Текст книги "Корабль костей и зубов (ЛП)"

Автор книги: Карина Халле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

ГЛАВА 26

Марен

Никогда прежде я не испытывала столь утонченной боли. Это единственный способ описать ее. В тот момент, когда клыки Рамзи пронзили мою шею и пустили кровь, это была невыносимая агония, которую я прочувствовала до самого костного мозга. И все же в ту секунду, когда он начал жадно пить, тело стало освобождать меня от этой муки.

Я начала возбуждаться.

И теперь он снова ласкает меня, его пальцы скользят по моему лону, пока я сижу в этой кадушке с мыльной водой. Я подаюсь бедрами навстречу его руке, пытаясь прижаться сильнее, желая, чтобы он вошел глубже, жестче, везде. Где-то на задворках сознания теплится мысль о том, что меня обескровливает существо, которое пьет кровь и убивает ради выживания, но все это уже не имеет никакого значения, когда верх берет плоть.

Я хочу разрядки. Я хочу, чтобы он овладел мной всеми возможными способами. Я хочу, чтобы его член жестко входил в меня, пока его клыки терзают мою шею, я хочу, чтобы он одновременно заполнял меня и забирал свое.

От этих мыслей, от его сильных длинных пальцев меня накрывает оргазма. Дикий стон срывается с моих губ, когда оргазм проносится по телу, стирая все остальное, пока он сливается с моей кожей сразу двумя способами. Вода переплескивается через край кадушки на пол, и я не в силах совладать со своим телом, не могу перестать извиваться, пока он одновременно отдает и забирает, отдает и забирает.

Мир все еще кружится, сердце бешено колотится, словно скаковая лошадь, и хотя его рука уже убрана, рот по-прежнему на моей шее. По мере того как ко мне возвращается ясность рассудка, я задаюсь вопросом, как долго он собирается пить мою кровь. Знает ли он, когда нужно остановиться? Судя по его учащенному горячему дыханию и глухим стонам, трудно понять, где грань между нормой и потерей контроля.

Он обещал, что не причинит мне вреда, но я никогда не доверяла мужчинам на слово.

– Рамзи, – пытаюсь выговорить я, силясь отстраниться от его укуса. – Рамзи, хватит.

Но он не останавливается. Кажется, он даже не слышит меня.

– Я сказала, хватит! – кричу я громче. Я дергаю шеей, но это вызывает лишь такую острую боль, что я срываюсь на крик, а перед глазами все темнеет.

– Прекрати! – воплю я, чувствуя, как паника подступает к горлу и душит меня. – Хватит!

Моя хищная сущность вырывается наружу. Я не могу пошевелить и пальцем – руки связаны и прижаты рубашкой к запястьям, – но во мне просыпается нечеловеческая сила, и я тяжело взвешиваю свое тело. С рыком я использую всю свою мощь, чтобы выбросить тело вверх и вырваться из кадушки.

Мне удается преодолеть лишь половину пути, но этого хватает, чтобы кадушка опрокинулась, вода хлынула на пол, а Рамзи потерял контакт с моей шеей.

Стоит мне рухнуть на пол и вывалиться из ванны, как я тут же перекатываюсь, готовая защищаться всеми доступными мне способами.

Но Рамзи остается за бодрящимся деревом кадушки, вцепляясь пальцами в дерево так, что на нем остаются вмятины. Он тяжело дышит, по подбородку струится кровь. Моя кровь. Его глаза потемнели, зрачки расширились и покраснели, словно полная багровая луна.

Он выглядит зловещим, чудовищным и прекрасным.

Боги мои, до чего же он прекрасен.

Он сглатывает, и красный цвет в его зрачках начинает блекнуть. Я смотрю, как его клыки прячутся, превращаясь в обычные зубы – точь-в-точь как мои собственные.

– Прости, – хрипло шепчет он. – Я не… я пытался не поддаться.

– Чему? – настороженно спрашиваю я, радуясь, что он все еще держится на расстоянии.

– Жажде крови, – отвечает он, вытирая рот и глядя на кровавое пятно на руке. – Когда мы кормимся, мы можем потерять контроль.

Я смотрю на него так, будто говоря: «Да неужели?»

