Текст книги "Страны без солнц (ЛП)"

Автор книги: Карл Шредер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

2

– Допустим, вы видите кого-то, крутящегося в невесомости, – сказал инструктор. – Кто-нибудь может сказать мне, как вы различите – мужчина это или женщина^[5]5
  Напомним читателю, что в условиях невесомости женщины Вирги носят, как правило, не платья или юбки, но брюки – по понятным причинам. – прим. пер.


[Закрыть]?

– Титьки! – выкрикнул Бартол, младший из выбешивающей компашки молодых людей, посещавших занятия. Леаль и Ютор, инструктор по технике эквилибристики, обменялись страдальческими взглядами.

– Нееет, – сказал Ютор, а затем: – Кто-нибудь еще?

Леаль подняла руку.

– Ось вращения женщины – это ее бедра. У мужчины – солнечное сплетение.

– Правильно, – сказал Ютор с благодарной улыбкой. Компашка кивала друг другу с видом, словно они и впрямь узнали нечто новое. – На сегодняшнем занятии, – продолжил Ютор, – мы научимся использовать понимание собственного центра тяжести для увеличения силы и для ее приложения к объектам в условиях свободного падения.

Он все время поглядывал на нее, что льстило, но, конечно, не означало действительного интереса; Леаль понимала, что она всего лишь лучшая на сегодня ученица. Это только мешало, потому что она так устала, что постоянно теряла нить объяснений Ютора.

Класс висел в сферическом строю над одной из гимназий Спичечного Колеса. Левее и правее Леали виднелось черное небо позади медленно вращающегося нагромождения зданий, сетей и решетчатых порталов. Ось Спички, в отличие от Рябины, несла лишь минимальную стыковочную структуру, поэтому все открытое пространство над тросовым кольцом было заполнено зданиями и открытыми площадками, затянутыми канатами, – кортами, как их называли, – вроде той, где проходили занятия по искусству эквилибристики.

Ютор привел себя в медленное вращение и, пока говорил, встречался взглядом с каждым, время от времени как-то переворачиваясь удивительно плавным движением. Леаль понятия не имела, как ему это удается: не имея ничего, на что можно было бы опереться, она не могла перевернуться в свободном падении. Походило на то, как будто Ютор обзавелся невидимыми крыльями или невидимым кольцом вокруг себя, за которое он мог ухватиться рукой или ногой. Леаль попыталась сосредоточиться на его словах: ей хотелось научиться тому, как он это делает.

Он был просто поваром – а Леаль поклялась прахом своего отца никогда не выходить замуж за повара, или поденщика, или механика, – но каким-то образом нашел время и решимость стать мастером эквилибристики. Если он смог это сделать, то сможет и она.

Ютор продемонстрировал несколько приемов, а затем класс стал их отрабатывать. Как раз в тот момент, когда Леаль подумала, что уже уловила, как переворачиваться, прозвучали три гудка туманных горнов – и за ними четвертый. Уже конец смены? Удачно, что у нее не…

Леаль темпераментно чертыхнулась, заставив головы вверх и вниз по сфере повернуться в ее сторону. Ютор ухватил канат и перелетел к ней.

– Проблемы?

– Я просто вспомнила о встрече, – пристыженно сказала она. – Мне нужно идти.

Она быстро обвила веревку пальцами ног и – чтобы доказать Ютору, что серьезно относится к его занятиям, – выполнила кувырок колесом, который он демонстрировал на прошлой неделе. Она даже сделала целых шесть оборотов, прежде чем промахнулась и в итоге вцепилась в канат всеми четырьмя конечностями. К тому времени Ютор тактично перевел свое внимание на других учеников.

– Черт, черт, черт, – бормотала она, скача то на канат, то на уступ, то на трубопровод, вниз, в микрогравитацию верхних областей города. В своем затуманенном состоянии она совсем забыла о двух новых студентах, для которых согласилась быть наставником. Она не могла позволить себе упустить лишнюю пару кредиток, которые они заплатят ей за разбор их работ.

