Текст книги "Игра (ЛП)"

Автор книги: Карина Хейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– Она уже ушла, – тихо говорит Брайан. – Она ушла в тот день, когда это произошло. Мы просто обманываем сами себя.

– О, конечно, – выплёвывает Тошио. – Не сыпь нам соль на рану, делая нас идиотами за то, что хотели, чтоб она жила. Если бы мы никогда не дали ей шанса, мы бы сожалели. Мы бы ненавидели себя.

– Прошло время, и шансов больше нет, – огрызается Пол. – Ты разве не видишь? Это конец для неё, для нас. Мы должны отпустить ее. Так будет правильно, даже если причинить нам боль.

Тошио ходит по комнате, пиная стулья.

– Я не могу...я не могу согласиться с этим.

– Но тебе придётся, потому что мы должны принять решение вместе. Нам нужно твоё согласие, Тошио. Если ты этого не сделаешь, то будешь всю жизнь обижаться на нас, а наша семья и так уже сломлена, так что мы этого не переживем.

– Ну а что об этом думает Кайла? – спрашивает Тошио, делая паузу, чтобы стрельнуть в меня взглядом. – Она к маме ближе всех. Это она должна решать.

Остальные головы моих братьев с любопытством поворачиваются ко мне.

Я качаю головой.

– Нет. Пожалуйста, не надо вешать это на меня.

– Она права. Она сделала достаточно, – говорит Никко. – Она ухаживала за мамой, когда никто другой этого не делал. Но...все же, Кайла, нам нужно знать, что ты чувствуешь.

– Что я чувствую? – повторяю я. – Как ты думаешь, что я чувствую? – Я прижимаю ладонь к груди. – Иногда я удивляюсь, что вообще жива, что у меня даже есть сердце. Три прошедшие недели я была в тумане. Я не могла видеть ясно, неважно, как сильно пыталась. Знаешь...я думаю о том, как оставила маму и...мне следовала знать, что что-то не так. Ее руки, понимаешь, у неё тряслись руки, и я должна была сказать что-то, что-то сделать. Я никогда не должна была уезжать в Шотландию, никогда не должна была оставлять ее.

– Они дрожали до этого, – быстро говорит Тошио. – Ее руки и ноги, когда она гуляла. Это продолжалось уже некоторое время, Кайла. Я думал, ты знала.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, но теперь все воспоминания размыты. Сейчас я лишь вижу ее, лежащую на больничной кровати, едва цепляющуюся за жизнь.

– Я не заметила, – тихо говорю я, и мне так стыдно. И я думала, мы были так близки.

– Ты не всегда можешь заметить подобное, когда постоянно видишь человека, – говорит Пол. – Это ни чья-то вина. Иногда такова жизнь, и она делает с нами то, что ей угодно. – Он вздыхает, проводя рукой по редеющим волосам. – Но мы. Мы пятеро здесь, мы отвечаем за то, что будет дальше. Кайла. Пожалуйста. Мы думаем, пришло время отключить ее от приборов. Думаем, пришло время попрощаться, отпустить ее. Что ты думаешь?

Мой подбородок трясется, и я моргаю, сдерживая слезы. Такое жуткое бремя для одной души. Я не Бог и я поиграла бы в Бога лишь, если бы могла вернуть ее обратно.

Но я знаю, глубоко-глубоко внутри, я знаю, она никогда не вернётся.

Она сделала свой выбор оставить нас. И что она где-то там просто ждёт. На лодке посередине реки. Мы с одной стороны, любовь всей её жизни с другой.

Я тихо плачу, но не смахиваю слезы. Лишь киваю.

– Хорошо, – выдавливаю я. – Давайте прощаться. Но...через двадцать четыре часа с этой минуты. Чтобы у каждого из нас было время с ней наедине. И для Тошио, просто на случай вдруг она очнётся. – Он благодарно улыбается мне, но я не могу ответить ему тем же.

Я выхожу из комнаты ожидания вниз по коридору на улицу. В воздухе на парковке мелкие капельки тумана и даже если от них мне холодно, лучше так, чем ещё хотя бы минуту оставаться внутри.

Я сажусь на обочину, кладу голову на руки и пытаюсь дышать. Не могу поверить в то, что я только что сказала. Не могу поверить в то, что происходит. Через двадцать четыре часа, если она не очнётся, у меня не будет мамы. Я никогда снова не увижу ее улыбающееся лицо, так же как никогда и не увижу отца.