– Должен признаться, с тобой это оказалось сложнее, чем обычно, – продолжает он. – Твоя кровь не похожа ни на одну из тех, что я пробовал раньше. Твоя кровь… потрясающа.

И хотя сама мысль о жажде крови вызывает у меня тревогу, мне почему-то приятно слышать, что мою кровь назвали потрясающей. Пожалуй, приму это за комплимент.

– Я никогда прежде не чувствовал себя таким сильным, – продолжает он, выходя из-за бочки. – Непобедимым. Неудержимым. Мне кажется, я мог бы разорвать этот корабль надвое, а затем вызвать водоворот, чтобы он поглотил остальное. Я не знаю, что ты со мной сделала, Марен.

Он идет ко мне – движения его по-прежнему грациозны, но напоминают лису перед прыжком: всё такое выверенное, контролируемое и смертоносное. Мой пульс снова учащается, и я делаю шаг назад, понимая, что отступать мне некуда.

– Я не знаю, что ты со мной сделала, – повторяет он, чуть покачивая головой, и в его взгляде читается благоговение. – Ты больше, чем ответ на мои молитвы. Ты – ответ на молитвы, о существовании которых я даже не подозревал. Ты – наваждение, сокровище, мощное проклятие само по себе, и я на сто процентов очарован тобой.

Он облизывает губы, чувствуя вкус моей крови, а затем одаривает меня лукавой улыбкой. – Никогда еще ты не была мне так желанна.

И в следующую секунду он оказывается рядом – сдвинувшись с места с нечеловеческой, смазанной скоростью. Я испускаю приглушенный крик, готовясь к драке, но он уже валит меня на пол. Я падаю на спину, пытаясь перевернуться и защитить шею, но он скользит вниз по моему животу, раздвигает мне ноги и зарывается лицом между бедер.

Я ахаю от неожиданного вторжения его языка, от того, как его рот охватывает меня, втягивая в губы, и напрягаюсь от страха, что он может укусить меня и там. Не то чтобы я была против чего-то жесткого, но мне не хочется, чтобы он снова потерял контроль.

Однако его клыки спрятаны, и он орудует исключительно влажным языком и мягкими губами, лаская и терзая меня.

Мои руки тянутся к его голове, пальцы зарываются в его длинные мягкие волосы, рубашка соскальзывает ему на спину, и меня вновь настигает оргазм – настолько стремительный, что это застает меня врасплох.

К тому моменту, как мои стоны наполняют комнату, а конечности начинают дрожать, и все тело судорожно сжимается изнутри, он срывает с себя рубашку и расстегивает клапан бриджей, и я успеваю заметить, как его великолепный толстый член оказывается у него в ладони, готовый обрушиться на меня.

Я жду, что он снова одарит меня своей надменной ухмылкой, той самой, которая говорит, что у меня большие неприятности и он собирается насладиться этим, но в его чертах проступает суровость. Его глаза темны и искрятся напряжением, губы приоткрыты, челюсти напряжены. Он выглядит так, будто может либо уложить меня в постель… либо убить.

Вместо этого он хватает меня за плечи и за талию и переворачивает на четвереньки. Непристойнейший и греховнейший поступок, не могу не подумать я.

Но в то же время мне это нравится.

Он действует грубо и с напором – большая теплая ладонь давит меж моих лопаток, пока он не прижимает меня к полу, бедра упираются в ягодицы, а пальцы запускаются в волосы, сгребая их в кулак.

Одна рука скользит по нежной плоти моих ягодиц, медленно очерчивая их изгибы.

ШЛЕП!

Я вздрагиваю от удара его ладони по моему заду, боль оказывается сладкой и мгновенной.

– Ты что, только что шлепнул меня? – пытаюсь произнести я сквозь цепь, чувствуя, как кожа горит.

Он лишь усмехается.

ШЛЕП!

И повторяет снова.

– Видела бы ты свой зад, дорогая, – говорит он. – Моя ладонь останется на нем еще несколько дней.

Затем я чувствую его ствол между бедер, он оттягивает мои волосы назад, а его кончик скользит там, где я все еще влажная от недавнего. Всхлип застревает в горле, все мое тело напрягается, и он осторожно входит в меня, его дыхание сбивается.

