Текст книги "Тыквенное семечко"

Автор книги: Инесса Шипилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

– Переверните девушкой наружу! – прокричал главный технолог типографии, пытаясь сохранить занятую под картиной позицию, и с неприязнью поглядывая на огромный глаз на картине. – Разве не понятно, что эта поверхность гидрофобней!

Картину общими усилиями перевернули, и Лерр отжала мех зверька и повесила его на шпагат, что был прикреплен к торцам картины, словно на бельевую веревку.

– Учитывая уровень влажности, вряд ли он скоро высохнет, – серьезно заявил технолог, снимая с себя мокрый вязаный свитер, который своим весом вдавливал его в пол.

– А я уже никуда не тороплюсь, – ответила, стуча зубами Лерр, поглядев на клубящуюся пробку в дверях.

Цитрус без парика и в облипшей накидке, которая подчеркивала каждый изгиб его тела, почувствовал себя голым. Лишь одно обстоятельство его утешало – в этой суматохе на него никто не обращал внимания. Он выкрикнул в пространство весь перечень слов, который ему мама в детстве строго-настрого запретила произносить, сдернул со стола скатерть и накинул ее на себя, словно драгоценного соболя. Огромным прыжком, словно вспугнутая лань, Цитрус подскочил к окну и стал лихорадочно дергать его за ручки. Затем, остервенев от бесполезных усилий, он проорал во всю мочь: 'Окошко!!! и стал энергично махать руками, дабы привлечь подмогу. Со стороны его взмахи скорее напоминали конвульсии, но, увидев, что в помещении, оказывается, есть запасной выход в виде окна, к нему ринулась добрая часть гостей. Вскоре окно распахнулось, и Цитрус первый вылетел из него, как пробка из бутылки.

Пожар уже был потушен, но система не унималась и выдавала новые порции воды, словно решила истребить все зачатки того, что может гореть не только в типографии, но и далеко за ее пределами. На полу воды было по щиколотку, и многие, поскальзываясь, шлепались в нее, поднимая вверх холодные брызги. 'Ласковые струи' атаковали собравшихся, проявляя удивительную добросовестность и завидную настойчивость. Казалось, они бушевали во всех направлениях сразу, вынуждая присутствующих проявлять чудеса изобретательности и смекалки.

– Вот это, я понимаю, вечер, – хохотал Зак, сидя под столом и наблюдая, как мечутся мокрые зрители, из обуви которых при беге били фонтаны воды.

Наконец замирающее шипение оповестило тех, кто не успел убежать, что вода в системе закончилась, и облегченные вздохи, которые раздались повсюду, возможно, в общей сложности могли бы поднять небольшой тайфун.

В банкетном зале, отражая софиты, мерцало мелкое озеро. В нем плавали бумажные салфетки, рекламные буклеты, чей-то помятый веер и соломенная шляпка. Яблоки весело подпрыгивали на волнах, которые создавались при передвижении.

Вскоре все были уже на открытом воздухе, неоднократно порадовавшись, что день был теплый.

– Нет, ну как вам это нравится! Наша примадонна разорвала с типографией контракт! – простонал Флан, подойдя к Мимозе и Фабиусу, что стояли у самого выхода.

Фабиус в десятый раз выкручивал свой пиджак, вывернув его при этом почему-то наизнанку. А Мимоза так и не нашла вторую босоножку и мастерила из небольшой картонной коробки ей замену, привязав по бокам шпагат от упаковки книг. Они обернулись к Флану, да так и застыли с раскрытыми ртами.

Флан уже успел переодеться в своем кабинете. На нем было два халата, один надет обычно, а другой подвязан за рукава вокруг поясницы. Из-под халатов торчали голые ноги, обернутые суконными агитационными лентами – Флан очень боялся ревматизма. На правой ноге даже можно было разобрать слово 'досрочно'.

– Вы представляете, что эта Зулила мне заявила? – возмущенно возопил он. – Что я специально все это устроил, так как мне хотелось посмотреть на мою драгоценную систему в действии! Ну как вам это нравится? А я тоже хорош! Не нужно было ей про нее рассказывать. Но мне так хотелось с кем-то поделиться радостью! Вот так презентация получилась, сначала строки были пылающие, потом – водоплавающие. Что же теперь делать, ума не приложу! – Он вопросительно уставился на Мимозу, у которой потекла тушь, придав ее лицу выражение вселенской скорби.

