Текст книги "Мы - Николай Кровавый! [СИ]"

Автор книги: Игорь Аббакумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 46 страниц)

Удивляться этому не стоит Мы плодим учёных и инженеров. Причем талантливых ученых и инженеров. Но сразу возникает вопрос: а зачем они нам нужны? Ведь мы их не можем обеспечить работой! Кто является основным потребителем труда этих людей? Наукоемкие производства! Или хотя бы просто производство. С которым у нас дела обстоят плохо. Дали молодому балбесу образование, а что он с ним будет делать? Именно это я и объясняю брату своему брату Георгию, приехавшему ко мне в гости на Рождество:

– Заводы, лаборатории, конструкторские бюро… Их нет ещё. Значит нет работы для людей, которых мы зачем то учили годами. Генералы без армии, моряки без кораблей, солдаты без оружия… Прямо бери и создавай полки из одних офицеров! Георгий это отлично понимает:

«В России нет средних талантов, простых мастеров, а есть одинокие гении и миллионы никуда не годных людей. Гении ничего не могут сделать, потому что не имеют подмастерьев, а с миллионами ничего нельзя сделать, потому что у них нет мастеров. Первые бесполезны, потому что их слишком мало, вторые беспомощны, потому что их слишком много» – цитирует он явно не свои мысли.

– Кто это сказал? – спрашиваю я его.

– Василий Ключевский! Ники! Неужели не читал?

– Жорж! Я может быть и читал его, да только не запомнил.

Я не ною. Я принимаю нужные меры. Стараюсь исправить ту ненормальную ситуацию, когда русские люди вынуждены работать на чужого заграничного дядю. Вы ещё не поняли? Тогда объясняю.

Любое новое дело обязательно произрастает на почве старых достижений. Вот изобретет скоро Зворыкин свой телевизор. Вопрос: кто его будет производить? Ведь наладить производство телевизоров можно лишь там, где существует производство радиотехники. А с этим у нас что? А ничего! Мы можем сколько угодно гордиться нашим Поповым, но производить радиостанции первым начал Марконни. Почему? А что было в распоряжении Попова, кроме маленькой физической лаборатории? Где развитое производство электротехники, на базе которой возникло производство уже радиотехники? Нет его! Поэтому Доливо-Добровольский работает не у нас, а там, где это все есть: в Германии. А почему у нас нет развитого производства электротехники? Да потому что оно базируется на развитой металлургии и металлообработке. Последнее у нас есть, но в весьма отсталом виде. Что уж говорить, если провода мы вынуждены покупать за границей.

И вот в этих условиях, что делать талантливым людям, способным делать открытия и изобретения? У них два выхода: либо патентовать свои изобретения, либо эмигрировать туда, где есть условия для творческой работы. Что в лоб, что по лбу. В любом случае мы обогащаем не себя.

Вернемся к нашим высоким технологиям. Чтобы не терять зря людей, я ими озаботился. Пока что сборочное производство с поставкой комплектующих от заграничных фирм. Ну например, уже основано «Российское Акционерное Общество Оптического и Механического Производств». Если не поняли, то в моем мире это знаменитое ЛОМО. До ЛОМО моему детищу как до Пекина раком. На деле сейчас только произведен набор учащихся в ремесленное и техническое училища. Производственные цеха еще предстоит построить. А потом приступить к сборке на месте сложных оптико-механических систем. По всем расчетам получается, что на налаживание собственного полного цикла производства, у нас уйдет лет десять. Но если совсем ничего не делать, то так и будем зависеть от милости иностранцев.

И это только один пример. С Нового года начнут работу предусмотренные планом развития новые конструкторские бюро. Например КБ «Пульс». Это для наших отечественных Поповых и Марконни. Конструирование и создание современных средств связи. Это будет не просто контора, где люди работают за кульманами. Будет у «Пульса» и своя научно-исследовательская база, и свое опытное производство, и даже профильные учебные заведения.