Я стану сиротой.

Сиротой.

У меня вырывается тихое рыдание, и я начинаю дрожать. В моей жизни слишком много потерь, чтоб хотя бы попасться сдержаться.

Мои руки трясутся так же, как тогда тряслись руки мамы, я вытаскиваю телефон, готовая набрать Стеф, чтобы рассказать ей, что происходит.

Но она не тот, с кем я хочу поговорить. Не прямо сейчас.

Я набираю номер Лаклана, и, пока идут гудки, успокаиваю своё сердце, пытаясь понять, сколько там сейчас времени. Должно быть, там ещё вечер. Боже, надеюсь, что он неподалёку, что я ему все ещё не безразлична, что он не нашёл кого-то другого, хотя знаю, учитывая глубину его любви, все эти вещи кажутся невероятными.

Когда он отвечает с:

– Кайла? – я вдыхаю так резко, что закашливаюсь. – Кайла это ты?

– Да, – удаётся сказать мне. – Я просто...я хотела поговорить с тобой.

– Хорошо, – произносит он своим прекрасным акцентом: глубоким и вкрадчивым. Я закрываю глаза, воображая, как он окутывает меня. – Я так рад, что ты позвонила мне.

– Я тоже, – шепчу я. – Мне жаль, что последний раз я была такой язвой.

– Нет, послушай, – говорит он. – Я заслужил это за то, каким ужасным я был.

– Ты не ужасный.

– О, лапочка, ты же знаешь, я могу быть таким.

– Но это не ты. Не тот ты, которого я знаю и мне следовало быть более чуткой. Я не хотела, чтоб все закончилось так, как закончилось.

– Я знаю, но у тебя не было выбора. Тебе нужно было уехать. – Он делает паузу. – Как...как она?

Я издаю маленький звук.

– Завтра мы отключим ее от системы жизнеобеспечения. В ближайшие сутки я должна выяснить, как попрощаться.

Он тихо стонет.

– Мне очень жаль, любимая моя. Я не могу... если есть что-то, что я могу для тебя сделать, пожалуйста, только скажи. Хотел бы я забрать всю твою боль и унести ее от тебя. Я хотел бы сделать что-нибудь, чтобы помочь тебе пройти через это.

– Я знаю, ты хотел бы. Полагаю, поэтому это ранит ещё больше. Потому что ты мог бы быть здесь. Имею в виду, если бы не регби. Как...как твои игры? – спрашиваю я, пытаясь сменить тему.

– Хорошо, – медленно говорит он. – Пару раз проиграли, чуть больше выиграли. Кайла...только скажи мне, что тебе надо, чтоб я сделал.

Мне надо, чтоб он был здесь. Но я знаю, он не может.

– Ты...ты все ещё любишь меня? – смело спрашиваю я.

Он задыхается, услышав это.

– Я никогда не переставал любить тебя. Пожалуйста. Пожалуйста, поверь. Ты единственная причина, по которой я вижу свет.

Мое сердце расширяется, чувство такое странное и непривычное, учитывая последние события.

– Тогда, пожалуйста, продолжай любить меня. И, если ты не можешь быть здесь, тогда мне нужна твоя любовь. Как бы слащаво это не звучало, мне она необходима. Мне нужна ее сила.

– У тебя она есть. Вся она. Весь я. – он прерывается. – В какой ты больнице? Доктора хорошие, за ней хорошо присматривают?

– Я в UCSF, – говорю я. – И да. Они одни из лучших. Они делают, что могут, и они очень терпеливы. Они хотят для неё лучшего, как и все мы.

– Это хорошо...хорошо, – мягко говорит он. – Это значит, что о ней заботятся лучшие люди. Это все, что ты можешь сделать, Кайла. Ты сделала все, что могла.

– И теперь я должна попрощаться.

– Мне так жаль.

Я едва могу выдохнуть. Поднимаюсь на ноги и смотрю вверх на здания, зная, что проведу уикенд здесь. Я не уйду до самого-самого конца.

– Спасибо, – говорю я ему.

– За что?

– За то, что взял трубку.

– Я всегда буду брать трубку, когда ты звонишь. Ты это знаешь.

Как замечательно что это правда.

