Текст книги "Игра (ЛП)"

Автор книги: Карина Хейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

– Не беспокойся, приятель. Это за счёт заведения, – говорит он и тут же вытаскивает пивные бокалы.

– Что ж, тогда твоё здоровье, – говорю я, когда он передаёт мне напитки. Несколько секунд я смотрю на янтарную жидкость, и внезапно моя жажда свирепствует. Я мог бы за секунду, в два глотка выпить это, и облегчение наступило бы сразу же. Вместо этого я несу оба напитка к ней, мои руки слегка дрожат.

– Вот держи, – говорю я ей.

– Этот парень тебя знает?

Я пожимаю плечами.

– Вообще-то нет. Больше похоже на то, что он знает мою игру.

Она смотрит на меня, пододвигая к себе сидр.

– Это потрясающе. Ты знаменит.

Я хмыкаю, поднося пиво к губам.

– Это случается довольно редко.

– Нееееет, – говорит она, – в другой день, когда мы гуляли по этой, по Принсес стрит, на тебя многие смотрели.

– Они смотрели на тебя, – тепло говорю я. – Моя прекрасная девушка. – Я поднимаю пиво и чокаюсь с ее бокалом. – За...

– За встречу с твоими близкими, – говорит она.

Я киваю.

– Да. За это.– И пью пиво, сразу выпивая половину.

У неё занимает вечность выпить ее, и когда мой стакан пустеет, она толкает сидр ко мне.

– Вот. Я не могу допить.

Я колеблюсь. Лишь на мгновение. Лишь чтобы попытаться сдержаться. Стакан наполовину полон, и я уже чувствую головокружение. Если я прикончу его, знаю, это приведёт меня к той точке, где любая мысль о грехах и чувстве вины, которая у меня была, магическим образом исчезнет.

Я хочу быть там, особенно сейчас, особенно с этой великолепной, замечательной женщиной, которой я так ужасно не достоин.

Но я этого не делаю. С трудом, но я качаю головой, отказываясь от напитка. Мы идём в машину и едем дальше. Ветер поднимается, пригоняя с побережья серые облака и покрывая все туманом. Из-за него все ослепляющее зеленоватое.

Дому Джессики и Дональда лет триста и выглядит он соответствующе. Каменный забор разрушается, несколько крупных булыжников не обвалились лишь благодаря мне и моей предрасположенности бегать вдоль него когда я был моложе. По бокам дома растёт уходящий вверх плюш, и хотя сад Джессики, как всегда, ухожен, подсолнухи на южной стороне уже почти доросли до талии.

– Боже мой, – говорит Кайла, поднося руки к груди, когда мы останавливаемся у железных ворот. – Он словно дом из фильма. Ты вырос здесь?

– Ага, – говорю я ей. – Он не особо изменился.

– Как в сказке.

В груди что-то сжимается. В то время как паб навевает в основном приятные воспоминания, может потому, что я всегда был там с приятелями, дом содержит другие. Это и мой первый настоящий дом с тех пор, как меня отдали на усыновление, и так же это место где я чувствовал себя особенно недостойным. Он вмещает то время, когда моя жизнь начала катится вниз лишь по моей собственной вине.

Господи. Надо было мне всё-таки выпить тот сидр.

До того, как я могу окунуться во все это ещё глубже, передняя дверь, всегда окрашенная в ярко-красный, открывается и, махая нам рукой, выходит Джессика, с Дональдом.

– Лаклан, – зовёт меня Джессика своим певчим голосом. Она одета во все чёрное, веря, что это сделает ее стройнее, хотя она всегда была достаточно худой. Ее седые волосы прямые и блестящие, на ней всего лишь пара драгоценностей и, похоже, немного косметики. Дональд выглядит, как всегда, стильно в своей обычной жилетке, руки засунуты в карманы, и на нем очки, подчеркивающие его проницательные глаза. Мои приёмные родители одни из самых шикарных и умных людей, которых я когда-либо встречал. Я часто задаюсь вопросом, как они вообще решились принять меня.

Я быстро приветствую их, обнимая обоих, прежде чем гордо показываю им Кайлу.

– Джессика, Дональд, это Кайла, – говорю я им. Хоть я несколько дней назад и упоминал, что привезу девушку, не думаю, что они оправились от шока, потому что оба выглядят опешившими.