Моя спина выгибается, дыхание перехватывает. Взгляд расплывается, пока он загоняет член внутрь, а его грудь прижимается к моей спине.

Наконец я расслабляюсь достаточно, чтобы его член скользнул глубже, погружаясь в мою смазку.

– Вот умница, – шепчет он мне на ухо. – Твоя тугая киска так прекрасно принимает этот член.

Я чувствую, как мои щеки пылают, и не могу удержаться от ответного движения навстречу. Он целует меня в заднюю часть шеи, медленно погружаясь глубже, и я чувствую, как мы сливаемся воедино. Это интенсивное, почти не поддающееся описанию чувство. Здесь есть боль, но есть и наслаждение, и мне хочется утонуть в нем. Мне хочется быть поглощенной, но только им.

Его дыхание тяжело овевает мое ухо, и вскоре он ускоряет темп, вбиваясь в меня жесткими толчками бедер, а пространство наполняется звуком шлепающей кожи. Тяжесть его тела удерживает меня внизу, пока он трется о мои бедра, а руки тянут за волосы, создавая ощущение, что я зафиксирована ради него, ради его удовольствия.

Но дело вовсе не только в нем и его похоти. По мере того как он входит до упора, выбивая из меня воздух, он заводит руку вперед и находит меня там, где я влажная и припухшая.

– Этого ты хочешь? – спрашивает он хриплым, густым голосом. – Хочешь, чтобы мои пальцы ласкали тебя, пока тебя трахает мой большой член?

Я пытаюсь ответить, но меня слишком отвлекает наслаждение, и я способна лишь издать дикий звук.

Он прикасается ко мне и ласкает, теребя в том же мучительном ритме, что и раньше, вынуждая меня кончить. Я вдруг чувствую, как мои ноги немеют, бедра дрожат, когда меня перемалывает через край, а тело сжимается вокруг его члена, мышцы сокращаются и пульсируют, вознося меня на вершину наслаждения.

Это захватывает дух, электрический шторм выгибает мою спину, разводя ноги в стороны.

Когда он чувствует, как я сжимаюсь на нем, он вбивается в меня сильнее, дергая за волосы так, что моя спина выгибается дугой. Затем он грубо поднимает руку, ухватываясь за заднюю часть цепи, дергая за мою голову так, будто я проклятая лошадь с удилами во рту.

Я издаю рычание, подавая зад навстречу ему в знак протеста. Как он смеет унижать меня до положения животного?

Но его пальцы не останавливаются, как и его член, и прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, меня снова уносит прочь, мой оргазм оказывается дикой, мощной силой, заставляющей меня снова и снова выкрикивать его имя, пока я рассыпаюсь на осколки, словно стекло.

– Рамзи! – вскрикиваю я, простонав. – О боги. О чёрт.

Я слышу его хриплый стон у самого уха – смесь удовлетворения и напряжения, а затем он до упора вгоняет в меня член, прижимая яйца к моему заду, и его собственный оргазм взрывается волной жара. Он откидывает голову назад и испускает громовой стон, который сотрясает доски вокруг нас, а затем наконец выпускает цепь.

Моя голова падает вперед и повисает, сердце колотится так быстро и сильно, что я боюсь умереть от этого, а нос жадно ловит воздух сквозь зажатую во рту цепь.

– Марен, – произносит Рамзи у меня за спиной. – Моя Марен.

Он оставляет на моем позвоночнике мягкий, нежный поцелуй, а затем осыпает поцелуями мою спину, шепча мое имя:

– Марен, Марен, Марен.

Он берет меня за бедра, и я чувствую, как он выпрямляется, судорожно выдыхая.

– Раньше у меня не было зависимостей, – хрипло говорит он. – Но, кажется, ты станешь моей.

Он откашливается, а затем выскальзывает из меня, и все мое тело оседает на пол, словно его ствол был единственным, что удерживало меня на четвереньках.

– Я вернусь с твоей едой, – бросает он, и я слышу, как он поднимается, как шуршит одежда, а затем шаги направляются к двери, которая захлопывается за ним.

Но он не возвращается.

ГЛАВА 27

Марен

Я проснулась сегодня утром в ярости.

