем раньше вы приступите к работе, тем в большей степени сможете повлиять на формирование нового учебного плана.

– Вы имеете в виду, что он разрабатывается уже сейчас?

– Да, это я и имею в виду.

– Спасибо. Мне нужно во многом разобраться, понимаете… Я свяжусь с вами, как только смогу?..

– И вот видите, – сказала она теперь Исли, – в этом вся суть дела! Всю дорогу домой в этом проклятом переполненном трамвае, и в блохе, и даже пока я подходила к своей двери, у меня в голове все время крутилась одна мысль: Почему я не сказала «нет»? – Она зарылась лицом в ладони.

– А-а. – Исли нахохлился в кресле, пока она говорила – точно так же, как Поррил во время предыдущей встречи, которую она до сих пор отчетливо помнила. Он наклонился вперед, сцепил руки и, к ее удивлению, сказал: – Ты не сказала «нет», Леаль, потому что тебе небезразлична история.

– Ч-что вы имеете в виду?

Он подпер подбородок рукой и принялся рассматривать окружавшие их стеклянные витрины.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что история может протекать только в определенного рода, м-м, рамках? Не было никакой истории до того, как люди поселились в городах, начали создавать нации и тому подобное… У каждой личности, у каждой семьи была своя частная история, не запечатленная в записях и свободная от бремени теорий и расчетов. Сельское хозяйство и промышленность стандартизуют людей, они позволяют говорить о действиях больших однородных групп. У нас появилась история с тех времен, когда появились у нас эти вещи – около трех тысяч лет. И нигде во Вселенной ее больше нет, кроме как здесь, в Вирге. Потому что как только цивилизация достигает технологического максимума, стандартизации больше не существует. Каждый искусственный объект уникален и сделан на заказ для специфического употребления. Люди по природе своей тоже неодинаковы, поэтому единственная история там, – он кивнул на невидимую далекую оболочку Вирги, – это опять-таки частная история отдельных индивидуумов и семей. И потому, Леаль, знания о нашем прошлом и грандиозном периоде жизни нашей нации, которыми мы обладаем здесь, бесконечно ценны, потому что их невозможно найти где-либо еще в современном мире. Я преклоняюсь перед ними. Думаю, ты тоже.

Она изумленно воззрилась на него. Он ответил ей лукавым взглядом:

– Ты ожидала, что я стану выходить из себя, да? Что я только и скажу: мол, нет, к черту их всех, не отступай от своих принципов и пускай свою душу продает правительству какой-нибудь другой предатель?

Она потупила взгляд:

– Ну, чего-то вроде этого.

– История несправедлива к коллаборационистам, – сказал он; Леаль поморщилась при этом слове. – Я думаю, что люди идут на сотрудничество, потому что пытаются извлечь максимум пользы из плохой ситуации, – продолжил он. – Полагаю, что и ты тоже. Ты слишком умна, чтобы думать, что в том, что они просят тебя сделать, есть хоть какое-то достоинство. В том, чтобы уступить им, нет достоинства. Но если ты пытаешься занять такое положение, чтобы смочь действовать, когда рухнет эгоистичный мирок этернистов – тогда то, что ты делаешь, достойно.

Леаль подняла на него глаза.

– Правда?

– Да. Если ты получишь шанс действовать. Если нет… тогда ты войдешь в историю как одна из них.

Внезапно почувствовав головокружение, Леаль глотнула воздуха.

– Да, так все и есть, разве нет?

Перспектива стать навсегда привязываемой к делу этернистов вызывала у нее панический страх. Но в противовес ему вставало воспоминание, которого она не могла отбросить – «Устные предания зимних призраков», ускользающие мимо ее тщетно хватающих пальцев в пустоту неба Абисса.

– Мне придется это сделать, – сказала она. – Исли, они назначат какую-нибудь марионетку. Они выпотрошат учебную программу, сожгут учебники… Библиотека Уильяма – ох, библиотека…

Потом оба они надолго замолчали; озабоченно смотрели каждый в свою сторону, а тем временем где-то за перегородкой сопел и бормотал во сне Байрон.