– А что тут думать, вон, новое поколение подрастает, – кивнул Фабиус в сторону кикиморки с ребятами.

Флан увидел своего сына и обрадовано замахал руками.

– Зак, быстро домой! Переоденься сам и срочно принеси мне одежду! Мне только ревматизма не хватало.

Тот шутливо козырнул и побежал в сторону дома.

В этот момент к банкетному залу подъехал 'Зеленый дилижанс' за очередными пассажирами. Шишел увидел жестикулирующего Флана в экстравагантном наряде и обомлел.

– Видала, Марфутка, до чего иностранные нравы доводят? Сначала бабы в штанах, тепереча, мужики в юбчонках! И это председатель схода! – он зацокал языком, укоризненно качая головой.

Флан тем временем, найдя сочувствие в лице Фабиуса и Мимозы, слегка приободрился.

– Одно утешает, – с энтузиазмом провозгласил он. – С такой системой противопожарной безопасности нашей типографии пожара бояться не стоит!

– И не только типографии, но и всему лесу, – уточнил Фабиус, напяливая мокрый пиджак.

– И не только пожара, но и великой засухи, а также банкротства. Ты всегда сможешь открыть в банкетном зале водный аттракцион. Главное, воду не забыть подогреть, – добавила Мимоза, вытирая щеки платком.

Флан довольно хмыкнул и выставил вперед ногу со словом 'досрочно'.

* * *

– Я даже ничего не хочу слышать про этого Цитруса! – Лерр сидела на корточках перед огромным холстом и складывала в коробку масляные краски. – Даже предположить не могла, что он настолько ограничен. Это же надо видеть на огромной палитре жизненного бытия только три краски! Я думала, что когда он увидит свой портрет, то поймет, сколько он потерял. Ты только посмотри, какая прелесть, он просто ничего не понимает в импрессионизме! – Лерр кивнула Роффи в сторону холста и отшвырнула ногой коробку в сторону.

Роффи посмотрела на портрет, выполненный уверенными широкими мазками. В своей основе Лерр была, бесспорно, импрессионистом, но иногда в эту основу попеременно врывались подобно тайфуну сюрреализм и абстракционизм и начинали ожесточенную борьбу за ее творческое начало. Следы этой борьбы четко просматривались на портрете ландшафтного дизайнера. Цитрус узнавался сразу, хотя был разбит темными линиями на множество автономных частей, которые похоже, жили сами по себе.

В правом верхнем углу полотна парило нежно-бирюзовое лицо, покрытое извилистыми трещинами, словно земля, замученная засухой. Маленькие глазки-буравчики смотрели пронзительно и с претензией. Сразу под могучим подбородком неожиданно начинался живот, которому не было конца и края. Видимо, именно по этой причине сбоку был отхвачен его приличный кусок, а на освободившемся месте переливалась всеми цветами радуги согнутая нога с атласной ленточкой, по которой ползла сонная лиловая гусеница.

– Может быть, ему не понравилось, что ты его распилила, – предположила Роффи, разглядывая фрагмент щеки, на котором блестели крупные капли то ли пота, то ли утренней росы. – А это что за сырость? – спросила она Лерр, разглядывая прозрачные сверкающие шарики.

– Слезы. Он часто плачет по ночам, прямо как грудной ребенок, которому молока недостает. Я поначалу просыпалась, думала, трубу прорвало, а потом привыкла, – Лерр шумно выдохнула и закатила глаза. – Господи, что за мужики пошли! Устроить такую истерику из-за портрета, который смело можно повесить в музей современного искусства! Видела бы ты, что там за мазня висит – Шишел и то нарисует лучше. Пусть скажет спасибо, что просто распилила, могла бы еще и раскидать фрагменты по полотну, как это любит делать Де Пуп. Видела его новую работу – портрет сборщицы трав. Там только две руки, которые не сразу заметишь, и один огромный глаз с покрасневшим веком.