На уровне тросовых креплений она прыжками понеслась в направлении лифтов, но остановилась, увидев, как далеко находится от любого из тех, что ведут к университету. К тому же они двигались чересчур медленно. У нее было минут десять, прежде чем студенты решат, что она не явится, и разойдутся по своим делам. К счастью, решение этой проблемы сидело и поправляло обувь не далее чем в двадцати футах от нее.

– Эй! Ты свободен? – Рикша при ее возгласе поднял глаза и усмехнулся. Он был молод, стрижен под «ежик» и носил крупные серьги-обручи. На спине у него висело плетеное кресло, установленное сиденьем назад, а вокруг талии был шесть раз обмотан длинный асбестовый строп – принадлежность его профессии.

– Всегда свободен для хорошенькой леди вроде вас, – сказал он с акцентом городских трущоб.

Леаль улыбнулась.

– Мне нужно попасть в университетскую библиотеку через… ой, примерно пять минут назад, – сказала она.

Он спокойно кивнул: «Тогда взбирайтесь на борт». Она взялась одной рукой за сиденье кресла и пятифутовым толчком забросила себя в него. Как только она застегнула ремень безопасности, рикша начал двигаться – сначала вприпрыжку длинными горизонтальными шагами, а затем, по мере того как он наращивал темп, огромными скачками, которые относили его на тридцать футов и более. Леаль держалась и ухмылялась: она давно не пользовалась услугами рикш – они были не для солидных людей, а она старалась выглядеть солидно – и позабыла, насколько это может быть забавно.

Он добрался до широкого проема в настиле цилиндра, без предисловий развернулся и позволил себе провалиться в него. Теперь он с пассажиркой находились в полумиле над городскими башнями и улицами, которые изгибались вверх и вдаль в обе стороны. К цилиндру, который теперь находился над их головами, крепились сотни канатов-спиц; канаты таяли и исчезали в дымке света и уличных деталей внизу. С непринужденной грацией рикша ухватился за один из тех, что потоньше (они отчего-то звались «подстроечными»), а затем снова отпустил. Он и Леаль начали медленно опускаться рядом с канатом.

– Вы студентка? – спросил он; она почувствовала, как его плечи дрогнули, что, вероятно, означало беглый взгляд назад, на нее.

– Старший наставник, собственно, – сказала она. – Надеюсь в этом семестре получить преподавателя на полную ставку. Я подала заявление и… в общем, посмотрим.

– Рад за вас, – сказал он. Затем: – Что вы думаете о референдуме?

– Это позор, – смело ответила она.

Леаль знала, что за такое мнение в любом из уличных пабов можно отхватить колотушек – но он только рассмеялся.

– Я надеялся пойти в колледж, – сказал он, снова оттолкнувшись от троса; он расположился так, чтобы сила Кориолиса, связанная с вращением города, толкала их снова к нему. Они начали набирать скорость, и появился легкий ветерок; Леаль почувствовала, что ее волосы встают вверх торчком. – Надеялся, – снова заговорил рикша, – записаться на классическую литературу. Но этернисты поговаривают, чтобы запретить ее.

– Я знаю, – сказала она с горечью. – Я преподаю историю.

– А, да. Они и ее запретят, я так думаю.

– Только если победят. Нужно вывести всех на голосование, – сказала она.

– Уж поверьте, я к этому прилагаю все усилия. Вы не представляете, как только меня за последние пару дней не обзывали за то, что советую людям голосовать против.

– Это очень… – Леаль вспомнила «Устные предания зимних призраков», упархивающие в бесконечную темноту. – Печально.

Теперь они обрушивались вниз с пугающей скоростью. Леаль вцепилась руками в сиденье кресла. Рикша размотал свой асбестовый ремень, крепко ухватился за один конец, а затем хлестнул им по тросу, вокруг которого ремень единожды обернулся. Парень схватил свободный конец и, упираясь ботинками с асбестовой подошвой в трос, сильно потянул. С нарастающим шипением он начал замедлять их падение.