Прошлой ночью, оставшись лежать здесь – все еще связанная веревками и цепями, мокрая от ванны, – я ждала, что Рамзи вернется, принесет мне еду. Но он так и не появился.

Теперь, спустя несколько часов после восхода солнца, меня захлестнула волна смертоносной злобы. Мне пришлось справлять нужду в углу комнаты, что само по себе унизительно, а в животе так нещадно сосет от голода, что кажется, будто я умираю от истощения. Между ног все еще ноет после того, как он жестко трахнул меня прошлой ночью – наказание его членом было беспощадным к месту, которое и без того было воспалено и чувствительно.

Все те волны радости и блаженства, которые подарил мне этот мужчина, это мерзкое создание, стерлись из памяти. Словно ничего и не было. Вместо этого я снова ненавижу его и вынашиваю планы мести. Как он посмел со мной так поступить? Он забрал мою кровь без моего прямого согласия, затем осквернил мое тело сзади, держа меня связанной и дойдя до того, что обращался со мной как с лошадью на узде. Удивляюсь, как он не высек меня плетью, хотя, полагаю, он вполне справился рукой.

Я закрываю глаза при одной этой мысли – от резкой боли ладони, ударившей по моей плоти, от того, как всесторонне он овладел мной сразу после, словно был не в силах сдержаться, – и мои бедра сами собой сжимаются, чтобы унять внезапный прилив давления.

Прекрати, приказываю я себе. Сосредоточься и придумай, что делать дальше.

Но у меня нет времени на разработку плана, злость внутри просто клокочет и выплескивается через край, отчего мысли становятся тягучими и неповоротливыми.

И тут звякает замок, дверь открывается, и в комнату входит Рамзи.

В руках у него бутылка рома и тарелка с рыбой. Я игнорирую муки голода и смотрю исключительно на тарелку. Можно было бы разбить ее и вонзить осколок ему в сердце – возможно, это сработало бы.

– Я должен перед тобой извиниться, – говорит он, запирая за собой дверь. – Знаю, я обещал вернуться прошлой ночью и нарушил свое слово. После всего, что здесь произошло, я так сильно вымотался, растратил силы так, как никогда раньше, что, можешь верить или нет, просто уснул.

Он подходит ко мне и присаживается на корточки. Он ставит рядом ром и рыбу, затем берет меня за плечи и поднимает на ноги.

– Не трогай меня, – говорю я.

Он убирает руки, словно обжегшись, а затем смотрит на меня мрачным взглядом – глаза его стали совсем серыми, под цвет надгробного камня.

– Я дал тебе еще одно обещание. Сказал, что если ты будешь хорошей девочкой, то сможешь выместить на мне все до последнего. Что я позволю тебе причинить мне боль. Я здесь, чтобы сдержать это слово.

– Я не смогу причинить тебе серьезной боли, пока связана, – отзываюсь я, ощущая во рту привкус металла.

– Я знаю, – тихо отвечает он. Он заводит руку мне за голову и, к моему величайшему удивлению, отстегивает цепь, с тяжелым звоном бросая ее на пол.

Боль во рту вспыхивает с новой силой – глубокая, ноющая боль от того, что челюсти слишком долго были широко раскрыты, но я уже чувствую, как прорезаются мои зубы сирены. По жилам разливается сила.

Неужели он и вправду такой глупец? – мелькает у меня в голове мысль, пока он перебирается к моим запястьям и ловко развязывает веревки, пока руки наконец не освобождаются и наружу не выходят когти. Они сгибаются, запястья затекли.

– Давай же, – говорит он, спокойно встречая мой взгляд. – Сделай со мной худшее. Я не буду сопротивляться.

Я с трудом сглатываю, мне тяжело соображать.

– Знаю, ты хочешь этого. Знаю, ты сдерживала это желание, ждала момента, когда сможешь выплеснуть его на меня. Я знаю, что твоя чудовищная сторона победит в этом случае, потому что по-другому просто быть не может. Я заслуживаю твоего гнева, Марен. Заслуживаю, как и все те люди, что пытались запереть тебя в клетку. Люди, которые ранили тебя, не замечали и игнорировали. Люди, пытавшиеся слепить из тебя то, чем ты не являешься. Люди, что использовали страх, чтобы управлять тобой. Возможно, ты не сможешь покарать их всех, возможно, ты уже уничтожила того, кто причинил тебе больше всего боли, но меня ты покалечить в силах. И я ведь тоже тебя обидел.