– Что и говорить, тяжелый труд, – рассмеялась Роффи, поглядывая на портрет с пестрыми частями иностранца. – Значит, собрал вещи и ушел? Интересно, куда…

– Я даже догадываюсь куда. К певичке этой, которая тоже видит только три цвета, – Лерр устало опустилась в кресло и забарабанила пальцами по подлокотнику. – Сказал, что в этом лесу живут дикие варвары, и он не может больше работать в такой нервной обстановке. Завелись какие-то вредители, мешающие воплощению его творческих идей. Я сострила, что плохому танцору башмаки мешают. Он прямо весь взвился и заорал, что танцор он отменный, а я вот – никудышная, и мне следовало бы поучиться этому искусству у Ле Щины. Потом собрал чемодан и ушел в сторону ореха: видимо, чтобы пуститься в пляс с этой особой или основать с ней клуб любителей трех цветов. Роффи, скажи, что все это мне снится, – Лерр повернула голову к сестре и неожиданно громко расплакалась.

Роффи обняла сестру за плечи и погладила ее по голове.

– Все образуется, Лерр, вот увидишь…

Лерр резко вскочила с кресла и поспешно вытерла слезы.

– Не надо меня жалеть, терпеть этого не могу! Вот пойду и устрою им потрясающий скандал! – С этими словами она выскочила из комнаты, оставив Роффи в полной растерянности.

Лерр почти добежала до озера, как внезапно грянул гром, и дождь хлынул сплошной стеной. Она пустилась бежать еще быстрее, мокрые ветки били ее по лицу, а у поворота к оврагу торчащий сук распорол подол ее юбки. Ярость заклокотала в ней с удвоенной силой и, увидев перед собой раскидистый грецкий орех, она до боли сжала кулаки. Лерр представила, что сейчас толстый Цитрус лежит, небось, на мягком диване, с чашкой горячего чая в руках и разглагольствует о тонкостях южного искусства.

– Эй, а ну, открывайте! – она забарабанила в дверь и медная цифра два повернулась на гвозде на сорок пять градусов. – Сейчас же откройте, я знаю, что вы дома! – орала она так, что, возможно, ее слышно было в окрестностях ее родной ольхи. Негодование Лерр било через край: она сдернула с себя шляпку, поля которой от воды загнулись вниз, и с силой зашвырнула ее в сторону. Шляпка тяжело полетела на соседнее дерево и застряла в его сучьях вверх дном. В ней, булькая, тут же стала набираться дождевая вода. Дверь резко распахнулась, и она увидела перед собой Фуна, точно такого же, как на аляповатых плакатах.

– Ты, должно быть, подружка того толстяка? – мрачно спросил он, пристально ее разглядывая.

– Бывшая подружка… – в ее голосе прошли модуляции хищного зверя.

– Заходи, а то погодка не располагает к беседам под открытым небом, – сказал он и посторонился, пропуская ее внутрь.

Лерр резко зашла и остановилась у лестницы, размышляя, где может быть этот чертов дизайнер.

– Цитрус! Выходи, поговорить надо! – взревела Лерр, вознамерившись для начала разрушить идиллию этих плебеев акустически.

С нее ручьями стекала дождевая вода и скоро на пол, на модную плитку с пальмовыми ветвями, натекла огромная лужа.

– Зря стараетесь, они уехали сегодня днем, – сказал Фун, поигрывая бицепсами.

– Как уехали? Куда? – растерянно пролепетала Лерр и округлила глаза. Она почувствовала, как ощущение неловкости опускается ей на плечи, будто накладные волосы Цитруса.

– В его мандариновый сад, – Фун взял дротик и метнул его, попав в самый центр круглой доски.

Лерр вспомнила огромное географическое пончо Цитруса и подумала, с каким наслаждением она бы бросила сейчас дротик в то место, где располагался мандарин маэстро.

– Насовсем? – Лерр почувствовала, что ее колотит от дрожи, и плотнее закуталась в мокрый плащ.

Фун лишь пожал плечами.

– Я думаю, вам надо переодеться, – сказал он и снял с нее плащ.

Через пятнадцать минут Лерр сидела на мягком диване в халате Ле Щины, с чашкой горячего чая в руках и разглагольствовала о тонкостях южного искусства.

Фун почти не перебивал ее, он, видно, был не любитель поболтать, отметила Лерр про себя.

