Текст книги "Игра (ЛП)"

Автор книги: Карина Хейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Она смотрит на меня с одним закрытым глазом. Она похожа на вдрызг пьяную проститку.

– Не лезь не в своё дело, – невнятно говорит она.

Теперь я смотрю на Лаклана, задаваясь вопросом, почему он не двигается, не реагирует. Я даже не знаю, в курсе ли он, что происходит, такое впечатление, что он словно в трансе, и это мне совсем не помогает.

Отлично. Я сама могу о себе позаботиться. Я наклоняюсь и кладу руку ей на плечо. Оно липкое и холодное.

– Полли, не уверена, что ты поняла, но это мой парень, а значит он мое дело. Теперь, будь так добра, убери свои руки, здесь масса свободных мужчин, которые, я уверена, с радостью проведут ночь с такой, как ты.

Она ухмыляется.

– О, отвали, ты, лярва.

Моя голова откидываешься назад. Я даже не знаю, что значит «лярва», но, предполагаю, ничего хорошего. Я готова посмотреть на Джона и Тьерри в поисках поддержки, раз уж Лаклан впал в ступор, когда внезапно над нашим столом нависает тень.

– Что здесь, мать вашу, происходит, а? – гремит голос, и я смотрю вверх, чтобы увидеть большого верзилу с лысой головой и глазами бусинками, стоящего за своей лярва-цыпочкой. Он смотрит на девушку и как она повисла на Лаклане, в глазах у него словно лазерные лучи и он пытается прожечь дыру в них обоих.

– Эй! – кричит парень, хватая девушку за руку и оттаскивая от Лаклана. – Какого хрена ты делаешь с моей девушкой, ты мудак?

Я вздрагиваю. О нет. О нет.

Зря ты это сказал, приятель.

Я замираю на стуле, внимательно наблюдая за Лакланом, дыхание стучит у меня в горле. Я чувствую, что Тьерри и Джон делают то же самое. На самом деле, весь бар, кажется, затих, хотя может это лишь мое воображение. Все словно замерли, затаив дыхание.

Лаклан не оборачивается, лишь наклоняет голову, словно, наконец, слушает. У него этот взгляд как у бешеной собаки, словно вулкан вот-вот взорвется. Плечи и шея напряжены, будто кто-то задел его, зайдя так далеко, и он готов взорваться.

– Что? – говорит Лаклан, голос настолько жёсткий и низкий, что я едва его слышу.

– Ты гребаный глухой? – говорит парень, наклоняясь ближе так, что практически кричит Лаклану в ухо. – Я сказал, держись, бл*дь, подальше от моей девушки, педрила.

Лаклан медленно сглатывает. Я наблюдаю, как его кулаки сжимаются так сильно, что кожа белеет. Глаза зловещие, зрачки становятся крошечными, значит безжалостными. Мне очень хочется схватить его и увести отсюда. Мне следовало сделать это давным-давно.

И парень не отступает. Может у него и есть мышцы, но он чертов идиот. Вместо этого он улыбается Лаклану, показывая уродливые зубы.

– Вы, игроки в регби, думаете, что вы важные шишки, так ведь? Словно вы лучше остальных. И можете делать все, что, нахрен, вздумается. Что ж, нет. Я знаю все о тебе, ты жалкий говнюк. Ты хочешь, чтоб у тебя было все, но ты этого не заслуживаешь, не как остальные из нас. – Он смотрит над головой Лаклана на меня и в его глазах столько отвращения, что мне практически становится дурно. – Почему бы тебе не пойти и не позаботиться о своей подружке-китаезе и оставить мою в покое.

У меня такое чувство, словно меня ударили в лицо. У меня уходит секунда, чтобы осознать, что он только что назвал меня гребаной китаезой, одним из самых старых, неактуальных расистских терминов. Я не могу даже думать, или дышать или реагировать, кроме как безмолвно смотреть на него, будто я даже не уверена, кто я сейчас. Но, черт возьми, если эти слова не заставляют меня ощущать себя мусором.

В отличие от моей, реакция Лаклана незамедлительная.

Лаклан вскакивает из-за стола и с ужасающим рёвом, заглушающим весь паб, оборачивается и бьет парня прямо в лицо. Достаточно сильно, чтобы кровь вылетела из его рта, достаточно сильно, чтобы звук хруста костей осел где-то внутри меня.