Ты меня не обижал, так и подмывает ответить ему из-за уязвленной гордости. Но правда в том, что он меня обидел. И даже больше: я злюсь на него. Злюсь за то, что он поставил меня перед выбором между страстью и ненавистью. Злюсь за то, что мне хочется ему довериться, что какое-то глубокое тепло внутри меня жаждет довериться ему, и в то же время я знаю, что не могу.

– Я больше не надену на тебя путы, – говорит он, – и отпущу тебя на свободу, если ты пообещаешь обрушить на меня всю свою ярость.

Его что, тоже возбуждает боль?

Но неважно, что я думаю, потому что я чувствую, как во мне поднимается гнев – вода в котле закипает.

– Вспомни свою сестру, – шепчет он.

Он убил твою сестру.

Это становится спусковым крючком.

Белая слепящая ярость лишает меня рассудка.

Крик, вырывающийся из моих легких, принадлежит раненому зверю. Он сотрясает воздух, разбивает стекло в иллюминаторе, и я бросаюсь на него с выпущенными когтями.

Я целюсь ему в лицо, крича. В это его прекрасное, красивое лицо. Я оставляю на нем полосы своими когтями, рассекая бровь, глаз, отхватывая кончик носа. Перебираюсь на другую сторону, проделывая то же самое. Я мычу, плачу и кромсаю его на куски снова и снова, пока он не начинает выглядеть хуже Седжа. Его лицо повисает лоскутами, его больше невозможно узнать. Он превращается лишь в кости, мышцы и окровавленную кожу.

И я чувствую, как меня что-то охватывает. Я думала, это будет стыд – я должна стыдиться, должна быть в ужасе, но внутри меня все еще живет нечто темное, дерзкое и злое, чудовище, способное превзойти любых монстров.

Я делаю выпад с лязгающей пастью и вцепляюсь ему в горло – точь-в-точь как он вчера мне, око за око. Но если он просто пил мою кровь, я прокусываю его насквозь, вырывая кусок шеи, и на пол хлещет кровь.

С тебя хватит, стоп, всё кончено! – кричит мне голос изнутри. – Ты убьешь его!

Рамзи покачивается на ногах, превратившись в сплошное кровавое месиво, и я задаюсь вопросом: а не зашла ли я слишком далеко? Быть может, он вовсе не так неуязвим, как пытался меня уверить.

– Ты все еще злишься? – произносит он сквозь разодранные губы, и голос его звучит хрипло и нечеловечески. – Ты все еще полна ярости?

Я начинаю сдерживать наворачивающиеся слезы, чувствуя, как наружу выплескивается буря эмоций.

– Да, – отвечаю я, едва справляясь с дыханием. – Я все еще злюсь. Помоги мне боги, я не хочу быть такой злой.

Он, кажется, обдумывает это, хотя я уже даже не могу разглядеть его глаз – они превратились в сплошные окровавленные темные сгустки.

– Тогда мы попробуем снова, в другой день. А теперь извини.

Он неуверенно поворачивается и бредет к двери, выставив руки перед собой, словно совсем ничего не видит, словно я лишила его зрения.

– Я попрошу Седжа позаботиться о тебе, – бросает он, замирая у двери. – Пожалуйста, не делай с ним то, что сделала со мной. Я заслуживаю всего твоего гнева, Марен. Он – нет.

Он покидает комнату, запирая ее за собой – возможно, для того, чтобы помешать мне уничтожить всех остальных на корабле.

Я какое-то время смотрю на дверь, в ужасе от того, что осталась одна – одна с самой собой, с этим монстром, – и опускаю взгляд на свои дрожащие руки, на клочки его плоти под ногтями, гадая, что же я натворила.

Гадая, кем я стала.

Верным своему слову, Седж все-таки навестил меня. Он принес мне ведро, еще рыбы и очередную бутылку рома. Я не сказала ему ни слова, даже не смогла взглянуть на него. Как только он ушел, я взяла бутылку рома и вылила его себе на руки и в рот, пытаясь смыть плоть и кровь. Затем я взяла бутылку, которую принес Рамзи, и осушила ее до дна. Я пила до тех пор, пока не упилась вдрызг и не отключилась прямо на полу.