Точно так же я подошел и к нуждам артиллеристов. Правда здесь ситуация была иной. Орудийное производство в России существовало чуть ли не с 15 века. Так что производственная база у нас была. Но господа! Где отечественные КБ? Последняя по времени артиллерийская система, принятая на вооружение – орудия Барановского. А теперь на конкурсы идут сплошные орудия Круппа, Шнейдера, Крезо, Виккерса… и прочей нечисти. А где свои разработки? Этот вопрос я и задал «вызванному на ковёр» начальнику ГАУ генерал-лейтенанту Барсову. Ответ о том, что наши отечественные инженеры не смогли освоить конструирование современных артиллерийских систем, меня не устроил. Александр Андреевич мне не врал, так оно и было. Отечественная конструкторская мысль была представлена одиночками. А что может одиночка в современных условиях? Подать идею да оформить ее в виде чертежа. А выдать полноценную рабочую документацию – это не к нему. Сумеет наверное, но потратит столько времени, что орудие успеет морально устареть ещё до готовности рабочей документации.

– Александр Андреевич! Зависеть от милости вероятного противника мы не можем. Поэтому не позднее первого декабря текущего года я жду от вас должным образом оформленные соображения относительно организации Центрального Артиллерийского Конструкторского Бюро и Военно-Механического Института, где будут готовиться инженерные кадры для оружейного производства.

Барсов взял под козырёк и в назначенный срок представил мне эти соображения. Ознакомившись с ними, я чуть ли не покрыл матом генерала. Причина этому была такая: в докладе тщательно расписывалось, почему приказание его императорского величества невозможно исполнить. Основное препятствие состояло в том, что набрать должное количество преподавателей и инженеров, имеющих опыт конструирования орудий неоткуда.

– А Артиллерийская Академия и Михайловское училище?

– Ваше величество! Имеющихся там преподавателей нельзя перемещать по службе.

– Почему вы так считаете?

И я услышал песню о том, каковы эти люди прекрасны, уникальны и незаменимы. Убери даже часть из них и оба прекраснейших учебных заведения придут в упадок. Александр Андреевич чувствовал мое неудовольствие, но тем не менее стоял на своем: этих людей нельзя брать, потому что они уникальны и незаменимы, а новых на их место взять неоткуда.

Я слушал его и думал: «И это слова военного человека? Вот что делает с нашим братом долгий мир: сами разлагаются и армию при этом разлагают».

Мой начальник ГАУ не был паркетным генералом изначально. Повоевал изрядно. Три войны прошел и на всех трех сумел отличиться. Но сейчас он меня совершенно не устраивает. И не только он. Мой генералитет, в своей основной массе состоит из таких же как он. Как и принято было в эти времена, у каждого из них была одна война в начале офицерской службы и ещё одна под закат службы. И назначали на должность их не просто так, а учитывая их боевые отличия. Вот с таким генералитетом Россия и шла навстречу войнам двадцатого века! Тому же Барсову сейчас 72 года! Для генерала новых войн – беспомощная дряхлость, даже если физически он еще крепок. Ум становится дряхлым. Не думаю, что в молодости он стал бы кого уверять о том, что его окружают незаменимые люди. Незаменимых нет! Есть не замененные! На войне это прекрасно видно. Люди выбывают по смерти, ранениям или болезням, но армия от этого не рушится. На место выбывших немедленно становится иной человек. Пример полковника Скалозуба, который именно так и рос в чинах – обычное на войне дело. Но и в гражданской сфере происходит то же самое. Все мы смертны и потому должны заранее подготовить себе смену. Тот же купец должен со временем передать дело наследнику. Мир науки? И здесь незаменимых нет. Смерть Лейбница не привела к исчезновению точных наук. И смерть Ньютона не явилась концом для физики. Так по любым наукам: корифеи приходят и уходят, а наука движется вперед. Потому что на смену умершим приходят их ученики. Которых подготовили заранее. Для чего начальнику нужен заместитель? Чтобы начальник не боялся надолго в сортире застрять. А если верить Барсову, то в артиллерийском ведомстве никто не почесался насчет подготовки смены. Ну раз так, то применяем сущий произвол: берем списки выпускников, оканчивающих эти заведения по высшему разряду и назначаем их преподавателями в Военмех, да конструкторами в ЦКБ. Скажите, что в этом разе войска недополучат лучших из лучших? А толку от их службы на местах? В военном деле сейчас все меняется. В той же артиллерии появляются новые, передовые методы ее применения на поле боя. Но эти методы офицер не сможет применить на практике, если в его распоряжении устаревшая материальная часть. А откуда её взять?