Наконец, Джессика качает головой.

– О, она милая, – говорит она, притягивая Кайлу в объятие. Когда она отстраняется, то держит ее за плечи на расстоянии вытянутой руки и всматривается в неё. – Где ты нашёл такую прекрасную девушку? И ту, которая захотела проделать такой путь сюда с таким, как ты? – добавляет она, издеваясь надо мной, как делает обычно.

Кайла краснеет. Мне нравится, когда она, вся такая уверенная в себе, всегда принимает комплименты с чувством неверия, будто никогда не слышала, насколько красива, будто вообще впервые слышит подобное. И это заставляет меня хотеть говорить эти слова снова и снова и снова, пока она не поверит в них. Если бы только она не выглядела так чертовски великолепно, когда краснеет.

– Очень приятно с вами познакомиться, – говорит Кайла. – Я столько о вас слышала.

Я поднимаю брови. На самом деле я редко говорил о них, но, кажется, было правильным сказать подобное, потому что Джессика выглядит довольной.

– Это так? – спрашивает она, посылаясь мне вопросительный взгляд. – Надеюсь, хорошее.

– Всегда, – говорю я, и к нам, протягивая руку, подходит Дональд.

– Рад видеть тебя здесь, – говорит он ей. – Как тебе Шотландия?

– Мне все здесь очень нравится – говорит она. – Будет трудно возвращаться домой.

Если бы я был бесчувственным, эти слова не ранили бы так, как ранят. Она кажется тихой после сказанного, улыбка застыла на губах, почти слишком понимающая. Несколько дней назад она сказала мне, что нам не следует упоминать о ее отъезде, и мы замяли это, живя в блаженстве секса и неги, делая вид, что дни бесконечны и время существует для всех, кроме нас.

– Что ж, просто оставайся здесь столько, сколько хочешь, – мягко говорит Дональд, кладя руку ей на плечи и проводя в дом. – У нас есть для тебя прекрасная чашечка чая.

Как только он заводит ее внутрь, Джессика хватает меня за руку и притягивает ближе.

– Я просто хотела сказать, – говорит она тихо, глаза светятся, – я не знала чего ждать, когда ты сказал, что приедешь с девушкой. Не хочу делать из этого грандиозное событие. Я очень хорошо знаю тебя, Лаклан, – я нахмуриваюсь, и она продолжает, – Ты никогда не любил проявлять чувства. Но просто хочу сказать, я так за тебя счастлива. Она кажется очаровательной и она красива.

Я с трудом сглатываю.

– Спасибо, – грубовато говорю я, но больше ничего не добавляю.

– Она хорошо к тебе относится?

Я быстро улыбаюсь ей.

– Да. Хорошо.

Она похлопывает меня по спине, довольная этим, и мы идём внутрь в гостиную, где Дональд наливает Кайле чашечку чая. Я сажусь на своё обычное место, старинное, обитое тканью кресло, которое Джессика всегда хотела выбросить потому что оно потерлось в некоторых местах, но я убедил ее оставить его. Они всегда были очень состоятельными и любили демонстрировать это утончёнными способам. Джессика предпочитала уют, но не настолько, чтобы терпеть рваную мебель. Кресло единственное, с чем я чувствовал связь, как бы безумно это не звучало. Когда вы сирота, вы ищите комфорт в любом месте, где можете найти.

Пока Джессика возиться с едой, доставая песочные коржики и булочки и расставляя их на столе с изящным бело-розовым фарфором, Дональд спрашивает Кайлу из Сан-Франциско ли она и потом принимается болтать о городе. Дональд рано начал работать в области финансов и по долгу службы часто ездил по всему земному шару. Родившись в бедной семье, он всего добился сам, и это одна из причин, почему я так восхищаюсь им. Другая причина – когда была необходимость, он держал меня в ежовых рукавицах.

– А твоя работа? – спрашивает Дональд, откусывая кусочек коржика, что приводит к падению крошек на ковёр. Джессика издаёт добросердечный цокающий звук и пододвигает к нему тарелку, чтобы больше подобного не повторялось.

И тут я вижу, как Кайла запинается. Она поджимает губы, и знаю, пытается придумать правильный ответ. Наконец она говорит:

– Я работаю в еженедельной газете. The Bay Cara Weekly. В рекламе.