Сны были ко мне неблагосклонны, впрочем, на это у них и не было причин. Мне снились Эдония, Кракен и Ашера. Рамзи, Стерлинг и Эрик. Мне снилось, будто меня поймали скелеты-сирены и утащили на самое дно бездны. Мне снилось, как отец умирает от разбитого сердца, а мама сидит в заточении в аквариуме – точно так же, как моя сестра.

Я просыпаюсь с отвратительным самочувствием. Я подползаю к ведру в углу и блюю туда– ром выворачивает желудок наизнанку, – а вместе с ним накатывает и осознание того, что я сотворила с Рамзи.

Он сам этого хотел. Он хотел, чтобы я выплеснула на него свою ярость, он сам так и сказал.

И все же мне хочется только плакать. Стыд, охвативший меня, настолько силен. Мне хочется принять монстра внутри себя, хочется быть смертоносной и сильной, чтобы больше никто и никогда не смог меня обидеть.

Но я не хочу делать это, причиняя боль ему. Потому что, несмотря на все поступки, из-за которых я его ненавижу, несмотря на то, как его отношение ко мне колеблется от нежности до жесткости, раскачиваясь, подобно приливу, я боюсь, что начинаю к нему привязываться. Что когда он сказал, будто мы можем стать королем и королевой открытых морей, какая-то сокровенная часть меня наполнилась радостью. Ей хотелось именно этого. Быть с мужчиной, который видит во мне равную, а не ту, кого можно унижать или трепать.

Равны ли мы теперь? Рамзи никогда не проявлял ко мне насилия. Железное клеймо – это было сурово, но он сделал это ради моего же спасения. Он никогда не бил меня и не причинял боли намеренно – такой, которую я бы не хотела или не принимала.

А вот я – да. Я причинила ему боль, я растерзала его. И я сомневаюсь, что ему это понравилось. Кажется, безумие, которому я предалась, та ярость, что сожрала меня, словно зверь, принесли ему немало страданий.

И он просто позволил мне это сделать. Он сам этого хотел. Ему это не доставило удовольствия, все было ради меня – чтобы я наконец избавилась от сидящей внутри злости.

Только это не помогло. Я все еще зла, в моей душе по-прежнему зияет эта глубокая, гноящаяся яма ярости, а теперь к ней добавились стыд и страх. Страх оттого, что вдруг я разрушила что-то хрупкое между нами? Что если я одновременно изуродовала его лицо и испугала его самого? Что если та тонкая нить уважения, что, казалось, возникла между нами, разорвана в клочья так же, как и его плоть?

Что тогда будет?

Что произойдет дальше?

Я сплевываю на пол и вытираю рот краем рубашки, а затем подползаю к осколкам разбитого иллюминатора, подбирая зазубренный кусок стекла. Ветер свистит в разбитое окно, пока я кручу стеклышко в руках. Когда-то я думала, что это станет моим билетом на свободу, потому что я не могла жить со своими сожалениями. Теперь к этой куче добавляется еще одно.

В этот момент дверь открывается.

Я задерживаю дыхание, когда появляется Рамзи.

Прежде чем я успеваю толком разглядеть его, он стремительным рывком бросается ко мне, вырывает из моих рук осколок стекла и перехватывает меня за запястья, выворачивая ладони кверху.

Он смотрит на них сверху вниз, хмуря брови – возможно, опасаясь, что я навредила себе.

Но я смотрю только на него.

На его прекрасное, великолепное, милое лицо.

Оно снова в порядке. Оно покрыто тонкими красными линиями, кое-где слегка приподнятыми, но его лицо полностью затянулось и исцелилось. Его глаза прекрасны и чисты – как море в сумерках, и я не могу сдержать улыбку, что расцветает на моем лице.

– Что ты делала? – хрипло шепчет он, и его взгляд пригвождает меня к месту.

Я лишь качаю головой, а к горлу подступают слезы.

– Ты в порядке, – говорю я. – Твое лицо…

Он выдавливает натянутую улыбку.

– Я же говорил, что со мной все будет хорошо. Вопрос в том, в порядке ли ты?