Артиллерийское ведомство ведёт дело к тому, что русская конструкторская школа к 1914 году так и не зародится. Мы будем уповать на иностранные фирмы, в распоряжении которых не только заводы, но и коллективы конструкторов. Нет ребята, я такого не допущу! Раз не хотите двигать дело сами, значит его двинет молодёжь. Конечно, на первых порах она не составит конкуренции даже вам. Но это на первых порах. Как только пойдут успехи, вы зашевелитесь! Тем более, что и я вас буду шевелить.

Но разговор с Барсовым меня лишний раз убедил в том, что пора снижать предельный возраст для службы. Генералитет нужно омолаживать. Не сделаю этого я – значит за меня это сделает либо война, либо революция.

А вот с Макаровым работать было интересней. Ему сейчас нет и пятидесяти Он бодр, энергичен и полон идей. Его не смутила громадность стоящей перед ним задачи. Только задора добавила. Он пока что не подозревает о том, что эта задача не выполнима в указанные сроки. Ну и что? Вряд ли он охладеет к порученному делу, когда это поймет. Наоборот, постарается оставить после себя максимально больший задел на будущее.

– Смотрите Степан Осипович, согласно плана, в районе Николо-Карельского монастыря вам предстоит заложить город, обозначенный на карте как Северодвинск. Первостепенные объекты строительства: порт и судостроительный завод. В этом же месте будет образовано конструкторское бюро именуемое «Яхонт». Это будет необычное КБ. Помимо вольнонаемных сотрудников, в нем будут трудиться те сосланные смутьяны, имеющие подходящее нам техническое образование. Последнее вас не смущает?

– Нисколько ваше императорское величество.

– Отлично! Кстати, на строительство города мы будем присылать и каторжников. Но это к слову. Так вот, надеюсь, что со строительством завода мы получим возможность строить ледоколы и суда ледового класса.

А про себя добавил: «А со временем и атомные подводные лодки».

– Теперь смотрим Кольский полуостров. Летом вы должны приступить к строительству Екатерининской гавани. Место там хорошее, вам как моряку оно понравится. За три года вы должны построить пристань, соединённой со складскими помещениями, пожарным обозом, бассейном пресной воды, электростанцией и железной дорогой. О последней: группа инженера путей сообщения Риппаса уже закончила изыскания трассы будущей железной дороги на участке Кандалакша-Кола.

Но пожалуй самым приятным известием для адмирала явилось мое решение о строительстве ледоколов. Выделение денег на это произошло на два года раньше, чем это было в мое время. И комиссия во главе с вице-адмиралом С. О. Макаровым немедленно приступила к разработке технических условий. В составе комиссии были Д. И. Менделеев, инженеры Н. И. Янковский, Р. И. Рунеберг, Ф. Я. Поречкин, адмирал Ф. Ф. Врангель и другие.

Выдача техзадания – это все, на что мы были в тот момент способны. Осилить разработку проекта – это пока не к нам. Ничего! Заработает «Яхонт», значит будем сами все делать! А пока что кланяемся англичанам. Другое отличие от моего времени состоит в том, что фирме Armstrong Whitworth заказано не одно, а сразу четыре судна: «Ермак», «Дежнев», «Атласов» и «Хабаров».