– А, – поправляя очки, говорит Дональд. – Это должно быть очень интересно.

Кайла смотрит на меня и потом произносит:

– Нет. Совсем нет. – Она издаёт сухой смешок, пожимая плечами. – Я всегда хотела быть журналистом, действительно писать статьи, но такое чувство, сколько бы я не пыталась, туда мне не пробиться.

Я прочищаю горло.

– Ну, на самом деле Кайла написала блестящую статью обо мне и Брэме и его трудах, связанных с размещением малообеспеченных слоёв населения.

– Да, – говорит Кайла, медленно кивая. – К сожалению, не думаю, что у меня снова будет подобный шанс. Она даже мне не зачтется. Она подписана другим человеком.

– Что за чепуха, – говорит Дональд, легонько хлопая по колену и пытаясь говорить без вылетающих повсюду крошек. В этих отношениях все изящество  принадлежит Джессике. – Что ты сделала?

– Ничего. В смысле я жаловалась, но редактор меня не послушал. Никто не послушал.

– А ты когда-нибудь думала о том, чтобы писать на стороне, может, бесплатно для начала? – Говорит он, глядя на неё через очки. – Создай портфолио и репутацию, отточи мастерство. Затем начни подыскивать работу, где тебе будет платить за то, что ты пишешь.

Мне всегда хотелось быть родным сыном Дональда, хотя бы ради того, чтоб эти мозги передались мне. Родиться от наркоманской крови всегда то еще преимущество.

– Точно, Дональд, – говорит Джессика. – Отличная идея. Почем бы тебе не начать писать о путешествиях? Ты здесь, может быть Лаклан мог бы показать тебе какие-то не очень известные уголки нашей страны, о которых никто не писал. – Она указывает на меня чашкой чая. – Или еще статья об организации. Даже для гала на следующей неделе. Вы могли бы помочь друг другу.

Мы с Кайлом обмениваемся взглядами. Я не думал об этом, и очевидно, что она тоже.

– Я не знаю, кому может быть интересно подобное, – говорит она.

Джессика отмахивается от ее беспокойства.

– О, не беспокойся об этом. Я знаю многих людей. Как и Дональд. Это будет не за деньги, как сказал Дональд, лишь чтоб ты сделала первый шаг и начала создавать репутацию. И опять же, Лаклан и собаки выиграют от этого. Что скажешь? Тебе было бы интересно подобное, если бы у меня получилось?

Кайла моргает пару секунд, потом выпрямляется.

– Да. Да, конечно! Было бы здорово. Когда торжество?

– В пятницу, – говорит Джессика, и посылает мне твёрдый, проницательный взгляд. – Насколько я знаю Лаклана, он вполне может все испортить. Это будет не первый раз. В один год он показался там в своей форме, так как пришёл сразу после тренировки.

Я прочищаю горло. Гребаный вечер для сбора средств для приюта. Джессика проводит его каждый год, и я должен появиться там, подписать автографы, познакомится с людьми, и пропиарить приют. Я обычно беру с собой Лионеля, и он располагают людей к себе гораздо лучше меня.

– У меня это совсем вылетело из головы, – говорю я им. – Я был занят.

Кайла понимающе улыбается на это.

– Все нормально. Амара уже все мне рассказала. Я просто была не уверена, когда он.

– Всегда в начале сезона. Люди взволнованы по поводу регби, и обычно я могу привести с собой пару членов команды для поддержки. – Я делаю паузу, отлично зная, что Дональд и Джессика смотрят на меня. – Я хотел бы, чтоб ты была моей парой, если ты не против делить меня с Лионелем.

– Ты же знаешь, я не против.

– Он хороший, правда? – тепло говорит Джессика.

– Кто, Лаклан или собака?

Я издаю смешок.

– О, лапочка, пожалуйста, не надо выбирать.

Мои слова заставляют Джессику с Дональдом обменяться взглядом, который я изо всех сил игнорирую.

Звенит дверной звонок и Джессика поднимается.

–Это, должно быть, Бригс.