Я высвобождаю одну руку из его хватки и прижимаю ее к его скуле, пальцы нежно скользят по ней, затем опускаются по впадине щек и проходят по крепкой челюсти, где щетина царапает мою кожу, до самого ямочки на подбородке. Его глаза закрываются, и он резко втягивает воздух от моего прикосновения.

Затем я веду пальцами дальше – к его губам, благословенным губам, которые так хорошо знают, как меня ублажить, – и он поворачивает голову набок, оставляя нежный поцелуй на моей ладони.

– Я в порядке, – тихо, но твердо говорит он, не сводя с меня глаз.

– Я причинила тебе боль, – обращаюсь я к нему, и он подносит мою другую руку к губам, целуя запястье, отчего в груди разливается трепет. – Я была монстром.

– Я знаю, – отвечает он. – Но ты мой монстр, Марен. Мое свирепое создание. Ты сделала то, для чего была рождена и о чем я тебя просил.

Я поднимаю брови.

– Тебе обязательно всегда все контролировать, да?

– Ага, – говорит он. – И мне нужно было, чтобы ты освободилась от оков, сдерживающих твоего внутреннего зверя.

Я качаю головой.

– Я не хочу этого. Я не хочу быть монстром, если это причиняет боль тебе.

Он с облегчением улыбается, задерживая взгляд на моих губах. – Должен признаться, это звучит утешительно, потому что я бы не хотел проходить через это снова. На своем веку я повидал немало боли, но эта заслужила главный приз.

– Прости, – морщусь я, ощущая щемящую боль в груди.

– Больше не извиняйся, дорогая, – говорит он, бережно сжимая мою руку. – Что сделано, то сделано.

– Это была ошибка, – сгораю я от стыда.

– Никаких ошибок. Есть лишь выборы, ведущие нас по иным путям. – Он откашливается. – Во всяком случае, теперь я знаю: ты все еще можешь меня ненавидеть, но на самом деле смерти моей не хочешь. И это, моя cearban, приносит огромное облегчение.

– Cearban? – переспросила я, пытаясь скопировать его шотландский акцент. – Ты уже употреблял это слово. Что оно значит?

– По-гэльски – акула, – поясняет он. – Точнее, гигантская акула.

Я хмурюсь.

– Гигантская акула? У них же даже зубов нет.

– Ага. – Он ухмыляется. – Зато у них очень большой рот.

Я смеюсь в ответ, а он тянется к моему ожерелью и задумчиво произносит:

– Я хотел спросить тебя об этом. Это от твоего друга-акулы? Нилла, кажется?

Я киваю, довольная тем, что он запомнил его имя.

– Единственное, что осталось у меня от того мира. Эдония позволила мне сохранить его нарочно. Наверное, чтобы пытать меня, но оно возвращает мне веру, когда кажется, что я ее теряю.

– Ты же понимаешь, что мы добьемся мести, верно? – спрашивает он, заглядывая мне в глаза. – Я тебе обещаю.

Я киваю.

– Только если ты продолжишь питаться моей кровью.

Он трет губы, и его брови недоверчиво хмурятся.

– Я больше никогда этого не сделаю, Марен.

– Потому что того, что ты уже забрал, тебе хватит надолго.

– Нет, – качает он головой. – Хоть это и было невероятно, сила, которую она мне дала, продержалась лишь до конца ночи. Я почти чувствую себя как прежде. И это очень обидно, ведь лишняя способность к исцелению мне бы не помешала. Я сейчас выгляжу довольно-таки паршиво. – Он указывает на свое лицо.

– Ты никогда не сможешь быть уродливым, – срываюсь я с места.

– Да уж, ты, наверное, все еще пьяна, – усмехается он, бросая взгляд на пустые бутылки.

– Покормись мной еще раз, – умоляю я, сама поражаясь слетевшим с губ словам.

Он откидывает голову назад, одаряя меня испытующим хмурым взглядом.

– Я же говорил. Больше я этого не сделаю. Это нечестно по отношению к тебе, да и я чуть не потерял контроль. Не знаю, что бы я сотворил, если бы ты погибла из-за моей собственной недисциплинированности.