Макаров меня предупредил о том, что дело это новое, мало кому знакомое и ошибки в проектировании неизбежны. Может все-таки лучше обойтись одним судном?

Да понимаю я это, но всё равно решения своего не изменил. Потому что помнил о том, что для самой Арктики «Ермак» не очень то и подошел. Но стоило ему появиться, как ему нашлось много работы на той же Балтике. Нарасхват был! А ведь кроме Балтики есть еще дальневосточные моря, да и в Белом море ледокол лишним не будет. Вот и пусть моряки учатся осуществлять проводку во льдах, сразу в четырех местах. Ничего мы от этого не теряем, особенно если учесть, что послужат эти суда нам не менее полувека.

Но не одними государственными заботами жив государь. Есть у него и семейные дела. А они тоже важны для меня. Мне не нравится настроение Аликс. От полученных во время покушения ран её вылечили. Но вот душевная травма! Не знаю даже, что с этим делать. Потеря возможности иметь детей, сильно ударила по моей супруге. А тут еще родственники мои со своими песнями о долге и необходимости принесения себя в жертву. И ведь хорошо поют! Аликс мне уже несколько раз говорила о том, что не станет на меня обижаться, если я с ней разведусь. Долго я не мог её успокоить и заставить выбросить дурные мысли из головы. Я использовал для этого все методы убеждения, которые считал правильными. Даже самые приятные для любящей меня женщины. Ничего не действовало! Мысль о том, что по её вине (!) я лишен буду иметь наследника, постоянно преследовала эту неплохую в общем то женщину. И однажды, когда супруга в очередной раз начала лить в постели слезы, я не выдержал и резким тоном сказал:

– Хватит! Чем слезы лить, лучше сходи по малой нужде! Все меньше влаги в теле будет!

Так я с ней ещё не разговаривал никогда. И такая манера разговора вызвала новый поток слез. Она уже не тихо плакала, а рыдала навзрыд. Вскочив с кровати, я забегал взад-вперед, пытаясь что-нибудь придумать. В голову ничего не лезло. Черт! С таким настроением она быстро разведет вокруг себя разного рода шарлатанов-утешителей. К чему это приведёт, я прекрасно знаю. Оно мне нужно? Сменить что ли ей всю прислугу? Та ведь тоже шепчет своё? А что, это мысль! Подобрать ей таких людей, которые от жизни немало потерпели, но бодрости не утратили. Разве мало калеченных войнами вояк, которые не смотря на увечья, не скатились в нищенство? Маресьевы были во все времена. Да что мужики? Я и баб таких знаю. Взять например Ариадну Ивановну Казей. Брат её подорвал себя гранатой, чтобы не даться врагу живым. А она не хуже брата. Тоже партизанила и хлебнула лиха. Когда её бросил посреди зимнего леса на произвол судьбы тот человек, которому она доверяла, то юная тогда ещё Ада выжила и выкарабкалась. Только ноги поморозила сильно. И пришлось ей ноги ампутировать. Двуручной пилой и со стаканом самогона вместо анестезии. Выдержала! А после войны, та сволочь, что бросила её, убегала от нее во всю прыть. А она гналась за ним. На протезах! Откуда я это знаю? Довелось общаться с нею и какое-то время мы переписывались. Правда, она к тому времени была уже зрелою пятидесятилетнею женщиной.

Вот с кем Аликс нужно общаться! Да уж, мысли приходят просто замечательные: инвалидная команда как средство избавления от депрессии!

Ладно, попробую ещё раз поговорить с ней, но сперва успокою. Стакан воды – самое то для прекращения истерики. Не поможет – будем лечить стаканом водки! Помогло. Теперь обнять её и можно начинать душевный разговор.