– Послушай, Лерр, – сказал он, когда она умолкла, чтобы отхлебнуть чай. – Мы с Дуком остались не в самом лучшем положении. У нас через месяц выступление на празднике, а потом гастрольный тур. Сама понимаешь, без солистки это проблематично. Я сейчас принесу гитару, а ты мне напой что-нибудь…

– Я? – Лерр чуть не поперхнулась чаем. – Ни за что!

– Почему? Судя по крику, твой голос захватывает широкий диапазон, Ле Щина о таком мечтала только. А потом, это будет самая лучшая месть, куда лучше, чем кулаками махать… – он выжидающе посмотрел на нее, склонив голову.

Лерр поставила чашку на пол и подумала о том, что этот стервец Фун опять попал в самое яблочко.

– Тащи сюда свою гитару, – сказала она и взбила рукой влажные волосы.

Лерр обмакнула в сахарницу дольку лимона и медленно стала ее жевать. Она уже представила, какое будет лицо у Фуна, когда она запоет оперную партию. Выступать в какой-то группе она считала ниже своего достоинства. Но что только не сделаешь, чтобы насолить сопернице…

* * *

Настроение с самого утра было у кикиморки уксусно-кислым. Ей весь день предстояло заниматься весьма неприятным делом: проводить ревизию в аптеке. Фабиус пошел в 'Старую ель', чтобы принести им завтрак – впереди было много подсчетов и не хотелось тратить время на готовку. Тюса протерла влажной тряпкой прилавок и сняла с верхней полки пузырек с малиновым сиропом.

– До чего же ты у меня привередливая – так в старых девах останешься, – кикиморка укоризненно покачала головой, глядя на Малинесс де Пузырино. – Ну чем тебе не понравился вчерашний жених? У него титул, между прочим, есть – баллон, – она развернулась в сторону огромной банки с горной водой.

Но Малинесс де Пузырино даже не повела бровью, которую ей вчера перед сватовством нарисовала Тюса.

– Баллон – это то же самое, что барон, просто в тех местах, откуда он родом, букву 'Р' не выговаривают, – назидательно сказала пузырьку кикиморка и склонила голову, прислушиваясь к тому, что ей ответит Малинесс.

Но та хранила гордое молчание и смотрела куда-то вбок.

– Вот допрыгаешься у меня! Возьму и выпью тебя с чаем, – погрозила она пузырьку пальцем и поставила на прилавок рядом с собою.

Тут колокольчик на двери звякнул, и в аптеку вошел не кто иной, как… младший брат Тюсы.

– Ты как здесь оказался? – спросила обескураженная кикиморка.

Тот пригладил лохматый чуб и стал стрелять глазами по сторонам.

– Я не один, – он показал ей пальцем в окно.

Тюса посмотрела в окно, и внутри нее все затрепетало. Рядом с аптекой стояли бабушка и мама с папой, целые и невредимые.

– Живые, – кикиморка взмахнула руками, опрокинув пузырек с сиропом на пол. Тот разлетелся на мелкие кусочки, превратившись в вязкую лужицу с осколками стекла. Тюса перепрыгнула через нее и побежала на улицу.

Она повисла на шее у отца, вдыхая знакомый запах его волос.

– Ну, ты выросла! Погоди, сейчас задушишь меня совсем, – ласково проворчал отец.

– Живые! – повторила Тюса во весь голос и стала танцевать, приседая и подпрыгивая.

– Вот-вот, что я вам говорила. Вбила себе в голову, что вы умерли и все тут, – бабушка поправила уголки платка и погрозила кикиморке пальцем. – Не верила мне, а они и вправду на заработках были.

– Значит, жить будем долго, – с улыбкой ответила ей мама и ласково обняла Тюсу.

Та разомлела от счастья, но вдруг с тревогой отпрянула.

– Это что ж, придется снова в кочку возвращаться? – она прижала руки к груди и с мольбой посмотрела на отца.

Отец загадочно улыбнулся и поправил воротник своей рубахи.

– Не придется. Мы переехали в холмик у горного ручья Бубенцы. Это рядом!