– Это должна быть невыносимая ноша, – сказал наконец Исли. Леаль покраснела, потому что теперь она знала, что его бремя было по меньшей мере не легче, и он нес его молча, не жалуясь, все то время, пока они с ним были знакомы. Она была уверена, что никогда бы не узнала его секрета, не приди сегодня сюда.

– Мы все должны вносить свою лепту, – сказала она, искренне теперь ему симпатизируя. – Я постараюсь, Исли, правда постараюсь. Все, что мне нужно, чтобы попытаться, – это верить, что я смогу спасти хоть крошечную частичку того, что у нас было раньше.

Он поднялся, мрачно кивнув.

– Хорошо. Теперь не забывай, что у тебя есть союзники. Это я, и я уверен, Поррил – он предвидел это – и несколько других членов прежнего факультета. Тебе придется быть осторожной, но у тебя есть мы. Мы сделаем, что сможем.

Он повел ее вниз по цементным ступеням в темную, затхлую ширь нижнего помещения. Отпирая окованную железом входную дверь, он проговорил:

– Теперь об Уильяме. Леаль, прости, что я пока не смог снять его с твоей шеи. Если хочешь, я организую завтра грузчиков…

– Знаете что, Исли? Это, может, прозвучит не совсем нормально, но я вроде как привыкла к тому, что он ждет дома, когда я туда возвращаюсь. Вот если бы он все время болтал и не давал мне спать, или еще что… Вы позаботьтесь о Байроне, и не волнуйтесь о том, чтобы к списку своих забот добавлять еще и Уильяма.

Дверь была открыта; она видела свою машину, ожидающую в конце квартала. В сером свете с улицы Исли посмотрел на нее, а затем снова на склад зачехленных форм, которые он поклялся хранить до неопределенного дня в будущем. Выражение его лица было красноречивым, и она импульсивно потянулась вверх, поцеловав его в щеку.

– Когда-нибудь, Исли, – сказала она, – мы избавимся от всего нашего бремени.

Он ответил не сразу; но когда она вышла на улицу и как раз прежде, чем закрыть дверь, он тихо сказал:

– Знаешь, ничего нет страшного в том, чтобы признаться себе, что это неправда.

Она удивленно обернулась, но дверь была закрыта, и Леаль осталась одна.

11

Тарви встретил ее у люка яхты такими словами:

– Ваши книги у вас с собой?

Кто-то из хайденовских рабочих протащил мимо Леали какие-то коробки, и ей пришлось уворачиваться. Из глубины помещения доносился стук молотков и возгласы.

– Да, эти проклятые книги со мной, – сказала она. – Теперь вы, может быть, расскажете мне, что все это значит?

Записка, которую он ей послал, была почти так же загадочна, как и его первый, неудачный телефонный звонок. Вы мне нужны на неделю, говорилось в ней, с начала Ремонтной смены завтрашнего дня. Работа хорошо оплачивается; возьмите с собой книги и дорожный набор.

Тарви одарил ее одной из своих высокомерных улыбок.

– Мы собираемся на охоту. Вы можете помочь.

– На охоту? – Она вытаращилась на него. За последние несколько дней она размышляла касательно такой возможности, но теперь, когда он облек ее в слова, идея все еще казалась безумием. – Вы собираетесь туда? За этой тварью?

– Этого вроде как… от нас ожидают, – сказал он, – после маленькой речи Хайдена на днях. Нет, это не его вина, – быстро продолжил он. – Премьер-министр загнал нас в угол, говорит: «Если хотите оставаться здесь, вам придется платить за аренду» или что-то в этом роде. Он использует нас как пушечное мясо. Официально мы отправляемся с визитом к зимним призракам. Возможно, как нейтралы мы сумеем с ними переговорить, но на самом деле все понимают, что эти нападения вызваны чем-то другим, не призраками.

В любом случае, мы будем выглядеть героями, если вернемся с чем-то, даже если это сведется просто к беседе с призраками, и никто не будет оплакивать нас, если мы окажемся съедены в темноте, потому что мы всего лишь иностранцы. Миленькое решеньице.