– Аликс! Я сейчас ни кто иной, как комендант изнуренной осадой и штурмами крепости. А ты мой помощник. Не сладив с гарнизоном крепости, враги решили нашептываниями склонить тебя к отдаче приказа о капитуляции. Что ты ответишь этим шептунам?

Я говорю с ней на родном для нее немецком языке. Ей так проще воспринимать те истины, которые я хочу до неё довести. И это оказалось удачной мыслью. В глазах отразилось внимание к моей речи, понимание приводимых мною аналогий и решимость поступить правильно. Но главное – в ней засело убеждение, что всякого рода шептуны и жалельщики, это либо враги, либо агенты врага. Чудесно!

– Так каков будет твой ответ шептунам?

– Нихт капитулирен! – ответила супруга решительным тоном на языке своих предков, а потом добавила по русски, – сперва им ответить, а потом их повесить!

– Правильно лапушка! Только для начала нам нужно дожить до коронации, а вешать будем потом! Но вешать будем обязательно!

11. Промышленная война

Ну наконец то дожили до коронации! Зная, что произошло в моем времени в эти дни, я заранее нервничал. И хотя все уверяли о том, что не допустят чрезвычайных происшествий, способных омрачить этот праздник, веры этим словам у меня не было. Подготовку к торжествам я на самотёк пускать не стал. Вмешивался во всё что мог и как мог, испытывая при этом досаду насчет потраченного на всякую ерунду времени и сил. К сожалению уменьшить пышность и размах тожеств я не мог. Это был вопрос государственного престижа и меня никто не поймет, если попытаюсь экономить время и расходы. Взять хотя бы сроки празднования. Целых двадцать дней! Это же сколько здоровья людям нужно, чтобы столько времени пить! И понятно, что дела при этом станут, ведь гулять будет не только Москва, но и вся страна! Хорошо что подобное происходит раз в жизни. А отвлечения войск? Был сформирован коронационный отряд в числе 82 батальонов, 36 эскадронов, 9 сотен и 28 батарей – под главным начальством великого князя Владимира Александровича, при котором был образован особый штаб с правами Главного Штаба во главе с генерал-лейтенантом Н. И. Бобриковым. Любят здесь проводить парады! Куда уж нашему празднованию Дня Победы! Даже представить себе боюсь, какую жизнь устроили этим войскам отцы-командиры. Ведь известно, что для солдата праздник, что для кобылы свадьба: Голова в цветах, а задница в мыле. И так все двадцать дней! А сократить продолжительность торжеств не вышло. Не поймут! Моё окружение было недовольно уже тем, как я организовал раздачу памятных подарков населению. Тот вариант, который был осуществлён в моём времени, я категорически отверг. Потому что знал, чем он чреват. Мои опасения никто из окружающих не разделял и пришлось проявить достаточно упорства, чтобы всё вышло по-моему. Как я уже говорил, памятные подарки на этот раз разносили почтальоны. Поэтому давки не было. Ходынки избежать удалось. И это радовало. Конечно, совсем избежать происшествий не удалось, но кабацкие драки между подвыпившими москвичами и гостями Первопрестольной – дело по сути своей обыкновенное. Что запомнилось мне о самой главной церемонии? Честно говоря немного.

Великий, торжественный, но тяжкий для Аликс, maman и меня, день. Накануне пришлось принять целую армию свит наехавших принцев. С восьми часов утра все были на ногах, а наше шествие тронулось только в половине десятого. Погода стояла к счастью дивная. Красное Крыльцо представляло сияющий вид. Все это произошло в Успенском соборе, хотя и кажется настоящим сном. Вернулись к себе в половину второго. В три часа вторично пошли тем же шествием в Грановитую палату к трапезе. В четыре часа все окончилось вполне благополучно и я вполне потом отдохнул. В девять вечера пошли на верхний балкон, откуда Аликс зажгла электрическую иллюминацию на Иване Великом и затем последовательно осветились башни и стены Кремля, а также противоположная набережная и Замоскворечье. Легли спать в тот день рано.