Парень отлетает назад, но не падает. Он хватается за лицо, все ещё улыбаясь, хотя клянусь, я вижу, как зуб выпадает у него изо рта, и его глаза дразнят Лаклана.

Но на это уже нет времени. Лаклан подлетает к нему, кулаки сжаты, плечи подняты, взгляд самый безумный, какой я только видела. Он похож на кого-то совершенно другого и если у парня есть хоть какие-то мозги, он уберётся отсюда к черту, потому что не думаю, что Лаклана можно остановить.

И он этого не делает. Парень пытается ударить и попадает Лаклану в челюсть, но тот даже не уклоняется и не двигается, просто принимает удар и продолжает наступать, словно ничего не случилось. И когда он подходит снова, он подходит с кулаками и парень летит назад через стулья и чьи-то столики.

Лаклан прижимает его к полу и бьет кулаком в нос.

Щеку.

Подбородок.

И опять.

И ещё раз.

Снова и снова и снова.

Буйное, одичавшее животное.

Тот же звук ломающихся костей и пролитой крови, словно кто-то шлепает два куска мяса друг о друга, повторяющаяся игра слов.

Кошмар.

– Прекрати это, перестань! – кричит девушка, пытаясь оттащить Лаклана.

Это заставляет его прерваться лишь, чтобы оттолкнуть ее и проорать:

– Заткнись, сучка. – Тьерри и Джон пользуются случаем и, наконец, приходят в себя, вскакивая со стульев, и бегут к ним, пытаясь оттащить его назад.

– Отвалите, – кричит Лаклан, нанося ещё один удар. Парень теперь на столе, беспомощно стонет и едва двигается. Его лицо все в крови. Лаклан тянется за бутылкой пива, разбивает ее о край стола и держит у горла парня.

– А ну, нахрен, извинись перед ней, – возмущается Лаклан, его собственное лицо забрызгано кровью того парня.

Но парень не может даже говорить. Наконец, Джон и Тьерри действуют сообща и, сильно дёрнув, оттаскивают Лаклана назад.

Лаклан просто стоит там, глядя на парня, в то время как в пабе все молчат. Даже музыку выключили. Слышно лишь как парень пытается двигать своей сломанной, окровавленной челюстью и тяжёлое, хриплое дыхание Лаклана.

Внезапно Тьерри вручает мне мою сумочку и шепчет:

– Вы оба должны уйти прямо сейчас. – Он едва уловимо кивает на бармена, который звонит в полицию. – Уже вызвали полицию, вам обоим надо выбираться отсюда.

Я безмолвно киваю, снова начиная чувствовать свои конечности.

Ненавижу признавать, но, когда я тянусь и хватаю Лаклана за руку, мне страшно. Не то чтобы я думала, он причинит мне боль, я просто не уверена, что в этот момент он хотя бы знает, где он и кто я.

Он вздрагивает от моего прикосновения, но медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Я убираю руку, теперь мои пальцы красные и липкие.

– Мы должны идти, – говорю ему, мой голос пищит. – Пожалуйста?

Он мгновение смотрит на меня, пока, как будто бы, наконец, не узнает меня. Затем кивает и поворачивается, мчась прочь из бара, отпихивая стулья со своего пути.

– Я обо всем позабочусь, – говорит мне Тьерри, кладя руку на спину и подталкивая меня. – Просто забери его домой.

Я облизываю губы и бегу за Лакланом, догоняя его на улице. Он идёт так быстро, так торопится, что я вынуждена перейти на бег.

– Лаклан, Лаклан, поговори со мной, – умоляю я.

Он ничего не говорить, просто продолжает идти. Наконец я вижу такси, едущее в нашем направлении, и торможу его. Когда оно замедляется, я быстро снимаю кардиган с сумочки и вытираю кровь с его лица. Если он будет выглядеть слишком грязным, таксист может не взять нас.

Он позволяет мне сделать это, такой послушный, хотя и не смотрит на меня, он неверующе смотрит в пространство. Я понимаю, теперь мой кардиган в чьей-то крови, но, по крайней мере, Лаклан снова похож на человека. А не на того, кем он был в пабе. Я до этого много раз видела драки в баре, но такие – никогда.

То, что было там, это грубо и жестко. Чрезвычайно опасно.