– Я лучше пойду, – мягко говорю я.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Я кладу трубку. Такое чувство что вся моя храбрость уходит вместе с этим.

Но даже так, несмотря на все это, его слова придали мне немного силы.

Я кладу телефон обратно в карман и иду в больницу.

***

Я не знаю, как переживаю эту ночь, может, сплю от силы час на креслах в комнате ожидания. Мы все остаёмся с ней ночью, хотя Никко первый кто попрощался и уехал, направляясь обратно к своей семье. Мы обнимаемся и плачем, и это настолько невероятно ужасно, что мы все вынуждены проходить через это.

В какой-то момент, я перебираюсь к ней и просто разговариваю. Я оставляю лучшее на потом, в конце дам ей знать что чувствую. Не хочу делать вид, что она мертва, пока она не ушла. Так что я разговариваю с ней, как и последние несколько недель. Обо всем, о чем могу.

В конце концов, когда где-то в небе начинают щебетать птицы, и вы можете почувствовать, что близиться рассвет, я чувствую, что конец близко. Для нас. Для матери и ее дочери.

Я беру ее руку, сжимая, потирая большим пальцем кожу, и думаю, что она уже лишь оболочка. Что настоящая она, привыкшая танцевать маленький танец, когда ест кусочек шоколада, то, как мой отец заставлял ее смеяться так сильно, что она практически падала со стула, та она, сейчас где-то ещё. Я помню сосредоточенность в ее взгляде, когда эти же самые руки подрезали ее розы. Она получала от них столько удовольствия. Она наслаждалась всем. Она так любила жизнь. Просто думаю, моего папу она любила гораздо больше.

Я плачу, моя голова на ее руках, держась за неё как ребёнок. Я все ещё ее ребёнок. Не знаю, как собираюсь прожить остаток жизни без неё. Она просто всегда была здесь, всегда наблюдала за мной, любила меня. Даже когда я делала что-то, что расстраивало ее, она никогда не могла держать обиду. Ее сердце и руки всегда были открыты.

– Надеюсь, я многому научилась у тебя, – вою я, рыдания сотрясают меня. – Я надеюсь, ты будешь гордиться мной. Я так сильно люблю тебя мамочка, не думаю, что когда-то говорила это достаточно часто, но надеюсь, теперь ты это знаешь. Ты мой лучший друг. Не знаю, как мне прожить остаток жизни без тебя.

Я плачу так сильно, что кровать дрожит, ее рука уже мокрая. Я так хочу, чтобы она проснулась, так хочу чего угодно, кроме сигнала машин за окном. Но она не просыпается. Она уходит от меня, и я остаюсь одна, без единственного человека в моей жизни, который беззаветно любил меня.

Сначала я потеряла отца, но сейчас намного хуже, потому что я знаю, отсутствие их обоих вместе будет разрывать меня всю оставшуюся жизнь.

Я не знаю, как долго плачу над ней. Знаю, что в какой-то момент кто-то открывает дверь и заглядывает, один из моих братьев, может врач, но они оставляют меня наедине с моим отчаянным горем. Это чистая агония и она поглощает меня. Слезы, кажется, никогда не утихнут, лицо болит от давления в носу и глазах, лёгкие горят.

И, тем не менее, она не просыпается.

Теперь я знаю, она никогда не проснётся.

В конце концов, я полностью сломлена. Я чувствую себя слабой, моему сердцу сейчас тяжело даже биться. Слезы перестают течь и я оцепеневшая, измученная развалина.

Я делаю глубокий вдох, смотря на маму, надеясь, мечтая, моля. Но это проигранное сражение.

– Знаешь, мама, – говорю я, во рту настолько сухо, что больно. Я снова беру ее руку и держу между своими ладонями. – Я влюбилась. Как ты и сказала, что будет. В Лаклана, – лишь то, что я говорю ей его имя, заставляет меня захотеть улыбнуться. – Было невозможно не влюбиться. Думаю, я с самого начала понимала это, но ты же меня знаешь. Я отказывалась верить в подобные вещи...любовь с первого взгляда, истинная любовь, безумная любовь, которая поглощает тебя, пока не остаётся ничего кроме любви. Та любовь, которая была у тебя с папой. Я всегда думала, что это звучит ужасно, – я выпускаю сухой смешок. – И в некотором смысле так, потому что это болезнь и она поражает всю твою жизнь и уродует каждую клеточку в твоём теле. Словно что бы я ни делала, это было связано с Лакланом. Он стал для меня всем. Но...полагаю, даже в сказке у любви есть тёмная сторона. Не всегда бывает долго и счастливо. Принц временами может больше походить на злодея, но...опять же, как и принцесса. Может быть, это делает их правильными друг для друга. Я не знаю. Но я любила его, мам. И все ещё люблю. Я чувствовала любовь в полной мере, и затем потеряла и это всегда бы мой величайший страх. Потерять эту дикую, прекрасную любовь, такую же любовь, которой ты любила отца. Но сейчас...теперь ты снова будешь с ним. И я знаю, насколько счастлива ты будешь.