– Ну да?!! – завопила Тюса и ноги ее слегка подкосились под тяжестью двойного счастья. В ее воображении тут же развернулась солнечная перспектива относительно нормальной жизни, заполненной в равных пропорциях работой, отдыхом и личными делами. Тюса схватила отца за руки и, переполненная эмоциями, пустилась с ним в триумфальный пляс. Брат, который с самого своего рождения вечно воровал ее творческие идеи, последовал примеру кикиморки, увлекая в зажигательный танец маму.

В этот момент к аптеке подошел Фабиус, держа перед собой поднос с завтраками. Он недоуменно оглядел кикиморов, вытворявших неизвестно что у дверей его аптеки.

Брат Тюсы, обхватив маму за талию, сосредоточенно пытался танцевать вальс, в то время как она явно танцевала танго. Бабушка, приложив к глазам здоровенный носовой платок, рыдала в голос, покраснев до корней волос.

Тюса, явно вкладывая в безумный танец всю свою душу, мотала несчастного отца из стороны в сторону, бесконечно выкрикивая: 'Только бы это был не сон! От счастья она охрипла, в горле у нее что-то булькало, но, тем не менее она продолжала добросовестно выкрикивать эту фразу как заклинание. И отпрашиваться у аптекаря она начала именно с нее.

Все семейство направилось по тропинке в сторону Северных гор, оживленно жестикулируя и перебивая друг друга. Тюса отметила про себя, что впервые в жизни младший брат не раздражал ее совсем. Напротив, она чувствовала к нему огромную нежность.

Когда они подошли к новому дому – небольшому уютному холмику, расположенном в переплетенной чащобе кустов и всевозможной зелени, – солнце было высоко над верхушками деревьев. Горный ручей, извиваясь по камням, спускался вниз небольшим водопадом. Сотни крохотных брызг блестели на солнце, как драгоценные камни.

– Бриллианты, вот они, настоящие бриллианты, я их нашла! Где там этот балбес Зак, я его обещала позвать! – Тюса с братом залезли в ручей и стали брызгаться.

– Не зря его называют Бубенцы. Слышите, как капли звенят? – отец наклонил голову и прислушался к шуму падающей воды.

Все сразу замолчали и тоже прислушались. Тюса отчетливо услышала нежный звон, не похожий ни на что.

В этот самый момент Зеленыч подошел к книжному шкафу и открыл наугад толстую книгу.

– Там, где играют бубенцы,

Научатся летать птенцы…

Он почесал задумчиво бороду и посмотрел в окно, в сторону гор.

Глава 12. Восход солнца

Накануне, двадцатого марта, совершенно неожиданно выпал снег. Было это для Северо-западного леса в диковинку, когда такое было в последний раз, никто и припомнить не мог.

– Чтой-то в нашем лесу пошли сплошные беспорядки, – пожаловался Шишел своей старухе, орудуя большой деревянной лопатой около пня. – Сперва кикиморы в деревья полезли, потом тролли раскурочили пол-леса, опосля холмовики стали по лесу разгуливать, как у себя дома! Девки вырядились в мужские штаны и хулиганят похлеще парней, а кое-кто из мужчин юбчонки стал примерять! – леший сузил глаза и громко сплюнул, было видно, что последний пункт его расшатанная нервная система отказывалась принять категорически.

– Это все оттого, что некоторые, вместо того чтобы на своем пне сидеть, полезли в генералы да министры, – съязвила бабка, с раздражением откидывая снег от пня. – Вот в природе все вверх тормашками и перевернулось! Теперича у нас не праздник Большого Дерева, а Рождество! А на Рождество, глядишь, по грибочки да ягодки пойдем. Как говорила моя бабушка: всяк сверчок – знай свой шесток!

Она воткнула лопату в сугроб и поздоровалась с Роффи, которая прошла мимо них с ведром воды.

– И где ж это ты видала, старая, чтоб сверчки сидели на шестах, как почтовые голуби у Локусты? Это совсем не так говорят, погоди, дай вспомнить… всяк грибок – знай свой роток! Так старики наши говорили, дескать, одному надо опят, другому – лисичек…

– А третьему – мухоморов, – ехидно добавила бабка, подбоченившись.

– Чтой-то ты сегодня вредная, погода, должно быть, действует, – проворчал Шишел, воткнув свою лопату рядом.