Такси останавливается рядом, и я открываю дверь, толкая Лаклана внутрь, с облегчением видя, что он не сопротивляется. Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида, но я играю трезвую американку.

– Дом четыре, Норт Ист Секус Плейс, – быстро говорю я ему и, посмотрев на меня и Лаклана, он кивает.

– Ага, – говорит он. – Тяжёлая ночка?

– Можно сказать и так, – говорю я себе под нос.

– Добро пожаловать в Шотландию, девочка, – говорит он с натянутой улыбкой, и мы спускаемся по дороге.

Лаклан резко падает на мое плечо всем своим весом, но я все же оборачиваю руку вокруг него, крепко держа. Не уверена, пытаюсь ли я успокоить себя или его. Мы оба в шоке.

– Мне так жаль, – бормочет он, голос такой высокий, он практически плачет. – Мне так жаль, лапочка.

– Шшш, – тихо говорю я ему, сжимая плечо. – Все в порядке.

Он качает головой.

– Нет, я никогда не буду в порядке. – И после этого он не говорит ничего.

Когда мы добираемся до его квартиры, я расплачиваюсь с таксистом пачкой американских долларов, лежащих на дне сумочки, и помогаю Лаклану выбраться из машины. Он может стоять, но с трудом. Я прислоняю его к двери и шарю по карманам его джинс в поисках ключей. В другой день и другое время, я бы пошутила на тему того, что лапаю его, но сегодня не до шуток. Я не представляю, как мы в ближайшем будущем вообще будем о чём-то шутить.

Открываю дверь и тащу его вверх по лестнице. Мы оказываемся внутри квартиры, Лионель и Эмили выходят, чтобы поздороваться, нуждаясь в том, чтобы их выгуляли. Но, как только они видят Лаклана, становятся менее дружелюбными. Как если бы они не были уверены, что этот мужчина действительно их хозяин.

Я веду Лаклана прямо в кровать, на которую он сразу же падает. Поворачиваю его на бок и затем цепляю поводки к Эмили и Лионелю. Сейчас поздно, я не тружусь одевать намордник на Лионеля и быстро выгуливаю их вокруг парка.

Кажется, собаки расслабляются со мной, но я взвинчена. Не имею понятия, как буду спать сегодня после всего этого. Я хочу поговорить с кем-нибудь об этом, но боюсь. Лаклан такой закрытый, и было бы нечестно по отношению к нему рассказать кому-то еще, что он натворил, даже если это был бы кто-то типа Стефани, которой я рассказываю многое, кто не станет судить ни меня, ни его.

Я решаю умолчать об этом на данный момент и думаю, что может однажды смогу поговорить об этом с Тьерри. Они с Джоном не выглядели удивленными тем, что произошло. Может, избиение кого-то это нормально для шотландской культуры, понятия не имею, хотя тот факт, что нам с ним надо было удирать из паба из-за полиции, не вяжется с моей теорией.

Опять же, у меня здесь осталось не так много времени. Хотя сегодня мы и объявили нас парнем и девушкой, настоящей парой, и даже если я знаю, что каждый день влюбляюсь в него, я просто не уверена, куда мы движемся. Если я уеду, что будет тогда? Отношения на расстоянии? Это вообще работает?

А если я останусь, если это вообще возможно? Смогу ли я справиться с ним и всеми его демонами? Это единичный случай или начало чего-то большего? Он сказал, что его прошлое позади и мне необходимо верить в это, но я не могу делать вид, что он не может пасть жертвой своей тьмы. А если это лишь намёк на то, что будет, достаточно ли я сильна, чтобы пробиться к нему? Чтобы выжить? Подобное это слишком, для этих новых отношений.

Я вынуждена напомнить себе, что я, возможно, опережаю события. Этот вечер, каким бы пугающим и ужасным не было увидеть его в гневе, может быть просто случайностью, и у нас вместе может быть красивая история любви.

Все так запутано. Абсолютно все. И я запуталась. Почему все не может быть просто? Почему я не могу просто любить его, и почему он не может просто любить меня и почему любовь не может быть единственным, с чем нам надо справляться? Вместо этого, прошлое держится за него и у наших отношений есть срок годности.

Я люблю сломанного, раненного мужчину, который может разрушить нас обоих.