Я подношу ее руку к своим губам и нежно целую.

– Когда-нибудь, в один прекрасный день, я тоже снова увижу тебя. И я снова скажу тебе все это. Но я удостоверяюсь, что смогу добавить ещё что-то хорошее. – Одинокая слеза катится вниз по моему лицу, и я вытираю ее, прежде чем встать и ещё раз сжать ее руку. – Я люблю тебя.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты, направляясь в коридор. Пол, Брайан и Тошио смотрят на меня, и Тошио сразу же поднимается и обнимает меня, крепко сжимая. Я думала у меня не осталось слез, но его объятий достаточно, чтобы полились новые.

– Твоя очередь, – шепчу ему. Смотрю на Пола, на его красный нос и глаза. – И потом мы попрощаемся все вместе. В самом конце.

Пол кивает, и Тошио отходит, голова опущена вниз, он выглядит таким потерянным.

– Она ждёт тебя, – говорю я, кладя руку ему на плечо. – Просто попытайся не сильно скулить о Шоне, хорошо? Она уже и так много натерпелась от пятерых детей.

– Она к этому привыкла. – Он грустно улыбается и уходит в палату.

Я сажусь рядом с Полом и Брайаном и жду.

Сплю, скрючившись на стуле.

Наступает два часа дня, граница определённых нами же суток. Конечно же, это не то, что поддаётся графику или расписанию. Если мы скажем медсестре, что нам нужно больше времени, они дадут нам его.

Но мы все уже попрощались.

Время вышло.

– Ты в порядке? – я нежно спрашиваю Тошио, когда мы вместе с врачом направляемся в палату.

Он кивает.

– Она не вернётся. Теперь я это знаю.

Я обнимаю его, моя голова на его плече пока мы стоим вокруг ее кровати и смотрим на неё сверху вниз.

Каждый из нас по-своему прощается с ней.

Я поднимаю руку ладонью вверх и говорю ей, что каждый день, всю оставшуюся жизнь буду скучать по ней.

Полагаю это не просто до свидания. Это единственное, что вы можете сказать.

Медсестра подходит, осторожно убирая все эти штуки, которые поддерживали в ней жизнь. Знаю, нам говорили, что подобное может занять несколько часов или дней, пока она скончается. Врач сказала, наша мама уйдёт, когда будет готова уйти. Трудно понять, как долго тело будет цепляться за жизнь. Но монитор показывает, что ее кровяное давление быстро падает. Сердцебиение все замедляется и замедляется и замедляется.

Она собирается уйти.

Она ждала этого.

И мы наблюдаем, как она уходит у нас на глазах.

И вот так она уходит.

Она на самом деле ушла.

Безмолвие смерти задерживается в комнате.

– Мне очень жаль, – говорит врач, и я знаю, она это и имеет в виду.

Я рыдаю рядом с Тошио. Пол и Брайан подходят, и мы держимся друг за друга в круге около кровати.

– Я люблю вас ребята, – всхлипываю, я опустошена. Абсолютно опустошена. Абсолютно разбита. – Вы мои братья. И моя кровь.

– Мы тоже тебя любим, – мягко говорит Пол. – Теперь есть только мы. Я нуждаюсь в вас всех больше, чем порой могу сказать.

– Как вы думаете, она будет гордиться нами? – спрашивает Тошио, шмыгая носом в рукав.

– Всегда, – говорит Брайан. – До тех пор, пока мы не забудем кто мы друг другу.

– В противном случае, они с папой отправят нам шлепок с поднебесья, – говорю я, пытаясь пошутить. Мы отстраняемся друг от друга и хотя их улыбки грустные, они, по крайней мере, улыбаются.

