Текст книги "Современная чехословацкая повесть. 70-е годы"

Автор книги: Карел Шторкан

Соавторы: Мирослав Рафай,Ян Беньо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

И она подбоченилась.

– А ты не вмешивайся, дуй к своему грузовику.

– Эй, пан начальник, давайте на пари – все будет хорошо!

– С чего это мне спорить?

– А спорим!

– На что? – уступил я.

Она смотрела на меня темными глазами, будто успокаивала. Это я понял. Глаза у нее большие, с темно-синей радужкой, нос в пыли, пыль на щеках, на ресницах…

– Если я выиграю – вы будете милым, добрым и вежливым и перестанете орать на людей. Идет?

– Ты еще и дразнишься! – вспыхнул я. – Какое же это пари?

– Что ж, можете отказаться.

– Нет. С какой стати? Только одно условие: чтоб мне к вам не ездить, а все тем не менее было бы в порядке.

– Ладно. Идет!

Разбивал нас Бальцар. А я, сам того не замечая, почему-то покраснел. Илона вложила в мою ладонь свою белую руку с тонкими пальцами, и эти пальцы, сжавшись в кулачок, так и замерли в моей ладони. При этом она пристально смотрела мне в глаза – еще и в тот момент, когда Бальцар, разбив наши руки, скрепил пари, в котором я так много проиграл.

Трехтонка была уже полностью нагружена. Я сел в кабину, и Бальцар подвез меня к конечной остановке. Пришел красный троллейбус, молчаливый и безразличный. Всю дорогу на лице Бальцара читалось недоверие. Еще вначале, открывая мне дверцу, он сверлил меня хмурым взглядом и, едва я вышел, ринулся прочь, словно участвовал в международной гонке трехтонок, груженных дорожной грязью.

После этой встречи Илона стала какая-то нервная, словно сама не своя. Но я ничего не замечал, она мне нравилась, и все.

В механическом цехе, куда я добрался через час, группа механиков уже с часу дня резалась в карты, хотя в нарядах у них была отмечена работа до половины третьего. Я порвал эти бумажонки и велел им заполнить новые, распорядившись, чтоб бухгалтерша вычла с них за неотработанное время. Механики потаращились на меня, поворчали, потом, однако, разошлись по мастерским.

Я сел на самом припеке, солнце жгло мне темя и проникало в самый мозг. Низкие панельные строения с плоскими просмоленными крышами и жестяными трубами зимнего отопления – в них у нас помещались мастерские – выглядели довольно обшарпанно. Справа, на берегу реки, за широкими воротами, лежали на еловых подпорках снеговые струги. Сверкала оранжевая краска. У самых ворот уже добрых полчаса бесцельно попыхивал тягач. Никто не садился в его кабину, никто оттуда не вылезал. Я велел разыскать водителя. Тот явился с заспанными глазами.

– Ты что, ходишь на работу отсыпаться?

– А я разве спал?

– Вид у тебя, будто ты три ночи глаз не смыкал.

– Столько и не смыкал.

– Значит, высыпайся дома! – гаркнул я и потребовал ключи.

Запер кабину, ключи отдал привратнику.

– Завтра перед сменой заставьте его дыхнуть в трубочку. Не забудьте! И только после этого отдадите ему ключи. А ты марш отсюда! – обернулся я к водителю. – Да зайди в контору, пусть удержат с тебя за сегодняшнюю смену. Будь любезен. Сделай это ради меня, детка.

Он похлопал глазами, но все-таки поплелся к деревянному бараку. Высокий шест, с которого опускалась к земле тонкая медная проволока антенны, закачался – по крайней мере мне так почудилось, – когда водитель, войдя в барак, со всей силы грохнул дверью.

Шли дни. Мы начали разрабатывать план зимних работ, что всякий раз занимало у меня добрый месяц. Напрыгался я с этим планом, наездился – дальше некуда. И вот после всех согласований и обсуждений я наконец-то смог в октябре доложить Смолину, что у нас все в порядке, пускай приходит зима, если ей угодно, и испытывает нас.

Наш мир – мой и моих сослуживцев – готовился к самой интенсивной деятельности. Не страшны нам были ни морозы, ни метели. И вот небо затянули тучи. Я не предугадывал, мне и во сне не снилось, какая надвигается зима, какие беды принесет она с собой. Я никогда не полагался на случай. Все учебные тревоги, которые я назначал, подтверждали, что мы выйдем на битву с зимой своевременно и во всеоружии.