Если Москва меня порадовала отсутствием дурных происшествий, то Питер преподнес сюрприз, да ещё какой! Начались события, позже названные социал-демократами «Промышленной войной».

«На Петровской и Спасской фабриках (они же Максвелл) стачки начались в корпусе мюльщиков, где мальчики первыми бросили работу. Ткацкую остановили подручные, дав знать в паровое отделение, чтобы остановили машины. Узнав об этом, управляющий сказал, что он давно этого ждал. Пришёл пристав и просил рабочих обходиться без буйств; он-де давно служит в Шлиссельбургском участке, и никогда у него никаких беспорядков не бывало. Рабочие заявили, что всё будет спокойно, если только не будет полиции. Вскоре приехал окружной фабричный инспектор вместе с участковым, и оба прошли прямо в контору. Рабочим было предложено выбрать человек пять, которые изложили бы их желания. Начали было выбирать, но раздались голоса, что выбирать совсем не надо. Пусть инспектор сам выйдет и разговаривает со всеми. Оба инспектора вышли. Окружной строго обратился к рабочим, но получив несколько резких ответов, он изменил тон и начал уговаривать рабочих приняться за работу. Он указывал им, что их образ действий по закону считается уголовным преступлением. Тем не менее, рабочие наотрез отказались приняться за работу и заявили свои требования: 10 1/2 часов рабочий день, увеличение расценок и уничтожение произвольных штрафов. Участковый фабричный инспектор на это заявил им, что проект о сокращении рабочего дня до 10 1/2 часов уже у государя.

– Когда же этот проект будет подписан? – спросили рабочие.

– Года через два.

– Ну, так мы лучше сейчас забастуем, – ответили на это рабочие.

– Всё равно, голод скоро заставит вас снова приняться за работу, – заметил инспектор.

– Помирать на мостовой будем, а работать на прежних условиях не пойдём! – раздалось в ответ со всех сторон.

На другой день фабричной администрацией было вывешено объявление, приглашающее всех желающих работать явиться в понедельник к 6 часам утра на работу. Явились только немногие, но и те были задержаны толпой, поджидавшей их у фабричных ворот».

Это было только цветочки. Как водится, ягодки тоже проклюнулись. К бастующим присоединились работники прочих заводов и фабрик Петербурга. Придя в себя, власти начали «наводить порядок». По распоряжению градоначальника, генерала Николая Клейгельса, рабочие кварталы стали запружать отрядами казаков, жандармов и даже пехоты. Так, Новочеркасский полк поставили около фабрики Торнтона, где забастовка проходила в ноябре 1895 года. Отряды городовых (человек по 100) селились в близлежащих трактирах, где они жили, ели и пили на счёт фабрикантов, которые их пригласили, чтобы иметь их всегда наготове. По рабочим кварталам шныряли шпики, собирая информацию и выявляя «буйных».

«По опустевшим улицам рабочих районов передвигались отряды жандармов и казаков. Петербург казался на военном положении. Можно было бы подумать, что на улицах его совершается революция. Да и действительно революция совершалась, но только не на улицах Петербурга, а в головах петербургских рабочих».

Градоначальник Петербурга пытался увещевать рабочих, взывая к их верноподданническим чувствам:

– Царю надо возвращаться домой, а здесь – бунт! Успокойтесь!

Но увещевания не помогали. Тогда власти заговорили на языке репрессий, чтобы запугать забастовщиков, сломить их волю. Начались повальные обыски (обыскивали целыми домами) и повальные аресты. В тюрьмах и полицейских участках места быстро кончились. Тогда арестованных рабочих стали сажать в манеж. Рабочих высылали из Петербурга в родные деревни. Порой рабочих силою принуждали идти на работу.