– Говорю тебе, там не про грибы было, я пока из ума не выжила!

– А, вспомнил – всяк росток знай свой листок! Это про современную молодежь. Дескать, ежели ты береза, нечего из себя дуб корячить. А то, понимаешь ли, развелись в лесу петарды, не пройти, не проехать, – леший поморщился и задрал голову. – Я вот давеча сделал из министерства кормушку для перелетных птиц, такая красота стала! Можно теперь как раньше на пне сидеть.

Шишел с огорчением вспомнил номер 'Вечернего схода', где на четверть страницы была напечатана его фотография с обезумевшим лицом. Под фотографией крупные буквы извещали: 'Был Шишел, да весь вышел!

На дереве покачивалась металлическая табличка с загнутыми краями, доверху заполненная зерном. В ней сидел взъерошенный скворец, во взгляде которого Шишел прочел огромную благодарность к своей персоне.

– Нонче день пригожий будет. Видала, художница с полным ведром прошла. Стало быть, нам с Марфуткой на празднике подфартит! – Леший довольно крякнул и ткнул бабку в бок.

*** *** ***

Роффи открыла глаза и посмотрела на пыльную медную люстру с цветочками из белого стекла. Рядом на подушке спал Грелль, укрывшись одеялом с головой. Она вспомнила, как вчера они переносили ее вещи, увязая в глубоких сугробах. Один раз они остановились передохнуть, и Грелль с размаху упал спиной в снег, раскинув руки.

– Дай мне руку, – закричал он Роффи, сплюнув мокрый снег.

Он с удовлетворением посмотрел на четкий плюс, получившийся при его падении, и обнял Роффи.

– Признаюсь честно, Зеленый Горошек, сегодня вы мне помогли справиться с непосильной задачей, – прошептал он ей на ухо.

– Грелль, мы еще не перенесли мои вещи, а ты уже надо мной издеваешься! – Роффи вырвалась из его объятий и стряхнула с полей шляпы снег.

Грелль громко расхохотался, спугнув стаю ворон с ближайшего дерева.

Роффи вытянула вверх руку и посмотрела на маленькое золотое колечко с прозрачным камушком, который сверкнул, отразив утреннюю синь за окном. Вспомнив, что в доме нет ни капли воды, она резко встала и, скрипнув половицей, вышла из комнаты, подхватив в сенях пустое ведро.

Сегодня был ее любимый день – праздник Большого Дерева, и ей хотелось растянуть его как можно дольше. Возвращаясь, она шла, пританцовывая, с полным ведром, и еле сдерживалась, чтобы не заорать во всю мочь что-нибудь совершенно бессмысленное, что-то типа 'тра-ля-ля'.

Подойдя к ясеню, она в недоумении остановилась и резко поставила на снег ведро, выплеснув почти треть воды.

Вокруг ясеня, взявшись за руки, кружили крохотные лесные карлики. Они смешно топали малюсенькими ножками, резко вскидывая вверх сцепленные руки. Один из них, видимо, главный, что-то пронзительно крикнул, улыбнувшись сморщенным личиком, и хоровод завертелся так быстро, что Роффи, которая только собралась их пересчитать, тут же сбилась со счета. Над верхушками деревьев появилось сиреневое солнце и брызнуло лучами во все стороны. Карлики продолжали вертеться в хороводе; вскоре мелькающие шелковые цилиндры и остроконечные шапочки слились воедино, и Роффи увидела светящееся золотое кольцо вокруг ясеня. Оно пульсировало и переливалось искрящимся светом несколько секунд, превратив старый ясень в белый столб света, а потом растаяло в воздухе, оставив после себя лишь широкую проталину.

В этот момент над ее головой захлопал крыльями голубь и сел ей на руку.

Роффи сняла с его лапки письмо для Грелля.

– Я должен срочно быть во дворце, – сказал Грелль, пробежав глазами по белоснежному свитку. Он быстро вышел из комнаты, а Роффи огорченно подумала, что даже не успела ему сказать про карликов.

'Ничего, я нарисую такую картину', – подумала она, глядя в окно на Грелля, взбирающегося на коня.