У меня не было оснований сомневаться в людях, однако нельзя было и слишком им доверяться. Я жил в постоянной настороженности. И незаметно для себя дошел до такого состояния, когда видишь уже только то, что непосредственно у тебя под носом, но не дальше. Я знал, что мы любой ценой должны поддерживать главные магистрали, затем, в порядке очередности, дороги второй и третьей категории, и еще – что надо навести порядок и с людьми.

Ничто не могло расстроить меня сильнее, чем если б кто-нибудь сказал, будто все наши усилия – я говорю чисто предположительно, – будто весь наш труд не имеет смысла и великой цели. Господи! Пусть мне не говорят, что можно жить, не думая о хороших дорогах, связывающих людей друг с другом. В сущности, я довольно поздно осознал, что эти артерии, и вены, и капилляры – вещь важная для общества, в котором я живу, и означают для меня все. Под словом «все» я подразумеваю ни больше ни меньше как огромный мир, в котором дышу. Всех людей с их невозможными и непостижимыми ссорами, с их характерами и недостатком сообразительности, с их стремлением выколотить побольше денег или урвать любовь – пусть украдкой, пусть ненадолго! Человеческое достоинство явилось мне здесь, воплощенное в образе дорог без трещин и дыр в асфальте, без пыли, с четкими белыми разделительными линиями, нанесенными заграничной краской. Проносятся по этим дорогам бесчисленные автомобили, автобусы, везущие людей на работу и с работы, катят на велосипедах дети. Я по праву гордился, что маленькое предприятие, где я работаю уже несколько лет, в состоянии поддерживать восемьсот километров дорог – днем и ночью, летом и зимой. Люди, как и я сам, трудились и летом, не жалея сил, в тучах пыли, у них ломило поясницу и кровь приливала к голове в жару, а надо было посыпать дороги песком, выравнивать обочины, ремонтировать, покрывать дорожное полотно новым асфальтом.

Месяцев шесть назад явился ко мне Зденек Елен из Марковичек с женой. Они ждали в комнате Кветы, пока я закончу разговор с районом, и вошли, взволнованные и нерешительные. Вид у Еленовой был неважный.

Елен сел, пододвинул стул жене.

– С чем пришел, Елен?

– Давно собирались к вам, товарищ…

– Ну выкладывай, что у тебя там.

– Да вот Вера…

– В чем дело? – Я посмотрел на женщину, и по ее лицу прочитал: неладно с ней. – Что с вами, пани?

– Мы с ней третий год работаем на асфальте, – начал Елен. – И ей нехорошо. Голова у нее кружится. Расскажи, как было в последний раз, – подбодрил он жену, но той было не до рассказа.

Я и без слов видел – надо что-то делать.

– Продолжай, Елен. Не тяни.

В дверях появился Смолин, взглянул на посетителей – они сидели к нему спиной – и тихонько щелкнул пальцами в знак того, что я ему нужен.

– Давай, Елен. Время – деньги.

– Все у нее из рук валится. Не можем мы работать при асфальте, в этой вони и жаре, ради того только, чтобы получать к зарплате каждый день по литру молока.

– Продолжай.

– Ходила она к врачу.

Еленова подняла усталые глаза. Да, глаза у нее были измученные.

– Она здорово переутомилась. Как придем домой – ложится. За детьми я ухаживаю. Двое у нас, дочка и сын.

– Сколько вам лет? – спросил я, не знаю зачем.

– Двадцать пять, пан начальник, – голос у нее дрожал.

– Хорошо, что пришли ко мне. Что я могу для вас сделать?

– Не знаю…

– Что сказал врач?

Женщина ответила тихим, болезненным голосом.

– Что мне надо переменить работу, пан начальник.

– Переведите ее на другую работу. Хотя бы на склад. Ей будет хорошо в сухом и чистом складе…

Елен был уверен, что жене становится дурно от запаха расплавленного асфальта, который тонкими струйками льют из цистерн на выровненную подушку старых дорог.