У меня такое чувство, что я никогда снова не смогу улыбаться по-настоящему.

Мы покидаем комнату, и я в последний раз оглядываюсь через плечо на маму.

Она ушла от нас навсегда.

Но такая, такая любимая.

Я выхожу в холл.

И там стоит Лаклан.

Я останавливаюсь, пытаясь сквозь туман своих слез увидеть действительно ли это он, или просто какое-то наваждение.

Но все мои братья останавливаются и рассматривают его, настороженно и устало, и я знаю, он действительно здесь. Как вы можете не смотреть на высокого, татуированного мужчину-зверя, стоящего в крошечной зоне ожидания.

– Лаклан, – говорю я, мой голос грубый. Я не могу в это поверить. Его борода отросла, и он выглядит так же устало, как я себя чувствую, но он здесь. Он, правда, здесь. Как это вообще возможно?

– Я не хотел, чтоб ты проходила через все это в одиночку. – Он раскрывает свои объятия, и я незамедлительно бросаюсь в них, падая ему на грудь, ноги не держат меня. Он держит меня с силой, в которой я отчаянно нуждаюсь, я и рыдаю ему в грудь. Так сильно обескураженная слишком многими способами.

– Я здесь, – говорит он, хриплый голос проникает в мою угнетенную душу. – Я здесь. – Он глубоко дышит, грудь поднимается напротив моего лица. – Я так сожалею о твоей потере, Кайла. – Он крепче сжимает меня, и я хватаюсь за его спину, пальцы стискивают рубашку.

– Как ты так быстро добрался сюда? А как же регби? – бормочу я в него, и сама не могу поверить, что на самом деле произношу эти слова, находясь у него в руках.

Он здесь.

Боже, я понятия не имела, как сильно нуждалась в нем, нуждалась в этом, пока не получила это.

– Я сел на первый самолёт утром. Пришёл прямо сюда, – тихо говорит он. – У нас несколько дней не будет игр. Алан сказал, все нормально. Но я бы приехал, даже если б и не так. Я не хочу, чтоб ты думала, что должна справляться со всем этим сама. Я здесь ради тебя, всегда буду.

– Спасибо тебе, – говорю я, огромное количество боли и благодарности просто кружит у меня в груди. Моя кожа чудесно горит под его прикосновениями. Я так сильно по нему скучала. Медленно я отстраняюсь и смотрю на него вверх. Вот он.

Я не уверена, мой ли он Лаклан сейчас.

Но он здесь.

Так что сейчас он мой, еще один раз, на еще один на короткий миг.

Глава 29

ЛАКЛАН

За свои тридцать два года я мечтал о многом, но никогда не хотел ничего так сильно, как быть тем, кто заберёт ее боль.

В тот момент, когда она позвонила мне, я знал, ничто не помешает мне прилететь к ней. Я взял билет на первый утренний самолёт, затем позвонил Алану и сказал ему, что пропущу тренировку. Он не был счастлив по этому поводу, но я сказал, что все равно поступлю по-своему.

Я собрал вещи, забросил собак к Амаре и отправился в Сан-Франциско. Я надеялся приехать вовремя, до того, как Кайла будет прощаться, но добрался сразу же после.

Вид ее, выходящей из той палаты с колоссальным количеством страдания и мучительной боли, повисших на ее хрупких плечах, глубокая печаль опустошила ее лицо, распустил меня, словно клубок ниток. Я едва мог выдержать вид ее с таким огромным количеством боли и печали, но я должен держаться, ради неё.

Она упала в мои объятия. Она упала мне в сердце.

Я держал ее ими обоими и сказал ей, что я здесь.

Не было ни возражений, ни злости. Она приняла меня, и лишь на одну маленькую долю секунды, она принадлежала мне, и все в мире было правильно.

Моем прекрасном мире.

Но, конечно же, все ещё очень неправильно.

Тем вечером я вернулся с Кайлой в ее квартиру. Сказал ей, что с удовольствием остановлюсь в отеле, что, если я не должен быть поблизости, меня там не будет. Но она была не против.

Странно снова находится здесь. Словно я десятилетия назад впервые пришёл сюда, ослеплённый своей жаждой к ней, не имея ни малейшего понятия, что может произойти между нами. В глубине души я должен был знать, что она станет любовью моей жизни. Я просто не знал, что наша любовь будет преисполнена такого количества проблем.