Расстройства в его голосе не слышалось. Каким-то образом эта ситуация должна была сыграть на руку Хайдену, хотя Леаль не представляла, каким именно. Она стала было излагать Тарви, насколько безумной выглядит вся эта затея, но люк загромождали все новые коробки, поэтому она отодвинулась с дороги – причем глубже в корабль, в то время как ей хотелось в противоположную сторону.

– Но вам нужна не я, – медовым голосом заявила она, когда их вытеснили в салон. – Я не эксперт по призракам, а все мои догадки о миро-осах – это всего лишь догадки.

– И они больше того, до чего мы дошли сами, – сказал он, пожимая плечами.

Леаль в отчаянии огляделась вокруг. Салон яхты был почти неузнаваем. Все пространство отдали под оборудование: на ремнях свешивалось с дюжину коробчатых камер, их бока с витиеватой резьбой резко контрастировали с простыми металлическими ящиками, пристегнутыми к стене напротив створчатых дверей. Леаль узнала в них сверхмощные батареи и конденсаторы из мастерской Хайдена. От них шли многочисленные толстые кабели, которые змеились через все помещение и заканчивались огромными стеклянными лампами, увенчанными конусами-рефлекторами.

Сердце ее заныло. Она мечтала поработать с Хайденом и его людьми. Ну вот, пожалуйста.

Было бы проще простого отказаться от этого предложения и уйти. Но в данный момент ее союз с Хайденом был слишком ценен, чтобы его бросить. Вся дальнейшая жизнь Леали представлялась ей одним шатким равновесием. Она нуждалась в друзьях.

И ненавидела, когда ее ставили в подобное положение.

– Значит, спать на одних нарах с конденсаторами?

Тарви рассмеялся.

– В той же каюте, что и в прошлый раз, вообще-то. Если вы не против.

Она чуть не сказала «нет»: ей вспомнился Брун, дрожащий под полотенцем, с дикими глазами – а потом лежащий так безжизненно. Она с неохотой кивнула.

– Неделя? Куда мы отправляемся?

– Вот вы и решите. – Это с дальнего конца вошел в салон Хайден Гриффин. Он улыбнулся ей, и Леали против собственного желания пришлось улыбнуться в ответ.

Он выглядел хорошо, гораздо лучше, чем тогда, когда она с ним встречалась. Хайден слегка осунулся на лицо, он выглядел усталым, это верно, но в то же время казался в некоем роде обновленным, словно недавно одолел некую внутреннюю бурю. Он подошел и пожал ей руку.

– Я знаю, что мы возлагаем на вас неимоверную ношу, Леаль, но вы одна из немногих местных, которым мы доверяем. И вы знаете больше, чем позволяет вам признать профессиональная осмотрительность.

– Что вы имеете в виду?

– Вы отказываетесь строить умозаключения без убедительных доказательств. Но это не значит, что у вас нет мнения, ведь так? Или догадок?

– Ну, может быть, – признала она, – но…

– Проблема в том, что мы должны действовать, – сказал он. – Независимо от того, достаточно ли у нас доказательств, чтобы делать выводы. А это значит, что на текущий момент ваши догадки – лучшее из того, от чего можно оттолкнуться.

– Я не могу отвечать за… – Еще не успев договорить, Леаль поняла, как повлияют эти слова на Хайдена Гриффина, который судил обо всем человечестве по его чувству долга и счел его остающимся желать лучшего. Его глаза сузились, и она опустила взгляд. Ему даже не пришлось произносить этого вслух: кто-то обязан брать на себя ответственность.

– Я могу предложить более квалифицированных людей, – сказала она. – Вот и все.

– Мы доверяем только вам.

– Вы бы доверились моему суждению о том, кому еще вы должны довериться?

– Возможно, – холодно сказал он. – Но у нас мало времени. Когда мы вернемся, мы сможем обсудить, кто сможет заменить вас.

Она ничего не ответила.