На складе в Марковичках работала толстая кладовщица, перевести ее было некуда. Короче, ничего не получалось. Кладовщица только в будущем году собиралась уйти на другое место – зарплата ей была мала; Еленова согласится и на маленькую, только бы работать там, где чисто и нет вони…

Разговор наш был недолгим, я пометил у себя необходимые данные и попросил принести справку от врача. Теперь-то я знаю, проверять было незачем, они говорили правду. Эта правда так и кричала с болезненного лица Еленовой. Когда они ушли, Смолин вызвал меня к себе и начал показывать фотографии новейших дорожных машин, выпускаемых на Западе, – огромные катерпиллеры, из которых каждый заменял четыре тяжелых бульдозера, и автоматические бетономешалки на колесах – они мешали бетон, одновременно заливая им подготовленное полотно дороги. Такой автомат за смену покрывает бетоном четыреста метров шестирядного шоссе.

Наше предприятие не рассчитано на то, чтобы строить дороги, мы всего лишь скромные ремонтники, наше дело чинить и поддерживать их, латать, чтобы по ним могли ходить машины. Такие гиганты нужны для крупных дорожных строительств. Я сразу понял, что наш директор вбил себе в голову, поддавшись соблазну, достать всю эту заграничную роскошь, хотя, конечно же, она нам ни к чему. Битый час Смолин с упоением толковал мне об этом.

– Прекрасно, – сказал я в ответ на его вопрос, что я об этом думаю, – мы можем отлично использовать их на складе у реки, рядом со снеговыми стругами. Выйдут великолепные снимки, на фоне ольх и верб, ведь для цветной фотографии нужен красивый фон.

Расставшись со Смолином, я прошел мимо Сильвы, она тюкала пальчиками по клавишам машинки – сегодня ногти у не были серебряные, – сухое и теплое помещение благоухало импортными сигаретами – целые две пачки лежали на краю обширного письменного стола, заваленного бумагами.

Я постучал по этому столу.

– Золотко, не научишь, как курить такую роскошь?

Она плавно, легко подняла глаза, опушенные густыми ресницами, и, мягко улыбнувшись, собиралась ответить.

Но я повернулся и вышел. В коридоре меня поджидала Квета, поманила рукой. Дала на подпись бумаги, в том числе несколько ведомостей, и сказала:

– Звонила Карабиношова.

– Илона? Когда?

– С минуту назад.

– Попросили бы подождать у телефона.

– Не могла я: вы так долго сидели у директора.

– Что ей было нужно?

– Говорит, вы с ней заключили пари и будто вы проиграли.

– Не может быть.

– Да. И она требует выигрыш.

– А я и не знаю, что проиграл! По крайней мере никто мне не говорил, что я как-то нарушил наше условие.

– У них на участке была Еленова, плакала. Сказала, что вы ей не поверили. Ей ужасно плохо.

Я задумался над этим известием. Зазвонил телефон. Меня вызывали на трассу.

– Кветинька, как только поступит медицинское заключение из поликлиники, дайте мне знать. Будьте так добры. Еленову нужно перевести на другую работу… Надо подыскать для нее что-нибудь.

Но никакой справки так и не поступило. Никто ничего не сообщал. Два месяца спустя я узнал, что Еленова в больнице, потом ее увезли на облучение. У нее оказалось белокровие, и будто бы ничто не могло ее спасти. Все это я узнал позже, когда наступил конец.

На похоронах я спросил убитого горем Елена, почему мне не прислали заключение врача, может быть, я что-нибудь сообразил бы. Он ответил: незачем. Я им не поверил, когда они ко мне приходили, когда жена его была больна, но еще жива…

Наши главные дороги прорезают холмы и предгорья, ныряют меж высоких откосов, тянутся по лесам и полям. Я езжу по ним, тщательно слежу, чтоб они были ровными и прочными, чтоб все было в безупречном состоянии. Директор несколько раз звонил мне, поздравлял с успехами, которых день ото дня становилось все больше. Явился ревизор из вышестоящей инстанции, покопался в бумагах, сначала высказал мнение, что наш годовой план занижен. Только когда я вывалил перед ним кучу документов и отчетов за прошлый год, он поверил и удалился ни с чем.

И на ежегодном профсоюзном собрании все было как надо. Премии, награды. Среди награжденных были Илона и шофер Войта Бальцар, который ревниво следил за каждым ее движением. Смолин и Прошекова, сияя, поздравляли моих людей, выстроившихся в ряд, вручали им конверты с премией, портфели и книги. Помню, после собрания, на вечере, Анка Пстругова обмолвилась, что я очень уж придирчив. Мне пришлось здорово сдерживаться, чтобы не взорваться.