Бригс мой брат, и мне сразу же становится не по себе, что я не связался с ним, когда вернулся. У нас очень хорошие отношения, хотя я, когда был моложе, протащил его, и Джессику с Дональдом, через ад. И лишь недавно он отстранился больше, чем я тогда. Три года назад его жена и ребёнок умерли в ужасной автомобильной катастрофе, и с тех пор он стал другим. Я понимаю его, хотя не могу сказать, что понимаю его горе, не то чтобы я хотел. Но я понимаю, почему он отгораживается от всех. Это не просто боль потери. Он винит себя за аварию, так как перед этим они поругались. Я никогда не выяснял, по поводу чего была ссора, но, по словам, Бригса, этого было достаточно, чтобы винить во всем себя. Иногда мне хочется обратиться к нему, сказать ему, что я знаю что такое чувство вины, но у меня не хватает смелости упоминать это дерьмо даже про себя.

– Привет, мам, – говорит Бригс, целуя Джессику в обе щеки. Хоть я и зову их родителями, я никогда не мог называть их папа и мама. Не уверен, может это защитный механизм.

Бригс заходит в дом и с удивлением смотрит на всех нас. В Бригсе можно увидеть черты моих кузенов и наоборот. Он высокий и мускулистый, хотя в последнее время выглядит достаточно худым, с яркими голубыми глазами, которые я не могу описать иначе как обеспокоенные. Благодаря Джессике его скулы резкие и угловатые. Когда он особенно зол, вам определено захочется покинуть комнату. Я могу заставить кого-то замолчать кулаками, он же может заставить замолчать комнату лишь одним взглядом.

– Лаклан, – говорит он, и в его голосе присутствует веселье, которого там не было раньше.

Я поднимаюсь с кресла и обнимаю его, похлопывая по спине.

– Рад видеть тебя, брат, – говорит он, глядя мне прямо в глаза.

– И я тебя.

Он смотрит мне через плечо и, когда видит Кайлу, поднимает брови.

– А это кто здесь?

Ничего не могу поделать и гордо сияю, глядя на неё. Я, вероятно, выгляжу как полный дурак, но мне все равно.

– Это Кайла. Она из Сан-Франциско.

– Да? – спрашивает он и кивает ей. – Первый раз в Шотландии, да?

– Точно, – говорит Кайла.

– И ты выбрала гидом эту обезьяну? Это мне следует все тебе тут показать, ага? Показать тебе настоящую Шотландию, а не страну глазами этого вспыльчивого игрока в регби, – говорит он с большой улыбкой. Он моментально переходит от образа мрачного типа к шутнику, и я вижу, как расслабляются плечи Кайлы.

– Бригс, – предупреждает Джессика. – Будь милым.

– Милый – слово из пяти букв, – говорит Бригс и, к счастью, все смеются. Приятно видеть его счастливым, и я понимаю, возможно, остальные рады видеть счастливым и меня.

Вскоре мы собираемся вокруг стола в столовой, пока Джессика готовит ужин, сочную жареную утку, которую как говорит Дональд, он подстрелил в прошлый уикенд на охоте в Шотландском высокогорье. Разливают вино. Мне приходится приложить усилия, но я отказываюсь и вместо этого наливаю стакан минералки.

Затем разговор переходит на нормальные темы. Дональд рассказывает о его работе с Lions Club, Кайла о жильё в Сан-Франциско и я немного говорю о тренировках. Бригс очень тихий, даже тише меня, пока Джессика не начинает раскладывать еду и не упоминает тот факт, что он получил новую работу.

Я не делаю из этого события, потому что Бригс такой. После аварии он потерял работу учителя и с тех пор искал новую. Я никогда не беспокоился, он сообразительный парень и работяга, просто он через многое прошёл. Но Джессику распирает от гордости. Могу сказать, что это причиняет ему дискомфорт.

– Поздравляю, – говорю я ему. – Самое время. Выпьем за это.

И может быть, я сказал что-то неправильно, потому что его глаза резко сужаются и он поднимает стакан.

– Выпьем за меня? Нет, нет. За тебя, Лаклан.

Я нахмуриваюсь, и он продолжает, абсолютно искренне:

– Я серьёзно. На самом деле, абсолютно серьёзно. Я не думал, что мы когда-нибудь будем пить за Лаклана и человека, которым он стал.

Чувство неловкости расползается в моей груди.

Бригс смотрит на своих родителей.