– Для начала я хочу повстречаться с зимними призраками, – произнес он. – Военные сказали нам, где, по их мнению, они могут прятаться. Я хочу знать ваше мнение.

Проклятье! Это было совершенно нечестно.

Леаль посмотрела ему в глаза.

– У меня ни малейшего представления, – сказала она. – Призраки – не моя область исследований. Но… Полагаю, если вы хотите с чего-то начать, вам стоит попробовать поискать на свалках.

Он кивнул и, казалось, стряхнул с себя напряжение, которое владело им минуту назад.

– Хорошо – и спасибо. Кстати, флотские парни сказали то же самое. То, что вы согласны, меня успокаивает: они, возможно, не соврали. Приступайте к работе, – сказал он Тарви. – Я провожу доктора Маспет в ее каюту.

– Мне действительно очень жаль, – сказал он из дверного проема. Леаль как раз запихивала свои сумки под грузовую сетку, окаймлявшую потолок каюты.

Она вскинула на него бровь, ожидая, что за этим последует.

– Я ставлю вас в безвыходное положение, – продолжал он. – Это то же самое безвыходное положение, в которое поставил меня премьер-министр.

– Так это месть? Абиссалец возлагает ответственность на вас, а вы перекладываете ее на другую абиссалку?

– Это грубо, – сказал он, – и несправедливо. Вы практически единственный человек в этой стране, который достаточно храбр, чтобы взглянуть в лицо некоторым из самых ужасных возможностей.

Она вглядывалась в темный иллюминатор, размышляя.

– Авиаторы в доках просто махнули мне, чтобы я проходила, – сказала она чуть погодя. – Они меня ожидали.

– Мы запросили о вас правительство, – сказал он. – Они одобрили ваше путешествие с нами – вообще-то, вы можете путешествовать куда угодно и самостоятельно, если вам потребуется. Я подумал, что на обратном пути вы захотите заехать в свой родной город.

– О! – Здесь проглядывало неподдельное внимание к ней; Леаль не знала, что сказать. – Быть может, вам стоило бы заехать тоже, – проговорила она, внезапно подумав с горечью в сердце, как бы ей хотелось, чтобы там смогла их встретить мать.

Он ответил широкой и даже немного застенчивой улыбкой.

– Я подумаю над вашим предложением, – сказал он. – А пока что, когда устроитесь, поднимайтесь на мостик и проведите для нас экскурсию по свалкам. Вы там, наверное, бывали?

Она кивнула:

– Я занималась там археологией на втором курсе.

– Хорошо. Тогда до скорой встречи.

Он закрыл дверь, и Леаль начала распаковывать вещи, но теперь улыбалась и она.

Яхта пробиралась сквозь облачные гряды. Пока что она вела себя как самый заурядный корабль, но Леаль видела, как авиаторы Хайдена устанавливали мощные электрические лампы на сдвоенные реактивные движки «воздушного змея». Последние держались на холостом ходу всего в нескольких футах впереди корабля. Леаль задавалась вопросом, насколько ярко могут светить эти лампы; очевидно, Тарви рассказал ей не все, на что способен «воздушный змей».

В более обыденном свете магниевой корабельной фары небо впереди выглядело неверным лоскутным одеялом отсветов. В зимних воздушных ареалах Вирги океаническая жизнь Земли приняла воздушные формы. Легкие генные вмешательства создателей мира вызвали к жизни картины, с которыми встречалась теперь Леаль: жужжащие радужнокрылые креветки, преследуемые стремительными выдрами с крыльями летучей мыши; облепленные ракушками безвесные камни, на которых сидят птицы, чье оперение переливается огнем в свете фонаря. Леаль сидела рядом со штурманом Хайдена, указывая мимо этих чудесных (но отвлекающих) созданий на огоньки маяков, мигающие в глубине, и на тусклые нити веревочных дорог, которые вели вверх, вниз и вдаль.

– Здесь нет дорог, ведущих прямо к свалке? – спросил Хайден, в очередной раз заглядывая к ним.

Леаль покачала головой.

– Никто на нее специально не залетает.

