Текст книги "Снова на привязи (СИ)"

Автор книги: Гульнара Черепашка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Глава 42

– Я не понимаю, – тяжело говорил Фарадж. – Я не понимаю, Бомани. Чем она прогневала хиу? Чем мы их прогневали?

– Ты ведь не собираешься спрашивать их об этом сам, вождь, – отозвался колдун степенно. – Ты ведь не думаешь, что они прямо тебе ответят?

– Я не понимаю, – с горечью повторил вождь.

– Я тоже не понимаю, – после некоторого раздумья отозвался Амади. – Можно было ожидать, что ведунье тяжело дастся этот поход. Можно было ожидать, что она пробудет в землях хиу слишком долго. Что она заплутает. Что они не пропустят ее, не пожелают отвечать ей. Но они…

– Они и не пропустили, – горько усмехнулся Фарадж.

Повисло молчание. Накато лежала под шатром, насторожив слух. Доносился лишь шорох – должно быть, вождь с шаманом пили и закусывали. Из-под полога тянуло тоненькой струйкой тепла. Земля успела остыть. Не будь Накато много крепче обычного человека, уже промерзла бы до костей. Хоть и пришла уже весна, но ночи оставались холодными. И, стоило закатиться солнцу, земля стремительно остывала.

– Дар – тяжелая ноша, – проговорил Фарадж спустя время. – Тяжелая…, а Рамла осталась с ней одна.

Снова молчание.

– Ты пришел поговорить о погребении, вождь? – осведомился наконец Амади. – Шхарт будет похоронена по обычаю, со всеми подобающими почестями.

– Да, она заслужила, чтобы ей воздали почести, – тяжело выговорил тот. – И… она не должна остаться одна. Там. Эта девица – ее служанка. Мне кажется, Рамла будет рада, если ей станет прислуживать и в жизни потусторонней та, кого она хорошо знает.

В груди сжался комок.

Фарадж хочет ее похоронить с ведуньей! Ну да, таков обычай. Будь она простой рабыней – впору было бы испугаться.

– Шхарт будет похоронена по обычаю и со всеми почестями, положенными ей за ее заслуги, – степенно повторил Амади. – Она получит столько слуг, сколько необходимо, чтобы ни в чем не нуждаться. И слуг, и драгоценностей, и тканей, и краски, и вина с равнины, и пищи, и животных. Я знаю, что значила шхарт для кочевья, – он помолчал. – Жаль, что жизнь ее оборвалась так рано. Ее дар должен был расти.

– Она много значила и для меня, – глухо отозвался Фарадж.

– Да, – согласился Амади после некоторого молчания. – Твое горе велико, вождь.

Снова шорох и тихий звук льющегося в чашу вина. Молчание.

Накато перевернулась на спину, уставилась в темнеющее небо, на котором появились первые звезды. Страха не было – лишь отстраненное любопытство.

Слуг, которые идут за умершим хозяином и жен, что следуют за умершими мужьями, принято душить перед погребением. Можно еще размозжить им головы – так изредка поступают. Что за ухищрение придется придумать, чтобы сохранить ей жизнь? А еще… мысль заставила ухмыльнуться. Она станет считаться в этом кочевье мертвой. Под каким же видом Амади вернет ее сюда?

Хотя он сам теперь – часть этого кочевья. А ее, быть может, отправит в какое-нибудь другое?

Внезапно захотелось жить. Словно слетело с нее оцепенение, окутывавшее ее в течение декад плотным покрывалом.

Накато приподнялась на локтях. Кочевье сейчас затаилось и безмолвствует. А значит, она может попытаться раздобыть бутылку вина и закуски. Ухмыльнулась снова – широко и насмешливо. Еще она возьмет теплое покрывало. И устроится где-нибудь среди шатров, чтоб никто не увидел. Выпьет и закусит как следует. После – пойдет спать к скотине. Или в опустевший шатер ведуньи? На ее мягкое ложе, заваленное подушками.

Если она понадобится Амади – тот найдет ее.

*** ***

Особых ухищрений не понадобилось.

Для Рамлы выкопали просторную квадратную усыпальницу в земле, посреди степи. Стенами поднимались вокруг склоны небольшого взгорка, под которым решили похоронить ведунью.

Ложе для нее устроили посередине. Устелили возвышение мягкими покрывалами и подушками, украсили разноцветной тканью.

Умытая и причесанная шхарт лежала, словно спящая, в своей лучшей накидке из тончайшей шелковой ткани. На нее надели самые лучшие украшения – нити жемчуга обвили шею, свисая поверх золотых ожерелий, руки от запястий до самых плеч унизали браслеты. На каждом пальце – по нескольку колец. Драгоценные серьги. Камни, вплетенные в высоко прихотливо забранные волосы. На ногах – тоже браслеты.

Накато сидела в изголовье шхарт, обнимая ее голову, прижимая к своей груди.