Или может, знал. Я бы все равно сказал «да пошло оно все» и в любом случае пошёл за ней.

Не могу сказать, что когда-нибудь сделаю по-другому.

– Я собираюсь принять душ, – говорит она, кладя сумочку на столик. – Я уже давно не мылась.

На секунду я думаю, она могла бы пригласить меня, как всегда делала в прошлом. Но она просто грустно улыбается мне и закрывает за собой дверь.

Я сажусь на диван и перевариваю все произошедшее.

Хотел бы я знать, кто мы друг для друга.

По телефону она сказала, что любит меня.

Важно ли это сейчас, когда произошло столько всего?

И если да, что это значит для нас?

Она долгое время принимает душ и когда выходит, влажные волосы лежат вокруг плеч, полотенце обернуто вокруг тела, и она крадёт мое дыхание. Такая красивая, что это ощущается словно удар ножом.

– Пойдёшь со мной в кровать? – спрашивает она меня. Ее голос тихий и она застенчиво смотрит на меня, словно не уверена, что я скажу да, не уверена, что ей вообще стоит спрашивать.

Я киваю, вставая.

– Конечно.

Следую за ней в спальню. Даже в темноте это зона бедствия, результат жизни того кто проходит через ад и не слишком беспокоиться на этот счёт. Я могу представить, как она спит здесь ночью, такая одинокая и с таким огромным количеством боли.

Она снимает полотенце и забирается под одеяло, и я, ужасно возбужденный и безнадёжно влюблённый, смотрю на ее обнаженный силуэт.

Но не хочу делать никаких предположений. Снимаю ботинки и носки, штаны, но остаюсь в белье и футболке. Я знаю, возбуждение нарастает – ничего не могу с собой поделать когда она обнаженная рядом со мной, учитывая, что я не видел ее месяц – но я игнорирую его. Я не хочу вести себя неуместно, не сейчас, когда она настолько близка к тому, чтобы сломаться.

Я забираюсь под одеяло, с опаской глядя на неё, неуверенный как вести себя, как быть. Она поворачивается ко мне и устраивается в моих руках, лицо на груди, рука на сердце.

Я хочу жить этим моментом, мирный покой ее кожи на моей.

– Спасибо что приехал, – говорит она, спустя несколько ударов.

Я потираю ее спину, вздрогнув, когда чувствую ребра. Она стала такой худой.

– В любое время, – говорю я ей. – Спасибо, что сказала, что любишь меня.

Она молчит, и я волнуюсь, что сказал что-то неправильное.

– По телефону, – добавляю я. – Правда это или нет, все равно спасибо за это. Ты не представляешь, что это для меня значит.

Несколько тяжёлых мгновений в темноте кажутся нескончаемыми.

– Я все ещё люблю тебя, – говорит она, прижимая руку к моей груди. – Здесь. Я люблю тебя здесь, твоё большое, прекрасное сердце.

Эти слова, эти слова.

Надежда наполняет меня.

– Но этого не достаточно, – говорит она, и так же быстро, как она поднялась, надежда разбивается, падая с неба с обрезанными до костей крыльями.

– Я понимаю, – говорю я ей, голос дрожит от боли, даже если я не понимаю. Я не могу. Потому что любовь к ней может преодолеть что угодно.

Опять же, не так уж много вещей способны преодолеть смерть.

– Просто это...знаешь, это было трудно. Порой. И я знаю, мы могли попытаться справиться с этим, но тебе нужна помощь, которую я тебе дать не могу.

– Я знаю, – говорю ей. – Но все по-другому. Я вижусь с психологом. Бросил пить. Провёл несколько выходных в реабилитационном центре. Я меняюсь, я действительно делаю это. Я хочу быть лучше, не только для тебя, для своей семьи, для себя. Для жизни.

Я могу почувствовать, как она улыбается.

– Хорошо. Это...Это приносит мне облегчение, ты должен знать. – Она тяжело вздыхает. – Но все закончилось. Понимаешь? Не думаю, что мы сможем вернуться к этому. Не сейчас. Не с моей мамой...это слишком тяжело. Я не знаю, как собираюсь пережить ночь, не говоря уже о завтрашнем дне. И следующем. И следующем. Как я вообще собираюсь поставить одну ногу впереди другой. Я упаду. И останусь на полу. Я не смогу даже подняться.