К этому времени жесткий порыв вращательного ветра прижал их к тросу. Волосы Леали так и развевало, мешая обзору, но трудно было не заметить шпилей университета, возвышавшихся со всех сторон. Высокие витражные окна вечно светились в ночи, их неизменные озерца света и тени направляли в нужное русло потоки студентов и преподавателей по галереям и корпусам с не меньшей эффективностью, чем стены внизу. Когда Леаль со своим возчиком проносилась мимо каменных горгулий, те притворились, будто блюют на них; а после снизу резко надвинулась крыша.

– Держитесь крепче.

Только он успел это сказать, как они врезались в зеленый медный скат. Рикша взмахом освободил свой ремень (трос уходил дальше, спускаясь к земле примерно в футе от здания) и соскользнул по крыше к выщербленному каменному желобу. Там к окованной железом двери в угловой башне вела широкая ровная дорожка.

Рикша приопустился на колени, и Леаль слезла с его спины. Несколько секунд он восстанавливал дыхание, затем кивнул на дверь:

– Я все время пользуюсь этой. Библиотека прямо через проспект.

Леаль восторженно засмеялась.

– Это было чудесно! Отныне ты мой личный рикша.

Он поклонился.

– Плата – десять дит. Извините, что немного больше обычного: мне приходится, гм, нести дополнительные расходы.

Она беспрекословно заплатила, и они вместе пошли к двери, оттуда спустились на улицу. Рикша приподнял перед ней воображаемую шляпу и удалился в другую сторону. Леаль снова усмехнулась и направилась в свой кабинет.

Улицы Сьера были окованы медью, только под фонарями посажена трава и деревья в кадках. Бесчисленные ноги пешеходов выскоблили дочиста дорожки кампуса, поэтому они сверкали под уличными фонарями янтарным и красным; ближе к краям дорожки становились бледно-зелеными. Здания университета строились вокруг стальных каркасов, но облицовывались астероидным камнем; все они обладали разлапистыми контрфорсами, выпирающими из их оснований, словно корневая система, – дополнительная мера опоры на те моменты, когда колесо раскручивалось или замедлялось, и направление «низа» на какое-то время съезжало в ту или иную сторону.

Начиналась культурная смена, которая следовала за трудовой сменой и предшествовала смене обслуживания и ремонта. По всему колесу колёс открывались рестораны, пабы и театры; университетские аудитории заполнялись студентами. Усталые работники высыпáли на улицы в поисках развлечения. Леаль спала всю трудовую смену (привилегия ее класса), и для нее временем, когда можно гулять и развлекаться, была ремонтная смена. Именно тогда открывались салоны богемных артистов и расцветала яркая, соблазнительная послесменная уличная жизнь. Пели, переходя от столба к столбу, фонарщики; в зажиточных районах крутили педали своих агрегатов полировщики улиц, заставляя медь блестеть; шептались в тенях дверных проемов влюбленные; и стояли на крышах на коленках, в хлопающих на ветру куртках рикши, высматривая потенциальных клиентов. Воздух был тих. Можно быть самими собой.

Но пока что Леаль юркнула промеж велосипедов и спешащих студентов, пересекла отблескивающую улицу и вступила под сень рифленых каменных стен здания факультета Изящных Искусств. Пройдя через вестибюль с колоннами, чью средину устилали ковры насыщенного (но уже выцветающего) красного цвета, она подошла к помпезному дверному проему, увенчанному фигурами горгулий. За ним располагался кабинет с высокими потолками, прекрасно освещенный и уставленный книгами. Когда Леаль вошла, кое-кто поднял голову от работы и кивнул ей. «Они ждут», – сказал один из них, кивнув в сторону угла комнаты.

– Леаль! – из ниоткуда возник и улыбнулся ей Герельд Хакнер. – Хорошая статья о систематических ошибках в до-Омбианских переводах. Достойна любого из преподавателей факультета, если позволите так выразиться.

– Что вы, спасибо, Герельд.