Это и было то самое ухищрение, что должно было сохранить ей жизнь. Верная служанка изъявила желание быть погребенной заживо, чтобы, пока бьется ее сердце, охранять покой ведуньи.

Она сидела безвольно, без единого движения. Опустив взгляд, и лишь слегка поглаживала плечо шхарт. Словно успокаивая свою госпожу.

Вместе с Рамлой хоронили еще десяток служанок и десяток совсем молоденьких прислужников. И почти все они вели себя куда как более беспокойно, чем Накато. Их, впрочем, можно было бы понять: если бы ей грозила смерть, и она бы горевала о жизни, с которой приходилось прощаться. И роптала бы на судьбу.

И служанкам, и молоденьким рабам хотелось жить. Что творилось у каждого из них на душе?

Остекленевшими глазами некоторые из них следили, как ставят вокруг мертвой Рамлы подносы с лучшими яствами. Бутыли с винами. Даже чашку с подогретым молоком и медом поставили рядом с ней – ее любимый напиток!

Они пойдут следом за мертвой ведуньей. Останутся рядом с ней в могиле, посреди этого изобилия. Но никому не доведется отведать ни кусочка приготовленных для усопшей лакомств. Ни единого глотка дорогого вина.

Кто-то из обреченных молча лил слезы, кто-то трясся всем телом, всхлипывая.

Ни у кого из обитателей кочевья их отчаяние не вызвало сочувствия. Другие рабы молча радовались, что страшная участь миновала их самих либо их детей. Воины презрительно кривили губы. Шутка ли – жалким рабам выпала такая честь: сопровождать саму шхарт в потусторонний мир! Они же, не понимая важности этого, льют слезы о своих никчемных жизнях.

Обряд прощания с ведуньей был поистине пышным.

Все подготовили еще накануне – и саму усыпальницу, и все необходимое. Над могилой возвели низкий, но частый купол из уложенных ребер мамонтов – словно громадный шатер. Поверх их должны были уложить широкие пласты срезанного дерна. И уж сверху – засыпать землей.

Возле места, где предстояло упокоиться ведунье, собралось все кочевье.

До рабов очередь дошла, лишь когда дары были разложены вокруг шхарт. Придушили всех, кроме сидящей подле покойницы Накато.

Кажется, для измученных ожиданием и долгой церемонией рабов смерть показалась благом.

Их живые товарищи принялись затаскивать наверх и укладывать над усыпальницей дерн. Накато отметила, что вниз не ссыпалось ни крошки земли. Вот уж правда – подготовили все на совесть! Толстые слои почвы полоска за полоской закрывали от нее дневной свет, и вот уже она очутилась в кромешном мраке. Одна, окруженная лишь трупами. Очертания предметов вокруг видела слабо, до крайности напрягая зрение.

Впрочем, обычный человек не сумел бы видеть совсем.

Сожалела Накато лишь о том, что не увидит продолжения церемонии. Как подведут специально отобранных лучших животных и принесут в жертву богам. Чтобы те приняли милостиво душу Рамлы.

Впрочем, и ее видеть никто не мог после того, как уложили последний пласт дерна. И начали закапывать место упокоения – так, чтобы никто уже не нашел его.

Стоило ей убедиться, что она надежно скрыта от чужих взглядов толщей земли, она осторожно спихнула Рамлу на подушки. Сама выбралась и, вытащив пару подушек для себя, сползла с возвышения. Вытянула из-под тела покойницы одно из покрывал – той не нужно! А вот самой Накато – не помешает. Сдвинула чье-то коченеющее тело в сторону и, расстелив себе постель, улеглась.

Прикрыла глаза и вслушалась. На грани слышимости шуршала сверху почва – усыпальницу Рамлы тщательно закапывали рабы.

Постепенно шорох сходил на нет – слой почвы становился все толще. Рабы трудились не покладая рук, пока вождь, шаман, воины и все остальные в кочевье ждали в молчании.

Накато мирно лежала. Торопиться ей было некуда. Церемония продлится еще долго. Сначала закопают усыпальницу, после – шаман проведет требуемые обычаем обряды. В жертву на могиле принесут лучших животных из стад кочевья. Их кровь окропит землю, в которой упокоилась ведунья, пропитает ее. После будет тризна, так что с закатом ничего не закончится.

Люди разойдутся разве что перед рассветом. А то и позже. Спустя несколько дней кочевье снимется с места. Племя пойдет на новое место.

До того Накто не должна напоминать о себе. Ее уже не числят среди живых – она для всех в кочевье ушла в потусторонний мир. Вслед за Рамлой. Может, и проживет она чуть дольше, чем ведунья и остальные отданные ей рабы. Но это уже неважно.

Чтобы скоротать время, хотела съесть что-нибудь с подносов, оставленных для Рамлы. И выпить вина.

Но поняла, что ей не хватает воздуха. Находиться в усыпальнице просто так она могла. Но стоило попытаться что-нибудь съесть или выпить, как она начинала задыхаться.