– Ничего не могу с собой поделать, Анка, – ответил я. – Меня уже не переделаешь, да и вас ведь тоже не отучишь валяться на травке вместо того, чтоб чистить кюветы. Потому что друг друга вы не выдадите, а я не могу быть одновременно всюду.

– Вот-вот! – воскликнула Анка. – Ну почему вы всех подозреваете? Почему, леший вас возьми, думаете, что все вас обманывают?

Жена моя на вечер не пошла. Я приглашал ее, но она отлично понимала, что мне ее присутствие безразлично. А ведь могли бы побыть вместе после долгого отчуждения, даже потанцевать…

Оркестр играл замечательно. Уже сам состав его сулил массу удовольствия: две гитары, скрипка и гармоника. Поздно вечером Достал бухал бутылкой по столу, изображая этим неистовым, громким стуком маленький джазовый барабан – так он заявлял. Об этом инструменте у него было свое весьма туманное представление.

В разгар веселья Смолин встал и произнес тост, стараясь втолковать нам, что отличной работе тружеников в оранжевых жилетах может помешать разве что землетрясение, за которое, понятно, отвечать не нам. Он молол что-то в этом роде, путаясь в словах, и сиял пьяненькой благостностью. Сбившись окончательно и вспотев, он сел. Вытянул еще пару коктейлей.

– В форме ты весьма представителен, директор, – сказал я ему.

Смолинова обняла мужа, чмокнула в губы. Они, пошатываясь, пошли танцевать. Тут у меня потемнело в глазах, точно перед снеговой бурей, и я вышел на воздух.

Ноябрьская ночь, свежая, холодная, искрилась бесчисленными звездами. Из темноты ко мне приблизилась женская фигура, тонкие белые руки, слабо пахнущие сиренью, обвились вокруг моей шеи.

Я узнал ее и тоже обнял. Мы долго молчали, стоя под огромным каштаном в конце ресторанного сада. Долгая ночь и далекие отсветы настраивали на определенный лад.

– Я люблю тебя, – сказала она и поцеловала меня.

Я погрузил пальцы в ее густые волосы.

– Не трогай меня. Прошу тебя, не трогай. Я сама.

– Что случилось, Илона?

– Сегодня мне необходимо быть с тобой, хотя я этого не хотела. Решила так: не хочу тебя знать.

– Илона!

– Молчи, не говори ничего. Не воображай, будто я без тебя жить не могу. Еще как могу. Не думай. Просто захотелось узнать, какой вкус у губ товарища начальника, которого никто здесь не любит.

– Зачем ты так громко?

– Даже собственная жена. И сын над тобой смеется. И ты уже ничего не можешь поделать, и никого с тобой не останется, кроме Илоны.

– Тогда и ты не оставайся.

– Но я хочу тебя видеть. Твои нахмуренные брови и строгое лицо, хочу заглянуть под эту маску, потому что там ты совсем другой.

– Ничего ты не понимаешь, Илона.

– Ошибаешься.

В темноте она всматривалась в мое лицо, в мои глаза, а я не сводил взгляда с нее. Илона очень хороша собой – только теперь она чуточку перебрала.

– Дай мне сигарету. Выкурим вдвоем одну.

Покурив, она далеко отбросила окурок.

Переливалась роса в траве, отражая далекие огни. Каштаны роняли листья. То один, то другой лист срывался, с шорохом опускался на нас или ложился в траву. Из ресторана доносилась музыка. Приглушенно бухала Досталова бутылка, словно под ногами у нас пробивали туннель.

Илона вдруг прижалась ко мне, крепко, страстно, положила руку мне на грудь.

– Совсем ты один, глупенький, – прошептала, потерлась щекой о мою щеку и вздохнула. – Нет, здорово мы напились! – Она встряхнулась, стала серьезной, нервно засмеялась. – Кажется, я уже очень долго тут стою. Пойду к ним, а то замерзну.

– Забавно, – проговорил я. – Ужасно забавно.

Она отшатнулась.

– Ох и пекло же с тобой! – пробормотала, застегивая блузку. – Как по-твоему, почему я к тебе вышла? Думаешь, Войта не знает, где я? Ты все время был один, да так и останешься…

– Не перевелись самаритяне, – выговорил я чужим голосом и сунул руки в карманы. – Ступай туда и больше не обращай на меня внимания. Будь так добра.