Понятия не имею, каким образом это все может закончиться хорошо.

Позже, той же ночью, я забираюсь в постель и делаю все, чтобы не открывать снова своё ожесточённое сердце. Я хочу вырвать его, хочу закрыть. Я напоминаю себе обо всем красивом и открытом.

Но затем он переворачивается, хватает меня за руку и крепко держит.

Так крепко.

Его глаза закрыты, и когда он говорит, я едва его слышу:

– Кайла, – хрипло говорит он. – Я люблю тебя.

И я начинаю рыдать.

А он опять засыпает.

Глава 22

ЛАКЛАН

Я сплю без сновидений. Ни кошмаров, ничего. В каком-то смысле так даже хуже, потому что, когда я просыпаюсь и медленно начинаю осознавать, где я и что произошло прошлым вечером – что ж, думаю кошмар был бы предпочтительней. По крайней мере, я бы знал, что он не реален.

А это реально.

Моя голова пульсирует с тошнотворной болью, во рту привкус гнили и кислоты, словно я могу попробовать на вкус своё собственное чертово сердце. Костяшки жжёт в тех местах, которые снова и снова били того мужика.

Я противен сам себе.

Это чувство ранит больше всего.

И я до ужаса боюсь открыть глаза.

Если я продолжу держать их закрытыми, мне не придётся встречаться лицом к лицу с чем-либо.

Но картинки резко взрываются в моем сознании, напоминая мне, что эта часть меня никогда не уходит. Что сделано, то сделано, и сделал я это на глазах женщины, которую люблю.

– Эй, – слышу я ее голос, и он звучит так ангельски, чистый и светлый, полная противоположность мне. – Эй, – говорит она снова, ее нежная рука на моей, слегка трясёт меня. – Я бы дала тебе поспать, но знаю, через час у тебя тренировка.

Черт.

Твою мать.

Тренировка.

Господи, я такой гребаный задрот.

Я медленно открываю глаза, свет вызывает мини взрывы глубоко у меня в голове. Я вижу Кайлу, заглядывающую мне в глаза. Ее глаза припухшие и она выглядит усталой. Все ещё прекрасной, но мне больно понимать, что, вероятно, именно я стал причиной беспокойной ночи, страха и печали.

Я облизываю губы и пытаюсь говорить, но не могу. Слова не выходят.

– Хей, – снова говорит она, нежно трогая мою скулу. Она смотрит на меня так, будто я до сих пор нравлюсь ей. Не знаю, как такое возможно. Она, наконец, увидела, на что я похож. Я удивлен, что она вообще все ещё здесь,

Я пытаюсь прочистить горло,

– Прости, – квакую я, глядя на нее с мольбой, желая, чтоб она могла открыть мою грудь и увидеть, насколько я сожалею. Мое сердце ощущается отсыревшим, наполненным водой.

– Все нормально, я понимаю, – говорит она.

Я качаю головой, несмотря на то, что это движение заставляет мой мозг будто бы обрушиться внутрь.

– Ты не должна понимать. Этому нет оправданий. Я просто...мне жаль. Я не знаю, что произошло.

– Ну, ты был пьян, – говорит она.

Я закрываю глаза, потирая лоб. Проклятый стыд, будто наковальня в моей груди, и я не могу пошевелить ей. Мне и не следует.

– Я знаю, я был пьян, и мне, кажется, не следовало быть таким.

– Но этот парень вёл себя как мудак. Он сам напрашивался. Он хотел, чтоб ты его ударил.

– Я знаю. Знаю и я пытался этого не делать. – Я посылаю ей взгляд полный боли. – Но когда он обозвал тебя и я просто...я не мог спустить ему этого. Прости, но моя терпимость к расистским недоумкам ниже, чем терпимость к мужчинам, оскорбляющим мою женщину. Я был не в себе. – Я втягиваю воздух. – Я просто потерял долбаный контроль.

– Я знаю, – успокаивающе говорит она, но я не хочу, чтоб она меня успокаивала. Потому что это не нормально. Это никогда не нормально. Сейчас я не заслуживаю, чтоб меня успокаивали.

На секунду закрываю глаза.

– И я не должен был сорваться. Я должен был уйти. Начнём с того, что мне вообще не следовало там быть. Я не знаю, что произошло, в один момент все было в порядке и потом...я избивал мешок с костями.