– Почему?

– Оставайтесь тут. Увидите.

Что удивительно, он так и сделал. Они болтали о чудесах, встречающихся в темноте, наблюдая, как мимо круглого окна в центре мостика пролетают бледно-серые локоны и пуфики облаков. Где-то через час Леаль указала пальцем:

– Видите это?

Он прищурился.

– За облаком?

– Нет, само облако. И это не облако.

– Вот дерьмо. – В конусе, расходящемся от фары, оно выглядело как любой другой завитой клок пара: примерно миля тусклого воздуха, принявшего очертания не пухлой подушки, а той фантастической формы, что рождает одинокая капля молока в стакане воды. Корабль проходил тысячи подобных объектов насквозь, но ни у одного из них по бокам не было небольших норок, в которых бы поблескивали маленькие красные глазки летучих мышей. Ни один из них не испещряло гуано и точки черного гравия, ни один не был утыкан сломанными ветками, затянутыми паутиной.

– Отверните от него, – сказал Хайден пилоту, который рассмеялся, но уже направлял судно прочь. Капитан корабля, который обычно позволял заправлять всем Хайдену, приложил рот к переговорной трубке и приказал закрыть окна по всему кораблю.

– Вот ведь мерзость эти грибконосы, – прокомментировал Хайден, когда бледное чудище пронеслось мимо по правому борту. – Будем надеяться, что те другие облака не окажутся споровыми полями.

Леаль покачала головой:

– Окажутся. Вы даже не представляете, насколько все будет плохо.

Если воздух вокруг города был относительно пустынным, здесь он полнился жизнью. Они миновали чудовищные стаи букашек – мух, мошек и комаров, которые поселялись на любом животном, достаточно замедлившемся, чтобы они смогли его догнать. Этими насекомыми питались безногие чайки, стаи пернатых рыб и стремительно шныряющие летучие мыши; раз или два они видели далекие тени тюленей, их силуэты обрамляли, подобно бамбуковым веерам, генетически измененные ласты.

– Я не один год прожил в зиме, – сказал Хайден, – но никогда не видал ничего подобного.

Леаль улыбнулась.

– Есть зима, – сказала она, – а есть окраинный воздух. Даже мы не уходим до упора во тьму, знаете ли. Только призраки.

– Поэтому у них такая плохая репутация?

Она кивнула:

– Они ходят туда, куда боимся мы. Они подружились с ночью. А мы по-настоящему так и не смогли.

Хайден, наблюдая за пролетающими мимо мухами, размышлял.

– А я-то думал, что сбежал на край света, когда впервые попал сюда.

– Воздух здесь все еще теплый, – сказала она. – Он поднимается от Кандеса, принося с собой мусор, птичий помет, пыль и гниль. Вся пищевая цепочка разворачивается обратно: то, что при свете было наверху, теперь внизу, съедается бактериями и плесенью, а те съедаются мухами и так далее по цепочке.

– А что находится наверху? – спросил он. – Мы?

Она покачала головой.

– Там есть киты размером с городское колесо, и гигантские жуки-титаны – больше Сьера. У нас ходят истории о всепауке, таком огромном и ужасном, что его паутина простирается через половину Вирги. Она обвивает своими нитями целые страны, захватывая их в сети и утаскивая в черноту, и больше их не видят.

– Всего лишь сказки, конечно, – сказал он непринужденно, – в отличие от миро-ос.

– Есть еще истории о том, что сама Вирга – это брюхо огромного существа. Оно проглотило мир много веков назад и до сих пор переваривает его.

– Так что же тогда для него Кандес?

– Язва желудка.

Они засмеялись, но снаружи воздух забивался все гуще. Яхта перешла на движение вперед по спирали, избегая других грибных облаков. В то же время по корпусу яхты стало стучать что-то вроде сухого дождя, состоящего из сгустков грязи и других вещей куда похуже. В нескольких дюймах от носа Леали о стекло глухо ударилось что-то здоровенное, а когда та отпрянула назад, оно выпустило множество ножек, каждая длиной с ее руку, и начало соскальзывать прочь, царапая по скользкой поверхности в попытках ухватиться.