– Я, правда, не думаю, что мы делали это. Думаю, мы просто открыли свои объятия Лаклану и приняли его назад, но не думаю, что когда-либо говорили ему, как мы горды что он смог побороть свою зависимость.

Мир перестаёт вращаться вокруг своей оси достаточно долго, чтобы я почувствовал себя больным.

– Бригс, – практически шёпотом предупреждает Джессика.

Но Бригс не замечает этого, не замечает, как мои руки сжимаются в кулаки, как Дональд и Джессика посылают ему предупреждающие взгляды, и Кайла в замешательстве смотрит на меня. Он не обращает внимания на все это, потому что смотрит в свой стакан с пивом. Будто он говорит ему что сказать.

– Мы, правда, думали, что ты ушёл, брат. Мет, героин. Не многие могут убраться с улиц, выбраться из наркотиков, и на самом деле сделать что-то со своей жизнью, но ты. Ты. Ты сделал все, что намеревался сделать. – Наконец он поднимает голову, чтобы совершенно серьёзно посмотреть на меня, не замечая мои огромные дикие глаза. – За тебя, брат. Я рад, что ты вернулся. Рад, что ты здесь. И я рад, что и она здесь.

Самая неловкая тишина окутывает комнату, словно невидимо одеяло. Все смотрят друг на друга, а затем тянуться к своим бокалам. Я не могу сделать над собой усилие и дотянуться до своего. Я совершенно парализован. Не только от унижения, потому что когда вы годами живете на улице, вы учитесь не иметь никакого стыда. Вообще. Это страх, охватывающий меня, словно тиски вокруг моего сердца, потому что Кайла не знает ничего из этого, и я не был уверен смог бы я когда-нибудь рассказать ей об этом.

Но вот оно, все открылось, и она может задуматься, осудить и испугаться.

Я не могу даже посмотреть на неё. Быстро извиняюсь, выхожу из-за стола, и иду в ванную через кухню, проходя мимо холодильника, где хватаю бутылку пива и вхожу в ванную, запирая дверь. Я опираюсь на раковину, вдыхая и выдыхая, желая, чтобы боль остановилась, чтобы сожаление затихло, но этого не происходит. Так что, я хлопаю по крышке бутылки, открывая ее о раковину, и за пять секунд выпиваю до дна.

Я стою. Жду. Мечтая, чтоб все это ушло, чтобы пульс прекратил биться в моих венах.

Чем дольше я остаюсь в ванной, тем хуже мне становится. Я выбрасываю бутылку в мусорку и направляюсь в столовую. Клянусь, этот момент ужасней любого, который был у меня на поле во время регби.

К счастью, какая удача, что они говорят об Обаме и едва замечают, что я вернулся.

Конечно за исключением Кайлы, потому что она замечает все. И нет ни единого шанса, что мне удастся не затрагивать эту тему.

Я решаю уехать пораньше, сразу после десерта, говоря всем, что мне надо вернуться домой к собакам, особенно к Эмили, которая не привыкла оставаться одна. Мы прощаемся со всеми, хотя я знаю, что мы увидим Джессику и Дональда на вечере. Когда Бригс обнимает меня на прощанье, он притягивает меня ближе и шепчет мне на ухо:

– Если она все ещё любит тебя, то ее стоит удержать.

За это мне хочется съездить по его чертовой физиономии, но я могу лишь зло проворчать в ответ.

Дорога на машине обратно Эдинбург душит своей тишиной. Я пытаюсь сконцентрироваться на дороге, на белой полосе, скользящей под машиной, чёрном шоссе в направлении потока фар. В подобном вечере есть что-то сказочное, после ужина, поздно вечером, мы едем вдвоём в темноте, но серьезность ситуации возвращает меня к реальности.

Наконец, я больше не выдерживаю. Прочищаю горло, смотря вперёд, удерживая взгляд на колёсах.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я низким голосом, с которого сочится неловкость.

Ответ занимает секунды.

– О чем именно?

Я действительно не хочу ничего пояснять ей, но сделаю это, если необходимо.

– О том, что сказал Бригс. Его тост за меня. О человеке, которым я был.

Она шумно вздыхает.

– Точно. Человек, которым ты был. Тогда расскажи мне о нем.

– Ты действительно хочешь знать? – я смотрю на неё, как она кивает, глаза устремлены в темноту за окном.