Она морщится от этих слов, и я тут же сожалею о сказанном.

– Прости, – быстро говорю я ей. – Я просто...больше подобное не произойдёт.

– А подобное уже случалось? – осторожно спрашивает она. – Потому что, казалось, Тьерри вёл себя так, будто у тебя раньше были проблемы с полицией.

– Ну, да, так и есть, – говорю я ей. – Но не из-за этого, имею в виду, я участвовал во многих драках. Это Эдинбург. Здесь случается подобное. И я игрок в регби. Каждый хочет доказать свою значимость кому-то такому, как я. И в прошлом у меня были проблемы. На улицах. Знаешь...ну тогда. Но я никогда не был арестован, это я могу тебе гарантировать.

Я вздыхаю и опираюсь на локти, одеяло спадает вниз к моей талии. Я смотрю ей прямо в глаза.

– Когда я впервые взял Лионеля, некоторые кретины жаловались на него. Без каких-либо причин. Лионель всегда был милым. Но у кого-то был на меня зуб и им это не нравилось. У меня забрали Лионеля на короткий срок под видом запретительного акта о его породе. Я не видел его несколько недель, пока они оценивали его поведение. К счастью, он с честью прошёл все тесты. Но насчёт меня, они были не уверены. Так или иначе, судья вернул мне Лионеля. Пока он в наморднике, я могу держать его у себя. – Я прерываюсь. – Но если я когда-либо попаду в неприятности с полицией, я с ужасом думаю о том, что они могут объединить два дела и навсегда забрать Лионеля. И в конечном итоге уничтожить, что именно они всегда и делают. Так что мне надо вести себя хорошо.

– Прости, что говорю тебе это, – говорит она, – но прошлой ночью ты вёл себя не лучшим образом. – Она смотрит на свои руки, и прядь волос падает на лицо. – И мне ненавистно говорить тебе подобное, но...ты напугал меня. Очень.

Бл*дь. Слышать подобное от неё, словно получить пулю в грудь.

Она продолжает.

– Не потому что я чувствовала себя в опасности. Я просто не знала, кто ты. Не знала, что ты будешь делать. Ты ...пожалуйста, просто сейчас не волнуйся. Я не хотела видеть, как тебе причиняют боль. – Наконец, она смотрит на меня, ее глаза влажные от слез и это заставляет пулю войти ещё глубже, разбивая моё долбанное сердце на миллионы кусочков. – Я ... так сильно волнуюсь за тебя, ты даже не представляешь, Лаклан. Даже себе не представляешь.

Я тянусь к ней, накрывая ладонью ее щеку, полностью поглощённый всеми возможными эмоциями. Но на первый план, как всегда, вырывается надежда.

Память возвращается ко мне, туманная, но чувство чертовски ясное.

– Прошлой ночью, – говорю я хрипло, ища глубину в ее тёплых глазах, – я сказал тебе, что люблю тебя. Это действительно произошло? Или это был сон?

Небольшая улыбка поднимает уголки ее губ.

– Ты сказал мне, что любишь.

Я ворчу, смотрю в сторону и быстро киваю.

– Хорошо. А что ты ответила?

– Ты уснул до того, как я смогла что-то ответить, – говорит она.

Я смотрю на неё, внезапно боясь, что она продолжит.

–Что бы ты сказала? – спрашиваю ее, желая, чтоб мой голос не звучал так слабо и пронзительно.

Она так долго смотрит на меня, что я практически уступаю страху, отрицанию и тому факту, что я ничто, кроме как грустный, жалкий дурак.

– Знаешь что? – быстро говорю я, дыхание ранит лёгкие. – Я не хочу знать, забудь об этом, это не важно.

Она наклоняется и быстро целует меня в губы. Мягко, нежно, всегда так прекрасно. Прислоняется лбом к моему, наши рты в дюйме друг от друга.

– Я бы сказала тебе, что тоже люблю тебя. Что я отчаянно, глупо влюблена в тебя.

Я закрываю глаза, пытаясь сдержать рыдание, рвущееся из груди.

– А теперь? При свете дня?

– При свете дня, я люблю тебя даже больше.

Я не могу справиться с этим. Все мое естество хочет разрушиться.