– Мне все равно. Я могу защитить себя от тебя, ты же знаешь. Я справлюсь. Если я действительно нужна тебе для мести…

– Нашей мести.

– Нашей мести, так сделай это. Используй меня. Позволь мне хоть как-то помочь.

Он проводит языком по зубам.

– Дай мне подумать.

– Если я даю согласие и способна это вынести…

С его губ срывается вздох, он проводит рукой по лицу, слегка морщась, когда касается свежих ран.

– У нас с отцом были непростые отношения – впрочем, как у всех парней с их отцами, – но в одном мы сходились во мнениях: мы никогда не брали кровь, если в этом не было нужды. Он научил меня этому принципу, и я строго его придерживался. Те же принципы он привил команде «Ночного ветра» еще до того, как они стали моей командой.

Это меня удивляет.

– Твой отец был капитаном «Ночного ветра»?

– Ага, – отвечает он. – Недолго, но изначально корабль принадлежал ему, а уже потом мне. Мой отец родился в Италии в семье моряка, Альберто Баттисты, а позже уехал из дома и стал капером в Шотландии, где встретил мою маму. Я рос на корабле вместе с Тейном и мамой. Избороздили всё, что только можно вообразить. На море для нас было безопаснее всего. В Шотландии толком не понимали, кто мы такие. Отец начал называть нас Братством еще до того, как мы узнали, что помимо нашей семьи существуют и другие, подобные нам.

Я пытаюсь представить Рамзи и Тейна мальчишками, бегающими по палубе так же, как Генри и Лукас, и невольно улыбаюсь.

– И как он стал пиратом?

Он грустно улыбается.

– Когда ты и так живешь на отшибе общества, сделать шаг к тому, чтобы поступать во благо себе и своей семье, совсем не сложно. Как только он узнал, что с кораблей можно брать сокровища, он ввязался в это без колебаний. Особенно с английских судов, понимаешь? Англия как раз вводила в действие Айонские статуты, требуя отправить меня и Тейна в протестантские школы на юге. Он воспринимал это как месть королю, который его предал, и больше никогда не оглядывался назад.

– Захватывающее детство, – задумчиво произношу я.

– Ты права. Каждый день был приключением. Но ты родилась принцессой под водой, так что, полагаю, твое детство тоже не было скучным.

Я пожала плечами. Мне хотелось узнать больше о его прошлом.

– Значит, у него был «Ночной ветер».

– Нет, – произносит он, и в его речи пробивается более густой акцент, когда он говорит о родине. – Сначала у него было другое судно, но «Ночной ветер» стал первым галеоном, который он захватил у Азорских островов. После этого он превратился в наш главный дом.

– Как погибли твои отец и мать? – спрашиваю я, хотя и понимаю, что эта тема может быть болезненной.

Он откашливается и отводит взгляд.

– Моя мать была человеком. Ну, ты понимаешь. Ее забрала старость. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, насколько до обидного коротким был ее век. Никакой настоящей старости там не было. Познав бессмертие, все, что короче него, – сущий позор.

– А твой отец?

Теперь его лицо темнеет, серый оттенок становится твердым, как сталь.

– Мой отец был казнен капитаном военного флота, который подался в охотники на пиратов. Капитан Эд Смит. После этого капитаном корабля стал я.

Я моргаю.

– Погоди, как его поймали? За что его убили?

Его взгляд резко сужается.

– Капитан Смит сделал своей главной целью охоту на пиратов, но особенно – на моего отца. Он затаил злобу на всю мою семью. Не все из нас, кто живет за счет крови, придерживаются одних и тех же правил.

– Он был из Братства, как и вы?

– Только на словах. Да, такое же создание, как я, хотя сомневаюсь, что его команда об этом знает. Он до сих пор шляется на свободе и вынашивает свои планы. Но теперь у меня те же планы на его счет. Эдония – не единственная, кому я хочу отомстить, дорогая. В этой жизни я нажил немало врагов, и Эд Смит – один из худших. Проблема лишь в том, что когда мы оба охотимся друг за другом, выстроить точный план атаки довольно трудно. Но если я встречу его, поверь моему слову, я убью его и заставлю страдать до самого последнего вздоха.

Судя по жестокости в его глазах, я в этом не сомневалась.