«Конные жандармы, напавши на толпу рабочих на улице, гнали её по направлению к фабрике и загоняли во двор… Околоточные и городовые, в сопровождении дворников, по утрам врывались в квартиры, стаскивали рабочих с постелей, полураздетых женщин отрывали от детей и тащили на фабрики. Рабочие прятались, куда могли: на чердаки, в отхожие места. Происходили душераздирающие сцены…»

«Безобразие полиции восстало перед рабочими во всей наготе. Около 5 часов утра во двор дома номер 12 по Воронежской улице, где помещается около 3/4 всех рабочих Кожевниковской фабрики, пригнали массу жандармов и полицейских с дворниками. Околоточные, в сопровождении городовых и дворников, стали ходить по квартирам и таскали с постели. Раздетых женщин брали с постели от мужей. Таким образом полицейские разбудили и выгнали из дома большую половину его жильцов».

Но стачка продолжалась. Рабочие, чтобы обсудить создавшееся положение и наметить план действий, собирались в полях. Однажды они провели совещание на берегу Финского залива, лёжа в камышах. Когда власти от шпиков узнали об этом, они поставили на взморье городовых. И те не позволяли катавшейся публике выходить на берег, заявляя, что это запрещено градоначальником с целью пресечения сексуальных оргий.

Про всё это мне доложили весьма оперативно обычным порядком, да и моя собственная служба безопасности не сплоховала. Как ни мала была её сеть информаторов, но они сработали четко: и события отследили, и информировали своевременно. К тому моменту, когда я вернулся в Северную столицу, стачка стала общегородской и подавить её ещё не удалось. Честно говоря, я не сразу поверил в то, что она возникла стихийно. Уж больно вовремя все это произошло. Но я был не прав. Забастовка застала врасплох не только власти, но и так называемое «прогрессивное общество». И оно свою растерянность скрыло под маской равнодушия. «Русское общество» не проявило особого сочувствия забастовщикам. Даже передовые его элементы отнеслись к этой действительно величественной стачке довольно равнодушно.

Полиция докладывала про активное участие социал-демократической интеллигенции в забастовочном движении. Ленинский «Союз борьбы» выпускал и распространял среди рабочих во время забастовки по три-четыре прокламации в день. В среде забастовщиков действовали и другие активистские группы – народовольческого толка. И тем не менее забастовка возникла стихийно. Рабочие пришли к идее забастовки потому, что устали мириться с несправедливостью, а не потому, что их подстрекали к прекращению работы «злонамеренные личности» со стороны.

Лично я всей душой был на стороне рабочего люда и давно про себя решил, что просто так я эти дела не оставлю. Раз народ не вытерпел и стал буянить – значит кто-то должен за это ответить. И этот кто-то не должен легко отделаться. Тем более, что такие происшествия являются прекрасным поводом для устройства чистки. В «верхах» конечно. И если в истории с казнокрадством на Черноморском флоте, я еще не мог поступить слишком радикально, то теперь ситуация изменилась. До 14 мая этого года я был царём не совсем полноценным. Как бы ВРИО царя. Правящая верхушка до этой даты ещё имела возможности всё переиграть и тихо отстранить меня от власти. Но сейчас, когда все необходимые формальности соблюдены, сделать «тихий переворот» не выйдет. Став в глазах всей страны помазанником божьим, я получил полное право творить как жесточайший произвол, так и божественную справедливость. Пренебрегать этими возможностями я не хотел. Кто будет на этот раз козлом отпущения, мне было ясно изначально. Конечно же генерал-губернатор Петербурга и командующий войсками Петербургского округа и гвардейским корпусом.