– Как хочешь.

Она отвернулась. Пошла к двери.

– Погоди! – крикнул я, но Илона не оглянулась, открыла дверь – из ресторана выплеснулся веселый гомон, смех, музыка – и исчезла.

А в небе мерцали звезды, холодный ветер прошелестел в верхушках каштанов. С листьев скатились капли росы, шлепнулись наземь.

Медленно, как только мог, поплелся к двери и я. Когда Илона ушла, я на миг опешил, не понимая, что это она вдруг, а потом стал надеяться, что она скоро забудет и позвонит или подойдет, когда я приеду к ним на участок.

В душе-то я уже справился с горечью. Одиночество – неплохая штука, если только оно не затягивается. Оно целительно, если не прибегать к нему слишком часто. Иначе оно может стать пагубным.

Забавно. Я провел рукой по лбу, словно желая стереть все мысли и жить только настоящей минутой. На лбу выступил пот – холодный.

В окно я разглядел Илону – она оживленно болтала с Анкой Пструговой. Вокруг них увивались Достал с Бальцаром. Бальцар принес непочатую бутылку коньяку и, пошатываясь, стал разливать по низеньким рюмкам. Порядочные порции налил.

Я торопливо вошел, раздвигая толпу, миновал обаятельную супругу директора, схватил со стола первую попавшуюся пустую рюмку и подставил Бальцару: нальет мне или нет?

– Привет, – сказал он, причем вытаращился на меня так, что чуть глаза из орбит не выпали.

Мне было ужасно стыдно, но я готов был ломать комедию, только бы остаться с ними.

Снова забренчала музыка. Рука у Бальцара дрогнула, он облил мне рукав и полу пиджака, часть коньяку выплеснулась на стол, струйка потекла Илоне на чулок.

Я ухмыльнулся, подождал еще немного. Бальцар ухватил у меня на затылке прядь волос и больно дернул. А я ждал – что дальше. Я уже со всем примирился. И не потому, что выпил.

Я перебирал в уме все, что касалось отношений между мной и ними, между ними и моим ничтожеством. Душой и сердцем я стремился к этим людям в оранжевых жилетах и теперь ждал, чтоб они налили мне глоток спиртного.

– Да держи ты ровно! – нахмурился Бальцар и похлопал меня по затылку.

В мозгу моем разом спало давление, сильнее забилось сердце – Бальцар одним движением поднял занавес, скрывавший сцену, на которой столь многое происходило. Коньяк тонкой струйкой лился в рюмку, Илона с Анкой, озабоченные, не обиделся ли я, следили, когда я скажу «хватит».

– Выдержал, – произнес Достал и отправился на поиски пустой бутылки, чтоб с ее помощью изображать джазовый барабан.

– Я тебе налил, подлец ты этакий, – процедил Бальцар, – но помни! Сядешь зимой ко мне в машину – врежусь с тобой в самый глубокий сугроб, чтоб тебе там подохнуть. Пей!

– Спасибо за откровенность, Войта, – сказал я.

Мне стало хорошо – отличное самочувствие! Я оглядел зал и встретил взгляд Смолина. Тот подтолкнул свою долговязую жену, и оба взяли рюмки – выпить со мной.

Я поднял свою до того стремительно, что плеснул на паркет. Люди за соседними столиками оглядывались на меня, словно я разыгрывал бог весть какую комедию. Они никогда не видели меня таким и теперь поглядывали с недоверием. Водитель, которого я недавно отправил восвояси за то, что он спал на работе, ухмылялся и толкал локтями дружков – они считались у нас самыми отъявленными лодырями, однако требовали величайшего к себе уважения. И эти веселились, забавлялись на мой счет.

Илона смотрела на меня с отчаянием. Я не понимал ее взгляда, все еще не догадываясь, в каком я ложном положении; и я не знал, что выражение горечи на моем лице скорее отталкивает людей.

– Пей же, Зборжил! – крикнули от стола шоферов, кто-то засмеялся.

Илона взглядом просила меня уйти, не мучить ее, что ли, а я не понимал, чего она хочет. Пол подо мной закачался, пошел кружить. Рюмку я осушил залпом – брызнули горячие слезы.