– Кайла, – шепчу я ей. – Не торопись. Спешка ни к чему. Я всегда буду здесь для тебя, всегда буду чувствовать то, что сейчас. Я подожду.

– Но я не хочу, чтоб ты ждал меня, – почти резко говорит она.

Я закрываю глаза, впитывая боль.

Она сломлена.

Я сломлен.

– Хорошо, – хрипло отвечаю я.

– Это несправедливо по отношению к тебе. Мне надо разобраться со своим собственным дерьмом здесь, и я не могу иметь дело с ещё большим чувством вины, чем имею уже. Я не могу жить с осознанием того, что ты находишься через океан и ждешь меня, любишь меня, когда сама знаю, что ничего не дам тебе. Я не могу дать тебе ничего больше. Ты понимаешь?

Я киваю, полностью понимая, что она имеет в виду, и ненавижу это. Презираю.

– Угу. Я понимаю. Знаешь, есть кое-что обо мне, чего я никогда тебе не рассказывал.

Она замирает рядом, в ожидании моего признания. Я стискиваю зубы.

– Когда я решил завязать, когда решил вернуться к Джессике и Дональду и умолять их о прощении, это был не постепенный выбор. Это было спешное решение. У меня был друг, Чарли. Наркоман, такой же, как и я. Все его плохие ошибки были связаны с зависимостью. Если отбросить это, он был добрым, обаятельным молодым человеком. Безумно забавным. И он был преданным, хотя его преданность, прежде всего, всегда распространялась на наркотики. – Я облизываю губы и понимаю, что история не разрывает на части, как я думал, будет. Боль, стыд и чувство вины от сделанного уходят на второй план. – Чарли очень хотел достать героин. Я никогда не пробовал, хотя Бригс и несколько других людей думают иначе, но я никогда не пробовал его. Не то чтобы это делало меня особенным, метамфетамин такая же гадость, может даже больше. Но я не принимал героин и когда Чарли захотел прыгнуть так высоко, я отказался помогать ему. Не хотел быть частью этого.

Я прерываюсь и смотрю вниз. Она слушает с широко раскрытыми глазами. Я продолжаю:

– Но потом я увидел, как он укололся, и увидел, каким счастливым он тогда был, а когда он вернулся, это не было похоже на мет. Казалось, это что-то безвредное. Я говорил себе много лжи. Так что когда через пару дней он захотел ещё, я сказал, что достану для него наркотик. Мы уже помогали друг другу вот так и теперь, ну, теперь я верил, что действительно помогаю Чарли. Так что я пошёл к кое-каким людям которых знал, неправильным людям, но у них был наркотик и я взял его для Чарли...используя деньги которые заработал попрошайничая на улице. Это было лучше, чем потратить их на еду. Знаешь, мы чертовски редко ели. Мы могли, но просто это не казалось важным. Была только одна важная вещь. Гребаный кайф. Так что я пошёл обратно к Чарли, дал ему дозу. Он укололся на моих глазах. Но...не знаю что пошло не так. Может быть, он взял слишком много, может быть наркотики были плохими, может его тело не могло принято больше. Проблема была в том, что я был под кайфом от мета, и понятия не имел что происходит. Он умер прямо на моих глазах.

– Нет, – задыхаясь, шепчет она. – Лаклан...

– Ага, – говорю я, упиваясь тем, насколько сильнее чувствую себя, признавшись ей. – Он умер, и я наблюдал, как он умирает у меня на глазах. Моих и моей бродячей собаки. Мы смотрели, как он умирает, и я не мог сделать ничего, чтобы помочь ему. Я не мог помочь даже себе. Я просто сидел рядом с ним, раскачиваясь взад-вперёд, пока мой кайф не исчез. Затем встал и побежал. Я просто убежал. Я не помню следующие несколько дней, хотя работаю над этим с психологом, но я знал, что сделал выбор спасти свою собственную жизнь. Я помню, как постучал в дверь Джессики и Дональда и все после этого. Это был день, когда я осознал, что мне дана лишь одна жизнь и вот тогда я родился заново.

Она тяжело дышит рядом со мной, и тьма подкрадывается ближе. Но я не чувствую страха из-за того, что рассказал ей. Правда освободила меня.