– Да, – отвечает она. – Я хочу знать о тебе все. Особенно о событиях, которые сделали тебя тем, кто ты есть.

– И кто я, – мягко спрашиваю я, сердце умоляет. – Кто я для тебя?

Он поворачивается ко мне, кожа освещена бледными огоньками приборной панели.

– Ты Лаклан МакГрегор. И ты мой.

Ещё один удар в живот, но на этот раз слаще, со вкусом мёда.

– Пожалуйста, не надо ничего скрывать от меня, – говорит она. – Ты ничего мне не должен, но я...я хочу понять. Хочу быть здесь ради тебя, хочу узнать каждый дюйм, и не только твоего тела, но и твоих мыслей и твоего сердца и души. Ты ведь знаешь, ты можешь доверять мне. Я никуда не денусь.

Но это ложь. Через несколько недель тебя здесь не будет. Ты заберёшь мое сердце и все мои секреты.

Я проглатываю эти слова и киваю.

– Я расскажу все коротко и не буду приукрашивать, потому что...– я вздыхаю, руки на руле уже потные. – Ты должна понять, мне нелегко говорить об этом. Я ни с кем об этом не разговаривал, я даже думаю об этом редко. Есть множество вещей, которые просто должны остаться в прошлом, и человек, которым я был, одна из этих вещей. Но мне нужно, чтоб ты знала, все это закончилось. Все, что было тогда, ушло. Ты должна доверять мне в этом. Ты доверяешь мне?

– Я доверяю тебе, – шепчет она.

– Хорошо, – говорю я, медленно кивая. – Хорошо...ну, э-э... когда я впервые оказался дома у Джессики и Дональда, что ж, это казалось слишком хорошо чтобы быть правдой. Ты познакомилась с ними, ты увидела, какие они. Они прекрасные люди. Хорошие люди. Они взяли меня, тощего, разрушенного мальчишку без потенциала к чему-либо, и они усердно работали чтобы доказать мне, что мир не против меня и не все люди плохие. Но...когда это было все, что я только знал, снова и снова, не легко было поверить в новую правду.

Я усиленно моргаю, пытаясь подобрать слова.

– Они дали мне все, что я только мог пожелать, в том числе честную, подлинную любовь. Но я никогда не чувствовал себя достойным. Я окончил школу, получил диплом и пытался жить нормальной жизнью. Проблема была в том...люди знали их, они знали, что я не был их сыном, и, несмотря на то, что это редко бывало проблемой, пока какой-то козел не упомянет об этом, в моем мозгу это было чём-то большим и тяжелым. Полагаю, я никогда не доверял им по-настоящему. Я даже никогда не распаковывал сумку, хранил ее у двери, всегда на всякий случай. Потому что слишком много раз меня выбрасывали из приёмных семей или мне приходилось уйти самому. И эти страшные, ужасные, больные вещи, скрывающиеся в умах некоторых людей, ждущих чтобы поохотиться на тебя, они всегда были там. Я хотел доверять Джессике и Дональде, даже Бригсу, но не мог. В последний год в старшей школе я сорвался. Та же старая история. Я тусовался с неправильными людьми. Крал машины, пил самогон и стрелял в небо из пистолетов. Затем в дело вступили наркотики, и я проводил выходные в Глазго, соблазняя цыпочек, принимая наркотики, живя как человек, которым я знал, как быть. Недостойным, понимаешь? Я не был достоин лучшего.

Я смотрю на неё, чтобы узнать, слушает ли она, и она смотрит на меня с таким интересом, таким беспокойством, что я практически чувствую как она там со мной, в моем прошлом, держит меня за руку.

Я продолжаю, в горле становится суше.

– Наркотик, который я принимал, был антисексуальным. Ты могла бы подумать это был кокс, но я не такой шикарный. Никогда не был. Это был кристальный метамфетамин. И алкоголь тоже. Кокс по случаю, может какие-то обезболивающие, если кто-то мог достать их. Так или иначе, это было вначале. Вначале вы всегда разборчивы. Когда вы доходите до точки, то крадете мускатный орех с кухни своей приемной матери, потому что думаете, что он поможет. Может быть, вы будете закладывать ее украшения и меха. Может быть, украдёте каждую частичку их жизни, жизни, которую они дали вам, чтобы спасти вас, может, вы просто выбросите все это в окно. Потому что вы гребаный эгоистичный трус. Без яиц. Потому что все, до чего вам есть дело в этом гребаном мире, рушится, и каждая клеточка вашего существа исчезает. Все так и есть. Ваша жизнь стирается, словно информация исчезает с карты памяти. Я принимал наркотики, упал и лгал, причинял боль и ранил и ранил и ранил, пока карта не стала пустой, и ничего не могло причинить мне боль.