– Что же ты со мной не чокнулся, приятель? – прохрипел Бальцар. – Давай еще!

Я подставил рюмку, он налил. Мы чокнулись.

– Ох, и подлец же ты, – пробормотал он.

Досталу он налил в пустую бутылку. Мы чокнулись втроем.

Глаза Илоны успокоились. Она встала и тоже чокнулась с нами.

– Понял ты, о чем я? – бормотал Бальцар. – Понял ведь?

– Что-то голова трещит, – заявила Илона, поставила рюмку на стол, взяла сумочку и направилась за пальто.

Подошел Смолин – в одной руке сигарета, другая рука в кармане. Выдохнул дым в лицо мне.

– Илона домой собралась, – сказал он, глядя ей вслед. – Может, проводишь?

– Там видно будет.

– А ты расшевелился, Йозеф. Это хорошо. Я уж думал, не вернешься, когда ты недавно исчез вместе с ней.

– Мой стиль. Являться и исчезать в нужный момент.

– Ты будто малость не в себе? Оглянись, как людям весело! Правда, здорово? Вот таким я всегда представлял себе наш коллектив. За одним столом, в одном зале. Вместе работать, вместе отдыхать.

Я сохранял хладнокровие.

– Что ж ты жену не привел? Из-за Илоны?

– Ага, – сказал я. – Именно из-за нее. И только ради нее валяю дурака с Бальцаром, терплю визги Пструговой и брань шоферюг. Как раз. Нет, Оскар, я пришел сюда по другой причине.

– Ладно. Все идет как надо. А то нет? Глянь-ка!

Люди веселились, музыка играла. Не скажу, чтоб наши ребята были оригинальны. Распевали под оркестр, обнимались, угощали дорожных мастеров…

Я поискал глазами Павличека. Его не было.

– Где же твоя тень? – спросил я.

Смолин засмеялся.

– Тень? Хорошо сказано! За женой побежал. Сейчас придет.

В этот момент и открылась дверь: Павличек с женой, модной тридцатилетней женщиной в длинной юбке, в девически-розовой кофточке. Здороваясь с окружающими, супруги пробирались к столику Смолина.

– А что, Илона бегает за тобой? Впрочем, какое мне дело, приятель…

Не договорив, он неуклюже отошел. Бальцар похлопал меня по плечу.

– Спокойной ночи. Мне пора. Илона-то ушла. Счастливо.

– Тебе тоже.

Все сидели, один я стоял, озирая зал, сизый от сигаретного дыма.

Павличек льнул к жене, она гладила его по щечке надушенной лапкой. Вроде проверяет, хорошо ли муженек выбрит.

Смолин хохотал, весело, шумно, от души. У него был сильный голос с широким диапазоном, почти как у Карузо. Он рассказывал соленые анекдоты, мастера подсели к нему, хохоча во все горло. Смолинова хихикала в скомканный платочек, украдкой поглядывая на мужчин.

– Да сядьте вы, чего стоите? – сказала мне Анка Пстругова; она курила, и рукой, в которой держала сигарету, показала мне на свободный стул. – Хотите, налью?

Я кивнул.

– До дна!

Я выпил до дна, и по телу разлилось расслабляющее тепло.

– Еще одну!

Я заколебался.

– До дна! – повелительно сказала Анка. – А то вид у вас, как у святоши на молитве. Где, черт возьми, вы растеряли настроение? Неужели все всегда должны помнить, что вы какой-то там начальник? Пейте!

Она и себе налила, пригубила. Я выпил и эту рюмку и развалился на стуле.

– Вот и правильно, – удовлетворенно заметила Анка, гася сигарету. – Пошли, попрыгаем!

Она потянула меня за руку и повела танцевать.

– Идем же! – подбодряла она меня мягкой, едва заметной улыбкой.

Мы закружились. Голова моя описала внутри себя круг и понеслась куда-то. Я чувствовал, что сильно опьянел.

– Вот и правильно, – доносился до меня довольный голос Анки. – Из вас еще может выйти толк…

Домой я явился в субботу утром. Уже рассветало.

Сын был дома. Жена встала, открыла мне. Я и сам бы открыл, но она оставила ключ в замке – проконтролировать, когда я вернусь.

– Дорожник! – бросила она мне вместо приветствия и презрительно скривила губы в страдальческой усмешке.