Он удовлетворенно кивнул и продолжил путь, мурлыча под нос и наморщив свои величественные брови в имитации глубокой задумчивости. Леаль проводила взглядом его удаляющуюся спину. «Высокомерный старый хмырь», подумала она. Хакнер пришел в академические круги после долгой карьеры на государственной службе. Он ничего и ни о чем не знал, но умел красиво выступить, и вот уже два года как постоянно крутился в офисе. Насколько она знала, он никогда не общался со студентами, только с сотрудниками и преподавателями – зато с этими старался разговаривать регулярно и никого не обойти.

Обогнув несколько столов, Леаль подошла к неприметной двери, спрятанной между выступающими деревянными конструкциями двух книжных стеллажей. Открыв ее, она увидела маленькое и тесное, как чулан, помещение – потому как оно и было чуланом, или служило им до того, как она его заняла.

В маленьком пространстве теснились двое студентов, прижавшись друг к другу плечами и соприкасаясь коленями. Они сжимали в руках стопки бумаги и выглядели одновременно благодарно и раздраженно, когда она протиснулась мимо них, чтобы сесть за маленький стол, который ей удалось (предварительно разобрав) впихнуть сюда. Макушку усевшейся Леали обрамляли корешки десятков книг, которые выпирали с ее импровизированных полок; их названия реяли в нескольких дюймах от ее ушей, словно мистические ярлычки к содержимому ее головы.

– Извините за опоздание, – сказала она. – Я хожу на занятия по эквилибристике, ну и… – (Двое парнишек – для того, чтобы называться молодыми людьми, они были еще недостаточно взрослы, – деревянно улыбнулись). – Так, – непринужденно продолжила она. – Давайте посмотрим, над чем вы работали.

– Э-э, сейчас мне показать особенно нечего… по правде говоря, вообще нечего, – промямлил первый студент. – Понимаете, я хотел написать что-нибудь о временах до Великого Отказа…

Она рассмеялась.

– Каковы амбиции! Но вы же знаете, что от построения мира не осталось почти никаких записей. Только легенды.

– Но как насчет времени после?

Она призадумалась на секунду.

– С такой темой на вас бы точно обратили внимание. Что вы знаете об Отказе?

Он неловко пожал плечами. Леаль ободряюще улыбнулась:

– Нам известно, что мир был построен изначальными колонистами, прибывшими к Веге. Окружающая среда вблизи солнца слишком хаотична – опасна, полна летающих метеороидов и обломков, оставшихся после рождения солнца. Вега – молодая звезда. Поэтому строители решили разместить Виргу здесь, на окраине системы. Сначала тут были только люди; но люди создали себе союзников – машинные интеллекты, сконструированные организмы, даже колоссальных, малопонятных монстров, таких как жуки-титаны и… миро-осы.

Они оба сосредоточенно смотрели на нее, хотя второй паренек – со скептическим выражением лица. Леаль продолжила, безуспешно пытаясь избегать лекторских интонаций.

– Но когда на Виргу уже наносили завершающие штрихи, и люди начали переселяться в нее, прибыло что-то извне. Новая сила, которая могла прийти с нашей древней Земли, или же могла существовать в галактике миллионы, а возможно, и миллиарды лет. Мы не знаем. За неимением лучшего названия, мы назвали ее искусственной природой, и она изменила все.

– Этернисты говорят, что это миф, – прямо сказал второй паренек. – Что за пределами Вирги ничего нет.

– Они ошибаются, – уверенно ответила Леаль. – Иначе почему у нас иногда бывают посетители из этого внешнего мира? Люди из цивилизации, которая сжилась с И.П.?

Оба они нахмурились: один в раздумье, другой с сомнением.

– Вирга – единственное известное нам место во всей галактике, – сказала она им, – которое свободно от искусственной природы. И.П. – это не политическая система, это технология. Видите ли, коль скоро у вас имеется точная физическая модель и достаточно быстрые вычислительные агрегаты, вы можете использовать естественный отбор, чтобы выэволюционировать конструкции и процессы – дать им развиваться и конкурировать внутри того, что они называют «виртуальной средой». Этот процесс быстрее и эффективнее, чем то, что мы зовем мышлением… и коль скоро у вас имеется технология, вам не нужно ничего знать о том, как она работает. Вы просто используете ее. На самом деле, кто угодно – или что угодно – может использовать ее. В царстве И.П. полнó неразумных сил.