От всего этого я практически задыхаюсь. Единственный звук в машине исходит из моих лёгких, пытающихся всосать воздух, осознать то, что я только что сделал. Я только что рассказал Кайле самое худшее, что можно. Я просто рассказал ей, единственной женщине, которая когда-либо волновала меня, что я пал глубоко, безумно, и что я был наркоманом. Нет ни единого шанса, что ее мнение обо мне не измениться навсегда. Правда не заставляет меня чувствовать себя лучше потому что это тот тип правды, который никогда не должен видеть свет.

Минуты идут. Тяжело. Кровь громко пульсирует в голове, и я должен вернуть контроль, чтобы вести машину. Я продолжаю смотреть на дорогу, слишком боясь взглянуть на неё, но и страшась тишины.

– Бригс сказал, ты жил на улице, – тихо говорит она, и я не могу понять, чувствует ли она отвращение или пребывает в шоке.

– Ага, – кивая, говорю я. – Когда ради наркотиков вы закладываете вещи ваших приёмных родителей, их терпение очень быстро истончается. Они делали то, что могли. Я провёл их буквально через ад, прежде чем сам попал туда. Всегда были ссоры. Я кричал и плакал. Я был таким гребаным мудаком, это просто невероятно. Просто жалкий кусок дерьма. Я не могу...не могу даже сказать насколько ненавижу себя, Того себя, того человека которым был, и все, что я делал. Знаешь, они поступили правильно. Выдвинули мне ультиматум. Вот как ты благодаришь нас за то, что мы взяли тебя? Тогда завязывай или убирайся. И я выбрал убраться. Так или иначе, я всегда этого заслуживал. А это значит – оказаться на улицах. И там я жил несколько лет.

– Несколько лет? – с придыханием говорит она.

Я даже не могу проглотить этот стыд.

– Да. Иногда в ночлежках, иногда на улицах. Я и бродячие собаки, мы были одинаковы. Но собака просто пытается жить, пытается выжить. Я не пытался жить. Я пытался умереть.

И я почти умер. С Чарли это случилось. Чарли умер. На его месте мог быть я. На его месте должен был быть я. Но я не могу даже произнести его имя.

– Твою мать, – ругается она и удивляет меня, кладя руку на мою и сжимая. – Я и понятия не имела. Я знала, что у тебя были проблемы, имею в виду даже просто то, что тебя усыновили. Но это? Это... я не могу, – она замолкает и качает головой. – Ты просто настолько чертовски сильный.

Я таращусь на неё, нахмурившись.

– Сильный?

– Да, – решительно говорит она. – Ты сильный. И храбрый. Может даже чудесный. Как ты, нахрен, попал оттуда прямо сюда? Со своей карьерой и Ровером! Как это произошло?

Я качаю головой.

– Кое-что произошло. Это не длилось всю ночь. – Но произошло той ночью. Одной ужасной ночью. – В один день я просто пришёл к Джессике и Дональду и сказал, что мне нужна помощь. Я умолял их. Я на коленях умолял их спасти мне жизнь, взять обратно. Я тогда, наконец, понял, что не хочу умирать. Я хотел жить. И если бы они были другими, они бы просто отвернулись от меня. Я был не их сыном и они были ничего не должны мне. Но они так не поступили. Они приняли меня. Чтобы избавиться от мета и других наркотиков, я отправился в реабилитационный центр. Сфокусировался на физическом. Знаешь, так часто бывает, когда ты надругался так много над своим телом, тебе хочется все исправить. Я стал фанатом спорта и здорового образа жизни, и, в конце концов, присоединился к местной команде по регби. Понимаешь, регби стало моей новой страстью? У меня была скорость, сила и тот гнев, который я теперь знаю, никуда не уйдёт, и вся эта комбинация была словно супер топливо. Я стал действительно хорошим, действительно быстрым. Остальное уже история.