*** *** ***

Зеленыч вынырнул из озера и внимательно посмотрел на восток. Сквозь заснеженные ветки просвечивало утреннее солнце, отражаясь мелкими искрами в льдинках снега.

– Восход сегодня необычный… – пробормотал водяной, поглаживая бороду.

Он открыл сапожную мастерскую, улыбнулся Дульсинее, которая сидела на голове Болтуция и сонно на него таращилась.

Зеленыч походил в задумчивости перед аквариумом, потом надел очки и наугад раскрыл толстую книгу.

Он молчаливо уставился в нее, подняв от удивления брови, потом шумно захлопнул книгу и поставил на полку.

– Ну и дела… – пробормотал он, вышагивая по мастерской, заложив за спину руки. – Когда часы пробьют одновременно…

В этот момент у двери в занавеске из сухих водорослей просунулась голова Фабиуса.

– Утро доброе, господин водяной, – смущенно проговорил он и вздрогнул, взглянув на себя в зеркало. – На долю секунды показалось, что я там не один, – сказал он, показав на свое отражение.

Он сел в кресло и стал озираться по сторонам, протирая стекла очков большим платком.

– Вот ведь дело какое. Я, собственно, заказ хочу сделать, на две пары туфель… праздничных, – поспешно добавил он и надел очки. – Готовы когда будут?

– Это смотря чего вы хотите, – ответил ему Зеленыч, роясь в тумбочке. Наконец водяной извлек две пары подписанных следов и бросил их на стол.

– Вот, ваши и госпожи Мимозы. Она совсем недавно делала заказ, думаю, перемерять не стоит.

– Как вы узнали? – удивленно воскликнул аптекарь.

– Узнал что? – посмотрел на него поверх очков Зеленыч.

– Узнали, что я буду делать заказ для нас двоих? – брови аптекаря взмыли вверх.

Водяной шумно выдохнул и, сняв очки, подошел к стеллажу.

– Предлагаю вам сделать черные лакированные. Материал не царапается, не тускнеет, не пропускает влагу, что очень важно при вашем ревматизме. А госпоже Буше рекомендую вот это, – он вынул снизу лист белой кожи с золотыми прожилками, сложенный вчетверо. – Это кожа полярной ящерицы. Ящерица сбрасывает кожу раз в сто семьдесят лет и тому, кто ее найдет, крупно повезло – обувь из нее приносит счастье и гармонию в брак, – водяной развернул кожу перед аптекарем.

Фабиус смотрел на Зеленыча округлившимися глазами. Вид у него был такой, словно он на солнечной поляне неспешно собирал целебные травы, а на него со всего маху налетел Шишел с Марфуткой.

– Откуда вы все знаете? – пролепетал Фабиус. – Мы же только вчера вечером все решили…

– Ну, как сказать, – водяной в задумчивости почесал бороду. – Вот вы все узнаете из газет, энциклопедий, разговоров, может быть. А у меня свои источники, – он подмигнул аптекарю и кивнул в сторону зеркала.

Фабиус повернул туда голову и увидел бюст Болтуция с жабой на голове. Дульсинея, почувствовав к своей персоне повышенное внимание, вся раздулась от важности и закатила глаза к потолку.

– Жаба! Значит, это правда, что про вас говорят? – аптекарь закрыл рот рукой и медленно встал, промокнув влажный лоб платком. – Цена не имеет значения, – прошелестел он и скрылся в занавесках.

Зеленыч бросил очки в решето и погрозил Дульсинее пальцем.

– Сколько раз тебе говорил, чтоб не строила умных рож! Вот, дождешься у меня! – он насыпал ей в блюдечко сухих комаров и пошел пить чай с забудь-травой.

*** *** ***

Вечером состоялось торжественное открытие лестницы на восточном обрыве. Оркестр холмовиков играл бравурную музыку, вокруг лестницы сверкали вспышками фотоаппараты. На нижних ступенях около красной шелковой ленточки стояли господин Протт и Флан Эйче, который временно исполнял обязанности главы леса.

Под лестницей стояла огромная толпа холмовиков, с благоговейным ужасом взирающих на лес. Когда оркестр смолк, Протт вышел вперед и приветственно поднял вверх руку.