– А какое отношение это имеет к Отказу? – спросил студент.

– Этот Отказ был нашим отказом впускать И.П. в Виргу. А именно, Отказ был нашим включением Кандеса и его защитного поля, которое удерживает И.П. вне Вирги. Или так следует из неформальной трактовки записей. – Она усмехнулась его озадаченному виду. – Вот на чем вы, быть может, сумеете набрать несколько дополнительных баллов, если проследите за одной интересной дискуссией, вытекающей из этой истории. – (Он лихорадочно строчил в своем блокноте, пока она перечисляла заглавия работ, с которыми он мог ознакомиться). – Есть и другая интерпретация Отказа, – сказала она. – Некоторые записи показывают, что речь идет о внутреннем расколе между людьми Вирги, который произошел после того, как мы отгородились от И.П. – Она резко подалась вперед. – Эти источники говорят, что раскол произошел между теми, кто считал, что мы должны заключить союз с людьми, которые решили остаться снаружи, на территории И.П., и другими, кто считал, что мы должны заключить союз с…

– Чем? – спросил студент.

– Мы не знаем, – призналась она, – и вот большая дыра в этой версии событий. Но говорят, что те, кто победил в споре, впоследствии стали Внутренней Стражей Вирги!

Второй юноша язвительно рассмеялся. Он был одет в огнеупорную парусину, от которой несло самодельным ракетным топливом.

– Стража – это миф! – уверенно заявил он.

– Правда? – Она улыбнулась ему. – Тогда как получилось, что я знаю двух человек, которые в нее вступили?

Первый студент с несчастным видом вглядывался в свои записи.

– Это может оказаться трудновато, – признался он.

– Не пытайтесь делать выводы, – сказала она. – Документируйте конфликт вокруг утверждений: это само по себе история.

Пока он грыз карандаш и щурился на странички в своем блокноте, Леаль обратилась к другому пареньку.

– А как вы? – спросила она. – Вы над чем работаете?

Он протянул ей полузаконченную работу по истории Демарии – после того, о чем она только что толковала, совершенно обыденная тема, – и она пролистала ее. Сперва Леаль читала с вежливой и оптимистичной улыбкой на лице; но по мере того, как она продвигалась, ее брови начали хмуриться, нос морщиться, а губы – кривиться. Ракетчик-любитель наблюдал за этой постепенной трансформацией с нарастающим беспокойством. Наконец Леаль отложила страницы и вопросительно посмотрела на него.

– Это очень интересно, – сказала она. – Отчего вы решили, что демарийцы воевали со Слипстримом?

– Это же так, а то нет?

– Вообще-то не так. Записи показывают…

– Но я выспросил десять человек, и они все сказали, что так и было. – Он лукаво улыбнулся ей. – А правда теперь принадлежит людям, а то нет? Вот так они говорят.

Она покачала головой.

– Что-то либо произошло, либо нет. Вы…

– Но вам откуда знать? Вам надо держаться большинства. У нас демократия, правильно?

Он бросал ей вызов! Леаль секунду посидела, глядя на него, а затем вернула бумаги.

– Каждому человеку дано право на собственное мнение, – сказала она. – Но не на собственные факты.

Ракетчик насупился.

– Так я понимаю, мне надо подождать до после референдума, чтобы это сдать.

Леаль улыбнулась ему так мило, как только могла.

– Нет. Это ничего не изменит.

– Это изменит мою отметку.

– Но не правду.

– Меня оно не волнует.

– Ясно.

– Мне надо топать. – Он протиснулся мимо первого юнца и довольно театрально вылетел из кабинета.

Леаль высунула голову из-за дверей. Все сотрудники смотрели в ее сторону.