Я на этого эстетствующего гурмана давно имел некоторые виды. Только повод подыскивал посолидней. Одно время я хотел назначить его ответственным за распространившуюся в Преображенском полку повальную педерастию. Мне для расправы над великим князем Владимиром Александровичем только публичного скандала не хватало. Но теперь в этом нет нужды. Поведение вверенных его командованию войск в отношении собственного народа – хуже всякой гомосятины. Хотя за неё он тоже будет держать ответ. Жаль конечно, что публично да в официальном порядке дядюшку не накажешь. И законы не позволяют, и правила игры нарушать чревато. Но это не значит, что я ничего не смогу сделать. «Разбор полётов» с дальнейшей выволочкой можно устроить и в узком кругу. и естественно постараться, чтобы слухи об этом распространились широко и с большими подробностями. А там дядюшка пусть делает что хочет. Либо стреляется от свалившегося на него позора, либо уезжает навечно в Ниццу, но в политике его больше не будет.

Разбор полетов с одновременным наказанием непричастных состоялся в моей загородной резиденции в Царском Селе. Собрались все мои взрослые прямые родственники: дяди, maman, брат Георгий и конечно же Аликс. Супруга моя, впервые присутствовавшая на подобном семейном совещании, немного нервничала. Дядя Алексей тоже был не совсем спокоен, зато дядя Володя выглядел беззаботно. Слишком беззаботно. Самый младший из братьев моего отца – дядя Павел, вид имел весьма надменный, но беспокойство в его взгляде всё-таки присутствовало. Спокойней всех выглядела maman. Вот уж кто совершенно ничего не опасался. Ну что же, приступим! И я приступил. Спокойным и выдержанным тоном начал расспрашивать Владимира Александровича о том, как он докатился до жизни такой? Стоило ему покинуть столицу, как в ней начались беспорядки. Ответ дядюшки был именно таким, каким я его и предполагал. Он ссылался на то, что был в это время в Москве и командовал коронационным отрядом. Дел по горло, до порядка в столице руки не дошли, да и невозможное это дело – управлять Петербургом из Москвы. На этом я его прервал:

– Невозможно говорите управлять Петербургом из Москвы? А как это цари управляют всей Россией? Или вы дядя не из рода царей? Я ведь тоже в Москве в это время был, но у меня Россия не бунтовала. Почему в ваше отсутствие происходит всякая ерунда?

– Николя! Но ведь я действительно не мог за всем проследить! Тем более, что за порядок в столице отвечал градоначальник.

– Который привык действовать так, как вы дядя его приучили. Кстати, кто мне объяснит, почему войска и полиция подавляют возмущение мастеровых?

Этот вопрос я задал специально и как мне на него ответят, прекрасно знал. И присутствующие меня не подвели. Все, кроме Аликс и Георгия, начали объяснять мне, что стачка – уголовно наказуемое деяние и потому власть обязана прекратить её любыми средствами…

– Я это прекрасно и так знаю! Я только не могу понять, какой дурак сочиняет такие нелепые законы? С каких это пор, спор между хозяином и работником стал считаться злоумышленным деянием? На рынке люди тоже спорят о ценах, так что, потащим весь базар в участок?

– Но ведь хозяйство наше терпит при этом ущерб, – вклинился в разговор Павел Александрович.

– Дядя Павел! Какой ущерб? Двадцать дней шли коронационные торжества. Вся страна ходила бездельная и пьяная. Вот где ущерб! Эти мастеровые вообще имели право все эти дни не работать и пить за наше здоровье! А ваши держиморды что творят?

Дальше, не давая дяде Володе сказать хоть слово, я продолжил макать его мордой в дерьмо, говоря о том, что закон законом, но нужно и голову вместе с совестью иметь. Что у нас для того и учреждена самодержавная монархия, чтобы правитель с помощью произвола прекращал действие дурных правил и законов. А законы эти бывают весьма дурны. Взять те же стачки. Господа фабриканты прекрасно устроились. Чуть что не так – требуют войск с полицией, ссоря при этом мастеровых с властями. А не пора ли эти гнилые порядки прекратить? Если мастеровой не бьет хозяина по мордасам, не устраивает погром, то какое нам дело до того, что он не поделил с хозяином? Пусть спорят и договариваются сами!