– Почему ты рассказал мне? – наконец говорит она, голос едва слышен.

– Потому что я знаю, что такое чувство вины. И знаю, что такое смерть. И я наконец-то осознал, что никогда не следует связывать одно с другим. Или это, нахрен, разрушит тебя. – Я целую ее в макушку. – Я знаю, тебе долго будет больно, и ты собираешься ненавидеть себя, но, пожалуйста. Ничто из этого не твоя вина. Не позволяй чувству вины говорить обратное. Скорби по маме всем сердцем, но никогда не отравляй это чувство виной и стыдом. Для них там нет места. Отпусти все это.

Она проводит пальцами вниз по моей груди, но ничего не говорит.

Нам больше нечего добавить.

Мы просто дышим. Наши сердца бьются.

Мы цепляемся за эту полоску времени, пока она не засыпает на мне.

Я держу ее в своих руках, правда сделала меня свободным.

Я лишь надеюсь, что та же самая правда спасёт ей сердце.

Как ее сердце спасло меня.

***

Я решил остаться на похороны.

Алан не доволен.

Тьерри не доволен.

Эдинбург Рагби не доволен.

Никто не в восторге от моего решения. Это значит, что я пропускаю игру, значит, что я в большом чертовом дерьме и что я, скорей всего, подставил команду, особенно учитывая что мы играет против Лидс.

Но я не собираюсь оставлять Кайлу, не тогда, когда она все ещё нуждается во мне. Она нуждается во мне больше всего. Я рядом с ней когда она разбирается с организацией похорон и своими братьями, адвокатами и завещанием. Я здесь, чтобы держать ее когда она срывается и ломается, снова и снова. Порой напряжение для меня слишком велико, чтобы вынести его, но я справляюсь, потому что она не может.

После моего признания о смерти Чарли, мы больше не обсуждаем наши отношения. Она сказала то, что должна была. Она не думает, что может быть со мной, хотя любит меня, и как бы мне не хотелось встряхнуть ее, объяснить что я все равно буду ждать, я знаю, мне не удастся достучаться до неё. На данный момент нас нет. Прямо сейчас она думает что никогда и не будет. Прямо сейчас, я просто рука вокруг ее плеча, крепко держащая ее. Она проходит через море смерти, и в ближайшее время поток не отпустит ее.

Я вижу Брэма, Николу, Линдена и Стефани на похоронах. Единственное яркое пятно за последнее время, хотя никто из нас не чувствует уместным праздновать наше воссоединение. Я разговариваю с Брэмом о развитии и том, как все хорошо идёт, как отец Жюстин принёс много инвестиций от общества. Он безмерно благодарен мне, но я лишь могу сказать ему, что может, стоит передать часть этих инвестиций мне. Я бы мог использовать их для собак.

Мне тяжело прощаться с ними, особенно с Брэмом. Прощаться с мамой Кайлы, когда ее гроб опустили в могилу, тоже тяжело.

Прощаться с Кайлой, возможно в последний раз, самая тяжёлая вещь, которую я когда-либо делал.

Она подвозит меня в аэропорт и меня наполняют воспоминания того дня, когда мы были здесь в последний раз. Я как раз собирался регистрироваться на рейс, адски нервничая, что она может не прийти, что место рядом со мной на самолёте домой останется пустым.

А потом я почувствовал ее позади себя, словно солнце встаёт за вашей спиной, и я повернулся и увидел ее великолепное лицо, полное надежды, решимости и изумления, тянущую смехотворно яркий чемодан.

И в то же мгновение я влюбился в неё.

И в каждое мгновение после.

Теперь, теперь все изменилось, даже мои чувства к ней.

Потому что это был лишь вкус любви. То, что я чувствую сейчас – полный спектр.

– Лаклан, – говорит мне Кайла, пока мы стоим около пропускного пункта. Она тянется к моей руке, крепко хватает, смотря на пол. – Даже не знаю, как тебя благодарить. За все.

– Нет необходимости благодарить меня, – говорю я ей, сжимая руку в ответ. – Я всегда буду здесь для тебя. Надеюсь, теперь ты это знаешь.

Она кивает. Шмыгает носом.

–Я знаю. – Затем смотрит на меня вверх, глаза блестят от слез. – Я хочу быть готовой. Хочу снова быть с тобой. Просто не знаю как.