– Друзья! Можно с уверенностью сказать: сегодняшний день войдет в историю Изельвиля как день, когда простая незамысловатая лестница соединила два таких разных мира. Нас веками учили настороженно относиться друг к другу, и мы часто разводили руками, услышав о непонятных обычаях соседей. Давайте оставим это все в прошлом. Сейчас мы с господином Фланом Эйче перережем эту ленточку, и вы в первый раз подниметесь в этот лес, о котором так много нам рассказывали наши предки. Я хочу, чтобы сегодня вы получили огромное удовольствие, почти такое же, как от моей клубники!

Холмовики громко засмеялись и захлопали в ладоши.

Флан тоже приветственно помахал рукой.

– Милые соседи! Наконец-то наши территории сольются воедино. Я уверяю вас, что те животрепещущие истории, которые вы слышали от своих родных, являются всего лишь частью местного народного эпоса. Вдохните полной грудью аромат нашего воздуха, расслабьтесь! Сегодня на празднике вы сможете увидеть их Величества Эмирамиль и Хидерика VII! Добро пожаловать в лес!

Под бурные аплодисменты Флан с Проттом разрезали ленточку и открыли бутылку виноградного вина.

– Весьма умно, господин директор! Королевская чета в качестве морковки! Редкий холмовик устоит перед таким искушением, – услышал Флан прямо у себя над ухом язвительный голос Хлопушки. – Скажите, а можно мне в нашей газете опубликовать статью с заголовком 'Лестница, которая разрушила ложь! , или нет, лучше 'Границы возможностей – они расширились!

Флан устало отмахнулся от нее и подошел ближе к оркестру, который заиграл в этот момент его любимую мелодию – 'Малютку Йокки'.

Протт, видя нерешительность холмовиков, взял свое семейство под руки и в такт веселой музыке стал подниматься вверх. Это смотрелось очень забавно, раздался смех, который снял всеобщее напряжение.

Ближе всех к ступеням стояла супружеская пара – Римми и Чимми, которые, почувствовав всеобщее внимание, зарделись алым цветом. Чтобы оказаться в первых рядах, они прибежали сюда ранним утром с пакетом бутербродов и ягодным компотом.

– Ну что, Римми, пошли! – Чимми схватила супруга за руку и приподняла край платья. Ее нога в полосатом чулке и зеленом башмаке повисла над каменной ступенькой, как над кипящей лавой.

Хлопушка ловко растянулась на земле и стала щелкать фотоаппаратом, меняя ракурсы. Затем она быстро подскочила к супружеской чете и достала из кармана бумажный блокнот.

– Скажите, что вы чувствуете? – спросила она у Чимми, которая, судорожно вцепившись в перила, поднималась на деревянных ногах вверх.

– Я чувствую себя знаменитостью, – бесхитростно ответила та, сдувая челку с глаз. – А вы напечатаете мой башмак в газете?

– Крупным планом! – отчеканила Хлопушка, быстро царапая карандашом. – Скажите честно, вы боитесь?

– Конечно, боюсь! Я еще никогда так высоко не поднималась, – пролепетала Чимми и побледнела, остановившись на ступеньке.

– Тогда не смотрите вниз и вперед, за господином Проттом! – протараторила Хлопушка и в несколько прыжков догнала того, без конца щелкая фотоаппаратом.

– Ничего себе! Мне бы такую прыть! – завистливо вздохнул Римми, смахнув рукавом струящийся пот. Когда ступеньки закончились, он в изнеможении рухнул на землю, мысленно напоминая себе не оглядываться назад.

Чимми примостилась рядышком с ним и вскрикнула, вытащив из-под себя шишку.

– А что это мы тут расселись? – услышала она у себя над ухом возмущенный голос Хлопушки. – Быстренько встаем, берем друг друга за руки и уходим по центральной тропе в закат! Вид со спины, будет достаточно умилительным! – Она подняла супружескую пару и потащила их волоком на тропу.

– Дорогой, про нас напечатают в газете! Правда, здорово? – щебетала Чимми. Она чувствовала, что если перестанет разговаривать, то ее стошнит.

– Надеюсь, это будет не некролог, – пробурчал Римми и посмотрел на хмурые сосны, темнеющие вдали.

*** *** ***

Грелль, Роффи и Регор бродили меж торговых рядов.