– Паук, – сказала она Хайдену.

– Я видел и побольше, – ответил тот. Или он занервничал?

– Просто погодите, – лукаво пообещала Леаль. – Обычно насекомые скованы пределом, до которого они могут вырасти, потому что после определенного размера они становятся легкой добычей для млекопитающих и птиц поумнее. Но на свалке, – продолжила она, – все наоборот: она настолько токсична, что там высшие животные мало куда могут сунуться, поэтому жуки растут без ограничений. И тогда они отваживаются выползти наружу.

Растянувшиеся на мили нити грибка и паутины, казалось, убивали всякое движение воздуха. Пилот замедлил ход яхты, когда эта каша сгустилась, но сам воздух теперь был усеян чем-то наподобие снежных хлопьев, миллиардами висевших в совершенной неподвижности. Некоторые из них соединялись прядями паутины, пародируя канатные дороги, которые люди прокладывали между городами. В тени пульсировали сотни огромных кожистых медуз, чьи жалящие щупальца вяло волочились сквозь хлопья.

Там, где эти хлопья и нити касались иллюминатора яхты, они прилипали. Через несколько минут байки «змея» начали захлебываться, и Хайден приказал втащить их.

Они с пилотом посмотрели на Леаль.

– Продолжайте движение, – сказала она, – иначе и у наших двигателей забьются воздухозаборники и мы остановимся. В основном это смесь криля и омертвелостей, ну, знаете, колонии бактерий, проросшие из сброшенной рыбьей чешуи или листьев. Здесь должно быть всего около мили. Дальше киты поддерживают сравнительную чистоту – по крайней мере, раньше поддерживали.

Внезапно пилот вскрикнул и вскинул руку, указывая на что-то. Леаль услышала, как ахнули члены экипажа на мостике, и сама почувствовала волнение, хотя сталкивалась с этим зрелищем раньше.

– Оно там уже несколько столетий, – сказала она успокаивающе. – Мы думаем, что случилась чума или что-то в этом роде, и выжившие отбуксировали его сюда, как бы на постоянный карантин…Это хорошо, теперь я знаю, где мы находимся…

В свете фар яхты виднелась только часть городского колеса. Оно не вращалось уже много десятилетий, поэтому лента деревянного настила потеряла форму, спицевые канаты давно рассохлись и превратились в волосяные нити, которые поросли плесенью и колышущимися сухими анемонами.

Леаль различала очертания домов и лавок, затушеванные вековой плесенью.

– Это и были ваши археологические раскопки? – спросил Хайден.

Она покачала головой.

– Здесь слишком опасно останавливаться. Они пробовали, ходили в саргассовых костюмах, двигатели кораблей работали от батарей, чтобы не всасывать этот воздух, но вы же понимаете, батареи долго не протягивают. И работа здесь состоит в основном из разгребания плесени; этим даже амбициозный постдокторант не станет заниматься.

– Вы сказали, что знаете, где мы находимся, – сказал пилот. – Что мне делать?

– Прямо вперед, около трех миль. Когда мы туда доберемся, вы поймете.

К тому моменту, когда яхта наконец вынырнула в чистый воздух, обзор их наполовину затягивала матовая черно-серая пелена.

– Нашей аэродинамике каюк, – сказал пилот. – Мы не сможем маневрировать с этой дрянью на корпусе.

Хайден свирепо глянул на Леаль.

– Вы должны были предупредить нас об этом. Как мы будем разворачиваться, если попадем в перестрелку?

– Оно отрывается, – кротко ответила она. – Килевать и ободрать тросами, вот как мы это делали.

– Ладно, придется сделать остановку, пока мы этим займемся.

– Хорошо, – сказала она, – но мы в любом случае на месте. – Она кивнула в сторону чудовищно заляпанного стекла.

Он посмотрел наружу и тихонько выругался.