– Все в порядке, – сказала она, – просто еще один вольномыслящий.

Со всех сторон закивали с пониманием и сочувствием, и люди вернулись к своей работе.

– Теперь, – обратилась она к более амбициозному студенту, – давайте поговорим о Великом Отказе.

Тот стиснул свои заметки, прижав к груди.

– Она здесь? Леаль! Вот ты где! – Она узнала голос, но обладатель его пробирался меж баррикадами из столов, корзин и картотечных шкафов с нехарактерным для него волнением.

– Погодите, – сказала она своему студенту, затем снова выглянула из проема. – Что случилось, Исли?

Секретарь декана остановился у входа.

– Леаль, я искал тебя с самого начала смены! Я говорил тебе, что это произойдет, но ты отмахивалась. Ты слишком цинична для такой молодой особы, или я тебе это не говорил?

У Исли Фенчера было лицо словно лезвие топора, кустистые брови и забавные подвижные усики, вечно подвижные, точно вибриссы. Он ходил в одежде сплошь в острых складках, будто не сшитой из ткани, а сделанной из бумаги, как оригами – стиль, популярный лет двадцать назад. Леаль ему симпатизировала, но способна была вытерпеть его общество не дольше десятка минут за раз, прежде чем его обильные словоизвержения брали верх над ее терпением. Тем не менее Исли был безобиден и услужлив, и, вероятно, действительно нуждался в друге или хотя бы какой-то связи с иным поколением, кроме своего собственного.

– Извините. – Она протиснулась мимо студента, посмотревшего на нее слегка обалдевшим взглядом, и оправила на себе одежду со всем возможным достоинством. – О чем вы говорите, Исли?

– Тебя вызывают! Вызывают, говорю тебе. Догадываешься, что это означает?

Леаль почувствовала прилив возбуждения, но персоналу этого не стала показывать.

– Мне не придется догадываться, если вы мне скажете. – Исли вдруг сник, и Леаль покачала головой. – Вы хотите сказать, что не знаете? Вселяете в меня надежды, не зная, что там на самом деле?

– О, Леаль, но уже время, самое время, – сказал он, размахивая руками для пущего подчеркивания своих слов, пока шел вслед за ней между столами. – Тебя чересчур часто обходили стороной, чтобы теперь это не произошло. Только подумай! Должность преподавателя на полную ставку. Ну, придется тебе закатить еще одну вечеринку.

Леаль скосила глаза на Фенчера, ибо за болтовней они уже двигались по коридору.

– Исли, я никогда не закатывала вечеринок.

– Именно потому и должна.

– Вы видели мою квартиру?

– Нет, потому что ты никогда не приглашала меня к себе.

– Так если бы вы видели мою квартиру, вы бы поняли почему.

Он что-то говорил дальше, но она уже не слушала. С тех пор как Леаль впервые ступила в это здание – еще восторженной студенткой – и смены не проходило без того, чтобы она не воображала, как будет выглядеть ее имя, врезанное в латунную табличку на одной из факультетских дверей. Когда-то она мечтала быть достойной такой чести, и муки от незнания, сумеет ли она достичь таких высот учености и знаний, были ужасны – и прекрасны. Тогда она и представить себе не могла, что муки от понимания того, что она достойна, будут еще хуже.

Но она не поддастся под натиском Исли, не станет окрыляться надеждой. Он-то так хотел увидеть, как немедленно засияет ее лицо! Это укрепило бы его веру, что мир вознаграждает скромность и терпение; но это требовалось ему, не ей. Леаль скрестила руки и замолчала, вышагивая неровными, отрывистыми шагами в сторону деканского кабинета. Она не смотрела ни влево, ни вправо. Исли, после нескольких еще нескладных попыток создать легкомысленный настрой, заткнулся, а когда они подошли к лестнице, вовсе отстал. «Ну… удачи», – сказал он, помахав ей рукой. Она принялась спускаться по скрипучим, основательно износившимся ступеням.