– Кое что я знаю, – говорит она. – Я понятия не имела. И мне жаль, что я не знала.

– Вообще-то я никогда не хотел рассказывать тебе об этом. Я мог бы прибить Бригса за то, что упомянул это, даже если он сделал это без злого умысла.

– Я могу понять почему ты хотел сохранить все внутри, но...разве это не выматывает? Разве тебе не причиняет боль то, что ты скрываешь от мира такую большую часть себя?

Я пожимаю одним плечом.

– Может быть.

– Я рада, что ты рассказал мне, – говорит она, двигаясь на сиденье и проводя рукой по моим волосам. – Я больше не хочу, чтоб ты боялся быть честным со мной.

– Даже если это значит, что ты можешь захотеть убежать от меня?

– Я никогда не убегу от тебя, Лаклан. Я побегу к тебе. Всегда.

Господи, как бы я хотел, чтоб это было правдой.

Когда мы, наконец, добираемся до города, я устал и эмоционально опустошён. Кайла говорит мне идти в постель, она выведет собак. Я хочу возразить, но вижу по ее глазам, что она хочет сделать это для меня, такая простая вещь, которая так много значит. Она чертовски заботится обо мне. Она не убегает. Я даже не знаю, как справиться со всем этим.

Я ложусь в постель и заставляю себя бодрствовать достаточно долго, пока не слышу, как она вернулась с прогулки. Я могу слышать, как она разговаривает с собаками в другой комнате, где они располагаются на диване, чтобы поспать, перед тем как отправятся в собачью кровать, а затем и в нашу. Есть что-то комфортное, мирное в том, чтобы слышать, как она все выключает, убирает и готовиться к ночи. В другом мире, милосердном мире, это будет не первый раз и не последний. Все эти ночи будут повторяться, и повторяться и она будет засыпать в моих объятиях со всей моей темнотой, демонами и уродством, в безопасности хранимыми ее сердцем. В идеальном мире, она удержит их там, далеко от меня, так чтобы она могла понять меня лучше, и я никогда не узнаю снова что такое боль.

Она охотно укроет мою правду внутри себя.

Я охотно позволю ей попытаться.

Но мир не идеален.

Я просто не знаю, в каком мире мы находимся сейчас.

Глава 21

КАЙЛА

– Ты уверен, что никто не собирается стягивать с тебя штаны? – спрашиваю я Лаклана, пока мы выбираемся и Рендж Ровера. Должна признать, я ужасно нервничаю по поводу того, что увижу, как он играет, хотя он не в курсе. На самом деле, я беспокоюсь о многих вещах, но об этом ему тоже не известно.

– Никаких обещаний, – говорит он, указывая подбородком на внушительный стадион перед нами. – Вот он. Дом Эдинбург Рагби.

Должна признаться, утром я была удивлена, когда он попросил меня посмотреть на его тренировку. После вчерашней ночи, ужина с его приёмной семьёй, и исповеди в машине, я ожидала, что он отстранится от меня, возведёт барьеры и увеличит дистанцию.

Но этого не случилось. Утром, несмотря на то, что утренний стояк не был чём-то необычным для последних семи дней что я в Эдинбурге, он был очень ненасытным и чрезвычайно ласковым. Но на этот раз все было как-то по-другому. Я чувствовала, что он хочет не только обладать моим телом, но и всем, что к нему прилагается. Манера, с которой его взгляд прожигал меня, был сродни величайшей жажде.

Совершенно очевидно, что я не жаловалась. После случившегося прошлым вечером, мне самой надо было почувствовать себя ближе к нему.

Я не могу лгать, то, что он сказал, напугало меня, и, в то время как я думала, что поняла его, по крайней мере, немного, все это пристрастие к метамфетамину и жизнь на улице просто убили меня. Все было намного, намного хуже, чем я могла себе представить, и с каждым искренним, неподдельным словом, выходившим из его рта, мое сердце разрывалось. Не удивительно, что он был настолько напряженным, таким разбитым, таким неверно понятым. Мужчина прошел весь ад вдоль и поперек, и, несмотря на то, что он, словно феникс из пепла, поднялся, чтобы стать человеком, которым стал, дым все еще липнет к нему. Я это чувствую.