Каждый хоть раз давал маху: то ли вы работали в пространстве, то ли путешествовали между городами, то ли решали подышать свежим воздухом у окна галереи – когда отпускали молоток и не замечали, как он улетел; или слетала с головы шляпа в вихре от корабля. Каждому приходилось молниеносно прикидывать в уме – смогу ли я до этой вещи дотянуться? – и очень часто делать вывод, что нет. Последний раз такое случалось с Леалью, когда она глядела, как уносятся прочь от города «Устные предания зимних призраков», то раскрываясь, то закрываясь, словно читая небрежно самих себя.

Иногда таким же образом нагрянывали к вам вещи, которые потеряли другие люди. Вы работали снаружи, как вдруг поворачивали голову и получали по физиономии чьим-то давно потерянным цветочным горшком. Или вы перегибались через перила галереи, чтобы получше рассмотреть далекое подмигивающее солнце, и оказывались наполовину придушены пролетающим мимо саронгом или веревкой.

Расхожая мудрость гласила, что большинство потерянных предметов в конце концов найдутся, а если этого не случится, то они попадут в окрестности Кандеса, где окажутся сожжены и переработаны. Впрочем, имелись также теории о том, что все оброненное, если его не перехватят, отправится в другую сторону, годами блуждая по зонам мертвого воздуха в глубине зимы. Некоторые метеорологи утверждали, что закономерности движения воздуха в Вирге даже гарантируют существование таких областей неподвижности. Если они существуют, то носки, потерянные сотнями наций, отыщут в конце концов туда дорогу.

– Так это правда, – пробормотал Хайден, и Леаль поняла, что он припомнил именно такую теорию. Перед ними, в полумиле пустого воздуха, выросла огромная стена барахла, тускло выхватываемого светом фар, но настолько ошеломительно разнообразного и различимого в деталях, что Леаль всякий раз была счастлива, что не видит полной картины.

Здесь были молотки и шляпы, цветочные горшки и саронги; были и вещи покрупнее. Рамы от кроватей, двери, бесчисленные тысячи городских досок и канатов, унитазы и сундуки, клетки для акул и деревья, пропеллеры и пушки, игрушки и сабли, целые корабли сдвигались друг с другом эпоху за эпохой, а когда прижимались – их начинали склеивать вместе ржавчина, пыль и плесень. Случай и силы сцепления собрали их в причудливые сочетания: кончик ножа срастался с ободком чашки, ручка чашки – с осью турбины.

– Будьте осторожны, – предупредила Леаль пилота. – Здесь царят электростатические силы. Лучше выбросьте наружу заземляющий провод.

Хайден кивнул.

– Если эта куча заряжена отрицательно, а мы положительно, она может метнуть в нас молнией.

– Это да, но что хуже того, она может метнуться сама.

На миллионы швейных иголок и пуговиц, дрейфующих здесь, статически заряженный корабль может оказать сильнейшее притягивающее воздействие, какого они не видали за последние десятилетия. Вся эта легкая мелочь потянется к ним, а их коллективная масса может увлечь за собой более крупные предметы. Леаль поведала Хайдену и экипажу историю о суеверной команде, обезумевшей от ужаса, когда древний мусор выпростал руки и принялся кистями этих рук брать корабль в кольцо.

Кабель заземления рванулся вперед корабля, и свалка мгновенно осветилась искрами. Наблюдающая за этим Леаль была заворожена не только окружающей местностью, но и возвращением забытых воспоминаний. Будучи в свое время здесь, она часто чувствовала странную дрожь, эмоцию, для которой не находила названия, возникающую при виде такого множества продуктов человеческих рук, вернувшихся к состоянию природных объектов. Эти хибары и рукоятки, столы и рамы для картин когда-то обладали человеческой сутью, тем неопределимым духом, который присущ изготовленным вещам и который позволяет человеку автоматически и инстинктивно опознавать предмет как искусственный. В беспорядочной куче мусора дух этот улетучился, однако глаз говорил: «Да, это пила» или «Я узнаю этот узор на одеяле». В некотором роде разум воевал с самим собою, не в силах определиться с принадлежностью увиденных вещей.