Она слышала, как свистит ветер за стенами лестничного пролета. Леаль знала, что если прикоснется кончиками пальцев к деревянным панелям, то почувствует слабую дрожь и холод от вращения городского колеса. Сейчас она находилась под ним.

Какой-то университетский чиновник, имя которого теперь затерялось в пучинах времени, обнаружил, что ни один кабинет в здании Изящных Искусств не велик достаточно, чтобы вместить его эго. Местные постановления запрещали ему возводить какие-либо пристройки вокруг здания или над ним, посему он спустился вниз. В конце концов, на обтекаемой нижней поверхности колеса было достаточно свободной площади. Там с ним соседствовали бы лишь ребра-радиаторы да трубы для сброса стоков. Он поручил выстроить просторное восьмиугольное помещение с окнами по четырем скошенным наружу стенам, и прикрутил свой массивный железный стол в носовой части этого огромного зала. Коль скоро окна смотрели в сторону вращения городского колеса, казалось, что все в черном небе позади него стремительно рушится вниз. Или же (и, возможно, так им и задумывалось) он и его стол казались вечно вздымающимися сквозь исчерна-синий воздух, обгоняя огни, корабли и облака. И панораму этого взлета венчали оконные притолоки с резными херувимчиками.

Декан Поррил в стандарты этой комнаты никак не вписывался. Он сидел сгорбившись под этими фантастическими окнами, и единственная настольная лампа выписывала его помятые, удрученные черты на полотне темного воздуха. Окружающие его неясные фигуры херувимов извивались и выкручивались, словно пытались избежать его давящей унылости. Окна зловеще дребезжали от жестокого встречного ветра, рожденного вращением колеса. Перо Поррила неслышно царапало сопротивляющуюся бумагу какой-то не то служебной записки, не то заявки. Если не считать самого декана и лампы, просторные акры черной железной столешницы были абсолютно пусты.

Поррил увидел появившуюся Леаль и как-то уменьшился, словно изыскал способ еще сильнее вжать плечи в торс.

– Леаль, – хрипло пробормотал он. – Как любезно, что вы зашли.

Она огляделась, но в комнате больше никого не было. Плохой знак. Она придвинула один из тяжелых дубовых стульев и села напротив Поррила, настороженно ожидая, пока декан покончит с тем, что он там писал.

Наконец он отложил перо, посмотрел на нее и вздохнул.

– Леаль, с тех пор как вы присоединились к нашей маленькой команде, вы проделали выдающуюся работу.

– О, спасибо, сэр. Мне нравится мой предмет.

– Как вы знаете, в последнее время с финансами туго. Правительство без особой симпатии относится к обучению чему-либо «непрактичному».

Леаль подавила смешок при этой саркастической реплике Поррила; враждебность нынешнего режима к любого рода образованию вошла в легенду.

– Однако они продавили Закон о Возрасте, устанавливающий, что Вирга бесконечно стара, – сказала она, чтобы поддержать его и подвинуть на продолжение. – С одной стороны, они отказываются финансировать половину учебной программы, а с другой – хотят законодательно постулировать самую истину.

– Несмотря на это, – сказал Поррил, слегка выпрямляясь в своем кресле и тем самым являя определенную энергичность, – мы стойко держались, проведя замену профессорам Ардости и Гаррулу после их ухода на пенсию в прошлом году. История по-прежнему входит в учебную программу, Леаль; если принять во внимание все привходящее, я считаю это маленьким триумфом.

– Абсолютно, сэр.

– Что подводит меня к вопросу о вас. Вас раз за разом обходят стороной с назначением, для которого вы более чем квалифицированы. Мы с советом обсудили это и согласились, что это вопиющая несправедливость. Вы полностью заслуживаете должности доцента, а не просто прозябать в качестве ассистента преподавателя и инструктора на полставки. «Такая ситуация недопустима», – сказал я им. «Леаль – одна из наших лучших и талантливейших!»

– Слышать от вас такое, сэр, многое значит для меня. – Леаль позволила себе впустить надежду. Может быть, Исли действительно знал, что ее ждет, но не имел разрешения подтвердить ей это или опровергнуть.