– При свете дня, – говорит она мне, – я могу видеть все твои трещины, темноту и недостатки, и я влюбляюсь во все это. И надеялась, ты сможешь полюбить все во мне, все что таится в моей темноте, все что блестит в моем свете. Я хочу, чтоб ты любил каждую маленькую частичку меня, потому что все это принадлежит тебе.

Сначала ее слова ранят, они причиняют боль, потому что я чувствую их глубоко внутри, словно нож вонзается мне прямо в грудь. Но это не боль, это радость и настолько сильная, что я не могу справиться с ней. И нож, нож раскалён, затем становится тепло и это все разливается во мне, лучше, чем самый сладкий, самый безжалостный наркотик.

Мне хочется плакать. Кричать. Орать. Я не создан для этого, и я словно петарда с энергией, которой некуда выплеснуться.

Я могу лишь прошептать:

– Я люблю тебя, – несмотря на то, что мой голос надламывается, в целом, я чувствую себя лучше. – Я люблю тебя, – говорю я ей и одновременно целую.

– Я люблю тебя.

Целую щеку.

– Люблю тебя.

Целую шею.

– Люблю тебя.

Я целую округлость ее груди.

А затем мои руки скользят вниз по ее телу, я переворачиваю ее и оказываюсь сверху, я ненасытен и жажду каждой частицы любви, которую могу получить.

Мы двигаемся в медленном ритме, неторопливо и сладко. Я стягиваю ее нижнее белье и отталкиваю в сторону, и она открывается мне, будто позволяя взять ее впервые. Ее ноги оборачиваются вокруг моей талии, будто она собирается никогда не отпускать меня.

И мне хочется верить, что не отпустит.

Что через три недели, она не оставит меня.

Не уверен, что человеческое сердце способно на это. Как оно может пережить радость от того, что, наконец, полюбило кого-то, экстаз от того, что, наконец-то, получило любовь, и все же так бояться боли, которая ещё будет?

Потому что эта боль придёт.

Как долго ещё мы сможем игнорировать остальное?

– Останься со мной, – шепчу я, толкаясь в неё глубже.

– Я никуда не собираюсь, – говорит она, задыхаясь, шея выгнута, голова откинута назад. Словно богиня.

Но это не то, что я имел в виду.

Мне не требуется много времени, чтобы кончить и когда я это делаю, наши глаза встречаются, и я чувствую, будто ускользаю все дальше и дальше и дальше. В прошлое. В будущее. Я полностью теряю себя и не знаю, чем это все закончится, если в конце я вообще буду единым целым.

Я переношу вес на локти, моя голова опускается на подушку, в то время как она нежно касается моей спины.

– Останься со мной, – снова говорю я, мой голос грубый от напряжения. – Не уезжай домой.

Она напрягается рядом со мной, руки замирают на моих плечах.

– Не уезжать домой?

– Уволься. Переезжай сюда. Будь со мной.

Не могу поверить, что сказал ей это, но уже поздно. Она хочет всего меня, у неё буду весь я.

– Лаклан, – осторожно говорит она, – я не могу этого сделать.

Я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на неё.

– Почему нет?

Она нахмуривается.

– Потому что! Я много трудилась ради той работы, которая у меня есть.

– Ты ненавидишь свою работу.

– Но все же, это моя работа. Что я буду делать здесь? Я не смогу найти работу.

– Ты можешь делать все, что захочешь.

– Ага, легко сказать. Я всю свою жизнь потратила на то, чтобы добиться того, что у меня есть, ты не думаешь, что я должна держаться за это? Это сумасшествие, отказаться от всего этого.

– Это не сумасшествие. Сумасшествие никогда не открывать новые возможности, сумасшествие никогда не использовать свой потенциал, никогда не узнать что в этой жизни заставляет твоё сердце биться чуть быстрее. Кайла, кто ты на самом деле и та, кем ты думаешь, тебе следует быть, это две разные вещи.

Она умоляюще смотрит на меня.

– Тогда кто я?

– Ты это ты, лапочка. И ты знаешь, чем ты хочешь заниматься. Джессика сказала, что поможет тебе с писательством.

– Ага, – говорит она. – Бесплатно. Писать без оплаты. Как я буду жить, пока не наработаю себе портфолио, и пока оно не станет достаточно большим, чтобы хотя бы найти работу?

– Я мог бы...

Она кладёт палец на мои губы.