Я выспался, встал и, хотя день был выходной, забежал пообедать в «Приятные встречи», а потом отправился на работу. Рявкнул привратнику, чтоб дал мне ключи. Я предполагал, что сегодня может дежурить Карабиношова. В такую пору кое-где уже выпадает снег, и очень может быть, что нынче как раз ее дежурство.

Из диспетчерской, где сегодня нес службу наш юрист, я позвонил на участок. Ответил мужской голос, я попросил его переключить телефон на гараж, и трубку взяла Илона, вскрикнула удивленно:

– Вы?!

– Нет, это правда ты?! – У меня сильно забилось сердце. – Что ты там делаешь?

– Дежурю, чтоб его, – ответила она. – Потому и ушла вчера пораньше.

– Значит, не из-за меня?

– Нет. Не из-за тебя.

– Правда?

– Правда.

– Нет, неужели ты?

– Я самая. Пощупай.

– Придумала! А у меня и сейчас еще в голове шумит.

– Не надо было столько пить.

– Откуда ты знаешь? – задохнулся я.

– А здесь все всё знают.

– Все-все?

– Абсолютно.

Я поерзал на стуле – в диспетчерскую вернулся выходивший было юрист, покашлял. Если у нас все всё знают, значит, и он кашляет не без значения.

– А это хорошо? – спросил я.

– И да, и нет. Но, думаю, скорее хорошо.

– Ну до свиданья.

– У тебя там кто-то есть, что ли?

– Ага.

– А то я уж испугалась, что ты опять стал как раньше.

Я мысленно видел Илону, с ее сияющими черными глазами. Как хорошо, что я пошел на работу.

– До свидания, – повторил я.

Она попрощалась и положила трубку.

Старик юрист, прилежно заполнявший дневник зимних работ, лукаво улыбнулся мне.

– А где у вас второй дежурный и машина с шофером?

– Второй дежурный у меня Павличек… вернее, я у Павличека.

– Где он?

– Поехал, как он выразился, проветриться на лоно природы. По метеосводке – низкое давление, местами метель. Он и выехал в Брод, потом собирался в Марковички. Хочет объехать побольше участков.

Мне это не понравилось. Ведь Павличек понятия не имел, что я приду сегодня. Не верил я ему. Помолчал. Потом сказал:

– Ладно. Счастливого дежурства. Я буду у себя. Если что, звоните. А Павличек не просил вас в случае чего звонить ему куда-нибудь?

Юрист смущенно улыбнулся и не ответил.

– Так просил или нет?

– Нет.

– Ладно. Верю. Господи, что бы мы были за люди, если б не верили друг другу!

Больше я ничего не сказал. Но я не верил ни одному его слову. Надо бы выяснить, где Павличек и что он делает. Но я поднялся, простился с юристом, аккуратно закрыл за собой дверь и пошел домой. Может, юрист говорит правду. Может, иной раз спокойнее – верить.

Однако я не так-то легко успокаиваюсь. И я все-таки выяснил, где был и что делал Павличек в тот день.

5

Пурга выла, как волки в ночи. Выла протяжно, грозно, отчаянно, заглушая биение человеческих сердец. Ее никто не будил. Она сама поднялась и завалила землю.

Разразилась она в понедельник вечером. Ее извержение длилось уже шестой час без передышки, и сила его не шла на убыль. Такая сила, не только незримая, но и непредсказуемая, в состоянии заткнуть рот перепуганной земле, и та сворачивается в клубок, как кошка, и молчит. Дома, прилепившиеся к матери-земле, выглядят беззащитными – да они и беззащитны. Стоят, ждут, когда с них сорвет крышу.

Дороги замело. Снег сровнял тротуары с мостовыми и все падает, ложится слой за слоем. Ветер, рассекаемый придорожными столбами, образует завихрения, наметает все новый и новый снег, сугробы растут, вспухают, выползают на середину проезжей части, ледяными языками пересекают узкую полосу дороги. Легкие, нежные снежинки, соткавшие паутину в облаках, тянут свои нити к земле – силки из тончайших, как силоновые, нитей. За полчаса дорога исчезает. На городских улицах относительно спокойно. Вихри свистят над домами, беспорядочно наваливая снег сверху.