– Вы бы начали работать, – сказал он, – когда прибывает основная масса новых студентов из внешних провинций, – как доцент, с собственным кабинетом, на постоянном контракте и все такое.

Леаль почувствовала слабость. Этот момент, подумала она, мне запомнится навсегда.

– … То есть, вы бы начали работать, если бы совет согласился, – продолжал Поррил. – Но он не согласился.

Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что он сказал.

– Я не… вы имеете в виду, что вы не назначите?..

Он печально покачал головой.

– Решение никак не связано с качеством вашей работы. Вопрос чисто политический. Весь факультет висит на волоске; в любой момент нас могут лишить финансирования. Совет был единодушен в том, что нам следует назначить нового профессора по тематике Средней истории, чтобы доказать нашу независимость и неослабевающую приверженность к историческим исследованиям. Но… они при этом согласились, что это должен быть человек в возрасте и… весомый… чтобы не вызывать общественного недовольства или скептицизма. Кто-то такой, кто, ну, соответственно выглядит.

– Не… – Леаль едва могла говорить. – Вы же не имеете в виду Хакнера!

Поррил сник еще сильнее.

– Я подумал, что вам следует знать прежде, чем мы объявим публично. Леаль, он знает нужные тропки в правительственной бюрократии. Он сидел внутри структуры. Его опыт может оказаться очень полезным в обеспечении ассигнований…

Он устремил на нее пристальный взгляд. Леаль сидела как статуя, только вот во всей ее позе от спокойствия ровным счетом ничего не было. По ее телу словно шоковая волна прокатилась; всю его тяжесть приняли на себя ее руки и ноги, поэтому, несмотря на то, что она, казалось, сидела в кресле, на деле она висела в доле дюйма над ним. Несколько долгих-долгих секунды провела она так, прервавшись на полдвижении – не то убежать, не то гневно вскинуться. За десятилетие она научилась, когда молчать, когда улыбаться и соглашаться с боссом. Тысячи готовых вылететь слов перехватило у нее в горле вместе с дыханием.

Затем она расслабила руки и – не шелохнувшись – вновь уселась.

– Я уверена, что совет принял верное решение, – сказала она почти без дрожи в голосе.

Поррил отпрянул назад, словно она его ударила.

– Леаль, мне так…

Она встала.

– Я ценю, что вы сказали мне это лично, сэр. И когда придет время, я надеюсь, вы рассмотрите мою кандидатуру на должность преподавателя.

Она развернулась, как автомат, и прошагала сквозь обрушившуюся черноту, отыскав дверь рядом с единственным иным увиденным в комнате предметом: освещенным лампой портретом покойной жены Поррила, которая, навеки умолкнув, смотрела на него, пока он работал. Леаль вообразила, как хлопает дверью, чтобы картина слетела, но тихонько прикрыла ее. Пусть лучше Поррилу приходится до конца дня смотреть в глаза своей жене.

На верхней ступеньке ожидал Исли.

– Ну что? – спросил он, сцепив руки. – Как всё…

Леаль бросилась бежать. Она пролетела через парадный вестибюль и по ступенькам вниз так, чтобы никто не разобрал выражения ее лица. Она не замедлила шага и не разрыдалась, пока не оказалась в четверти мили от кампуса.

Она беспорядочно колесила по городу то в трамваях, то в «блохах», боясь вернуться домой в пустую квартиру. Под конец она неведомо как очутилась на Паровом колесе, стоя рядом с небольшой стайкой попрошаек, которые указывали на спицы далеко вверху, где светился рассеянный янтарный свет. Казалось, что там, в четверти мили над улицами, подвешен гигантский бумажный фонарь, но она не могла разглядеть никаких деталей.

В толпе сказали, что это мастерская зажигателя солнц. Кто его знает, чем он там занимается. Если они ожидали грома и молний, так этого там не было, но, глядя с ними ввысь, Леаль поймала себя на том, что предается грустным фантазиям, а потом, уходя прочь, почувствовала еще бóльшую тоску.