– И не надо говорить, что ты мог бы содержать меня. Я знаю, что ты можешь и будешь, но я этого не позволю. Я не так воспитана. Я все делаю сама.

Я качаю головой на ее упрямство.

– Я могу помочь тебе устроиться на работу. Ты можешь работать в приюте. Как Амара.

– Амара говорит, что ты едва можешь позволить себе платить ей, – говорит она мне, и это заставляет меня скривиться, потому что я знаю, это правда. – Ты не можешь позволить платить и мне тоже.

– Я смогу, – говорю я ей. – Моя квартира в Лондоне. Я мог бы продать ее, если придётся.

– Нет, ни в коем случае. Ни в коем случае я не позволю тебе сделать это для меня.

– Почему нет?

– Потому что я...ты едва меня знаешь. Я этого не стою.

Я вздыхаю, сжимая глаза.

– Пожалуйста, не говори так. Не говори, что я не знаю тебя когда все, что я чувствую, это будто знаю тебя всю свою чёртову жизнь. Не надо так и не говори, что ты этого не стоишь. Это ведь мне решать, разве нет?

Она отводит взгляд, моргая.

– Я не хочу, чтоб ты что-то делал для меня.

– Вот незадача, лапочка, потому что, если ты хочешь остаться со мной, я сделаю все, что могу, чтобы убедиться, что ты можешь остаться здесь. Так что, только скажи. Одно твоё чертово слово и ты можешь оставаться здесь так долго, как хочешь.

– Это безумие, – тихо говорит она.

– И любовь заставляет тебя делать безумные вещи. Или, по крайней мере, так утверждают, но я начинаю думать что каждое гребаное клише – правда. Так что, просто признай это. Прими это. Будь безумной и делай эти немного сумасшедшие вещи.

– Я...я не могу, Лаклан.

Я стону, руки сжимают подушку. Я знаю что это абсолютно чертовски эгоистично просить ее отказаться от всего и остаться здесь со мной. Я знаю это.

– Если бы я мог переехать в Сан-Франциско, – медленно говорю я.

– Ни в коем случае, – говорит она.

– Ты действительно не хочешь, чтоб я был рядом с тобой?

Она берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на неё.

– Послушай меня, – говорит она, глаза сверкают. – Ты прав, говоря что дома у меня не так уж много вещей, от которых надо отказаться.

– Я никогда этого не говорил.

– Это, правда, – говорит она. – У меня работа, которая мне не нравится, и я фантазирую, как брошу ее. И хотя у меня есть друзья, по которым я всем сердцем скучаю, и семья которую люблю больше всего на свете...я не знаю достаточно ли страха находиться далеко от них, чтобы удержать меня от отъезда. Но ни в коем случае, ни в каком вид и форме ты даже не должен рассматривать вопрос о переезде в Калифорнию. У тебя здесь карьера, и определенно чертовски хорошая карьера, и у тебя собаки и твоя благотворительность и так много всего остального хорошего. Если вообще говорить об этом, я буду единственной кому надо найти способ остаться здесь.

Моя грудь болит от возможности.

– Только скажи слово, пожалуйста. Скажи, что хочешь остаться, что ты попытаешься, и я тебе обещаю, обещаю тебе, я сделаю так, чтобы все получилось.

Она ищет мои глаза, переваривая все это. Я практически вижу, как крутятся колесики, взвешивая каждый вариант, так же как она делала в машине, когда я позвал ее сюда. Такое впечатление, что это было в другой жизни.

– Мне нужно подумать об этом, – говорит она. – Дай мне ещё неделю, и я буду знать наверняка.

Я тру губы и киваю.

– Хорошо, – говорю ей, целуя в лоб. – Спасибо тебе.

– Теперь, – говорит она, шлепая меня по заднице, – Убирайся из кровати и иди на тренировку. Достаточно того, что у тебя похмелье, я не хочу, чтоб твой тренер звонил мне и выражал недовольство.

Я киваю, стыд снова, словно желчь, заползает мне в горло. Я быстро собираюсь и вовремя выхожу из дома. Я вынужден остановиться у магазина на углу, чтобы выпить бутылку Гатотрейд и пару таблеток ибупрофена и потратить несколько минут, чтобы успокоиться, прежде чем показаться на тренировке.