Борясь с ветром, я дошел до гастронома и встал на углу. Откуда бы ни ехал Павличек, здесь он не мог меня не заметить. Если, конечно, умудрился завести нашу старушку. Если мотор не прогревали днем, то можно провозиться целый час.

Сильно раскачиваются на провисших проводах уличные фонари, их свет потускнел за завесой снегопада. Белые хлопья вьются вокруг них неутомимыми бабочками.

Скрипят высокие акации, гнутся под ветром. Даже сквозь вой бури отчетливо слышен их стон. Он смешивается с дыханием небес.

А небо будто валится на меня. Я отлепился от стены, вышел на проезжую часть, уже засыпанную выше щиколотки. Глухой гул где-то там вверху заставил меня поднять глаза. Небо страшно. Оно мертвенного цвета. Где-то там над Крковским проспектом просвечивает в вышине бледная луна. Равнодушно взирает на съежившуюся землю, на ничтожных людишек, мечущихся по улицам в предчувствии опасности.

Меня охватило нетерпение. Буран разразился внезапно. Мои люди спали. Постороннему человеку пришлось будить их, напоминать об их обязанностях.

Уже в пятый раз шутила с нами шутки погода, заваливая землю так, что и не разгребешь. Четыре раза мы справлялись с бедствием. Обычно ветер стихал, пробушевав часов двенадцать. Только раз он доставил нам особые неприятности, продолжаясь целые сутки. Главные магистрали мы расчищали за шесть часов, только с боковыми дорогами к отдаленным деревням возились и по два дня. Потом наступал покой, глубокий мир, дорожники как завороженные смотрели в небо, проклиная каждую снежинку, еще слетавшую сверху. Моя ненависть к снежной красе смягчалась тем, что я признавал за людьми право жить и зимой, и это заставляло меня подавлять жгучее отвращение к сугробам.

Впереди мелькнул свет фар, сквозь вой бурана донесся близкий уже, захлебывающийся рокот мотора. Машина подъехала, хлопнула дверца. Я влез внутрь.

Ветер напирал на машину, давил на нее, стараясь перевернуть. Усаживаясь на переднее сиденье, я скорчился – шапку сбросило в низеньком проеме дверцы – и поджал под себя ноги. Меня обдало теплом от мотора. Подмигивала лампочка спидометра. Потом я привольно откинулся и перевел дух.

– С добрым утром! – непринужденно встретил меня Павличек, широко улыбаясь.

Я ждал, что́ он еще скажет. Он опоздал по меньшей мере на сто восемьдесят минут, ему было не к спеху, он отлично вздремнул на дежурстве, чтоб потом, не дай бог, не заснуть где-нибудь в пути, за рулем.

– Если б оно было добрым, Павличек! Если б!

– Здорово метет.

– Н-да. Это тебе не солнышко, мой золотой. Что это ты так скоро приехал?

– Мотор не сразу схватился, долго перхал…

– Ты тоже заперхаешь, коли тебя схватит, мой мальчик! – Меня трясло от злости. – Мы могли бы быть уже в Броде! Вполне могли бы быть там и давно бы, как заводные, каждые четверть часа утюжили стругами дорогу в Рудную, пока туда не проедут все рабочие…

– Говорят, в Канчьих горах жуткая пурга.

Не знаю, почему мне так хотелось припереть его к стенке, ведь именно сейчас мне вовсе ни к чему было ругаться с людьми. Но что-то во мне засело, я должен был сказать ему, какой он подонок, если заснул, отлично зная, какую сообщили метеосводку. Павличек заюлил, как тогда, после профсоюзного собрания, когда он якобы объехал на служебной машине все мыслимые пункты земного шара, а в частности нашего района, и все это – за сутки! Всюду он был, все он видел, а, между прочим, нигде ничего не отмечено, хотя наездил целых триста километров! К бабе шлялся, да не к одной! Я очень тщательно подготовил головомойку, которую учинил ему неделей позже, собрав материалы и как следует все проверив.

Он явился тогда ко мне раздраженный и злой. Услышав, что ему придется оплатить из своего кармана эти триста километров, шофера и бензин, он зашипел, что подаст на меня в суд. Запугать рассчитывал – но тут я показал зубы, пригрозил, что, если к завтрашнему дню он не заплатит сполна, его жена узнает обо всем. И что я вышвырну его за разбазаривание казенного имущества, в клочья разнесу, пусть только вякнет и не сделает того, что я приказал.