Я ожидаю что все в курсе того, что произошло. Не то чтобы команде было до этого дело, но обычно Алан ругает нас за нарушение дисциплины за пределами поля. Но все ведут себя нормально, конечно за исключением Тьерри и Джона, которые с беспокойством разглядывают меня, и кажется, никто не заметил мои повреждённые костяшки или бледный синяк на челюсти. От первого и единственного удара от того парня.

Это должно означать, что парень жив и здоров. Но в перерыве я все-таки иду к Тьерри и отвожу его в сторону.

– Привет, спасибо за прошлую ночь, – быстро говорю ему, оглядываясь вокруг и понижая голос.

Он смотрит на меня, с неодобрением качая головой.

– Ты мне должен, – говорит он со своим французским акцентом. – Нарисовалась полиция и мы с Джоном должны были поведать продуманный рассказ о том, как какой-то парень подошёл к нашему столу с желанием подраться.

– Ты сказал им, что это был я?

– Нет, не сказал, – возмущённо говорит он. – Джон с удовольствием взял вину на себя. Он всегда ищет больше авторитета на улицах. Знаешь, тебе повезло, что ты местный герой. Все свидетели сразу стали такими забывчивыми, и согласились с нами. Злобный мудак пришёл в поисках неприятностей, Джон выбил из него дерьмо. Конец истории.

Я сглатываю, чувствуя тошноту.

– Как парень?

Он пожимаете плечами, делая глоток воды.

– Не знаю, не держал его за руку. Но он ушёл из бара на своих двоих и до того, как приехали копы, если это поможет тебе почувствовать себя лучше. Думаю, ты вышел сухим из воды. О чем ты, нахрен, думал?

Я резко смотрю на него.

– Я, очевидно, вообще не думал.

– Я знаю, просто...успокойся, мужик. Прости, я должен был думать головой, когда притащился тебя в бар. Думал, тебе становится лучше. Последний раз все было нормально.

– Это было несколько месяцев назад, – напоминаю ему я. – И я в порядке, – добавляю быстро. – Просто сейчас столько всего происходит. Это сбивает меня с толку.

– Девчонка, – задумчиво говорит он.

– Это не ее вина, – решительно говорю я. – Она не имеет к этому отношения.

– Но она в твоих мыслях, да, это она сбивает тебя с толку. Нет?

Я шевелю челюстью, пытаясь снять напряжение.

– Я сейчас через многое прохожу. Этого больше не повторится.

– Лучше б так и было, Лак, – говорит он, кладя руку мне на плечо. – Потому что, эта девушка влюблена в тебя. Поверь мне, ты не хочешь просрать это.

Я кошусь на него.

– Так что же на самом деле произошло в Париже?

Но он лишь улыбается и уходит прочь.

Я просто вздыхаю и возвращаюсь к игре.

Поле для регби это единственное место, где я всегда могу отбросить все, мое прошлое и будущее, и просто жить в настоящем.

Но остальную часть тренировки я абсолютно бесполезен. Может это из-за похмелья, но скорее всего по другой причине. Блаженство этого утра в кровати с Кайлой, слыша, как она говорит, что любит меня, говорит, что она, возможно, сможет остаться, в сочетании с ничтожным поведением прошлым вечером, стыд от моего агрессивного поведения, как я заставил ее почувствовать себя. Как быстро я перешёл от «один напиток заставит меня расслабиться» к полному отсутствию ограничений.

– МакГрегор, – кричит мне Алан, когда я покидаю поле. – В следующий раз соберись. Нам нужна твоя резкость.

Я киваю, ворчу и направляюсь в раздевалку, чтобы принять душ.

Мне необходимо собраться и как можно быстрее. Ради всего.

Глава 23

КАЙЛА

– Пожалуйста, останься со мной.

Я снова и снова слышу его слова, и каждый раз, когда мой ум воспроизводит их, каждый раз, когда перед глазами всплывает тот взгляд, отчаянный, нуждающийся, мое сердце разрывается на части. Как вообще возможно, чувствовать себя такой живой, такой целой, от знания того, что он хочет, чтоб я осталась, и даже вообще обсуждает этот вопрос, в то время как мне хочется рухнуть и расплакаться от того, что это кажется таким невозможным?

Имею в виду, как я могу остаться здесь? Это то, чего я действительно хочу?