С досадой Накато поняла, что ей придется лежать смирно, чтобы выдержать положенное время. Чтобы не выбраться, когда вокруг будут находиться люди и не привлечь тем самым к себе внимания. А еще она сообразила вдруг, что совершенно не знает, как определить – сколько прошло времени. Под толщей земли, во мраке его ход оказался для нее совершенно неощутим.

Это обескуражило.

Как же она теперь узнает, что уже можно выбраться на свободу? Откуда ей знать, бродит кто-нибудь поблизости от погребального кургана, или уже нет?

Накато даже забыла про лакомства, что лежали вокруг на подносах. Что за прок в лакомствах, если попробовать их ей удастся совсем нескоро?

Неплохо было бы поспать. Но во сне она боялась окончательно потерять счет времени.

Вот проснется – и откуда узнает, пора ли уже выбираться из захоронения? С другой стороны – просто лежать и таращиться в темноту тоже нелепо.

В конце концов Накато решила считать удары сердца. Не зря ведь Амади несколько лет назад учил ее считать! Она и будет считать – сколько хватит терпения. Или пока не заснет. А как проснется – посчитает еще какое-то время. Так, чтобы уж наверняка выждать подольше. Тогда и выберется потихоньку. Она не станет вырываться из-под земли, точно орел, камнем падающий на добычу. Прокопает вбок, потихоньку. И выглянет осторожно. И, если никого вокруг не окажется, выберется. А нору, оставшуюся от ее тела, засыплет снова, чтобы никто не увидел.

Успокоившись на этом, принялась считать.

В это же время отрешенно раздумывала: а сколько ударов сердца приходится на целый день? По всему выходило, что не один десяток тысяч. И даже не два.

Накато заснула, не досчитав до полутора десятков тысяч. Кажется, она перевалила за тринадцать тысяч ударов с половиной.

Когда вновь осознала себя и вспомнила, что находится под землей – потому так и темно вокруг – сделалось душно. Похоже, она истратила немало воздуха, что оставался внутри усыпальницы. А новый снаружи не проникал.

Можно ли уже выбираться?

Она полежала немного неподвижно, напряженно вслушиваясь. Слышала лишь удары собственного сердца – они казались преувеличенно сильными. Вены на шее вздулись.

Пожалуй, если она подождет еще немного, и выкопаться не сумеет. Стоило подумать об этом, как напомнила о себе печать на руке короткой вспышкой боли.

Амади вспомнил о ней!

Похоже, через печать он решил дать ей понять, что выбираться уже можно. Поднявшись торопливо, Накато подползла к той части усыпальницы, что выходила на подножие взгорка, под которым ее выкопали. И принялась рыть.

Лишь раз, спохватившись, вернулась к Рамле. На ощупь стянула несколько ниток жемчуга и браслетов, замотала в ткань и запихала себе под тунику. Прихватила пару бутылей вина, завернула в материю немного пищи. Прихватила покрывало, свернула все, и поползла обратно. Ей какое-то время придется провести на свободе, вдали от людей. Хочется, чтобы этот период прошел в относительном удобстве!

Копать пришлось дольше, чем она представляла. Накато начала уже выбиваться из сил, а толща земли все не заканчивалась.

Сердце колотилось так, что в ушах стоял грохот барабанов. Чернота вокруг подернулась сумрачно-алой пеленой.

На какой-то миг она, наверное, провалилась в забытье.

В чувство привела острая пульсирующая боль. Накато приподняла голову с земли, плохо соображая.

Рука! – дошло с некоторым запозданием. Это дергающая боль пронзает руку. Словно кто-то теребит ее – мол, проснись, приди в себя! Наверное, Амади сначала уловил сомнения своей игрушки, и дотянулся до печати в первый раз. А может, он уловил, что она не двигается с места, а вокруг становится меньше воздуха. Теперь же он понял, что она потеряла сознание, и принялся дергать за печать, силясь привести в себя.

С трудом приподнявшись, она принялась разгребать настойчиво землю руками. Пальцы болели, царапины от камней ныли и горели.

Это ничего. Надо только выбраться – на ней все заживает легко и быстро. Все, что ей нужно – это глоток воздуха. Всего один глоток свежего воздуха.

Земля была твердой и холодной, вытягивала тепло из тела. Сердце надсадно колотилось в ушах и в горле, в голове стоял звон.

Накато, не помня себя, онемевшими пальцами впивалась в твердую неподатливую почву, разгребала тяжелые комья. И настырно ползла, ползла вперед, подгоняемая то и дело вспыхивающей болью в руке – точно ее хлестали хлыстом.

Она не поверила себе, когда в какой-то момент ладонь провалилась вперед, в пустоту и прохладу. Крупицы земли и мелкие камешки осыпались сквозь пальцы.

Выбралась! Она выбралась.

Еще несколько судорожных движений. Накато прянула вперед – и наконец-то ощутила дуновение свежего ветерка на лице.

*** ***

Она приходила в себя, до пояса высунувшись из земли.

Пласты почвы сдавливали грудь, живот и ноги, но это было уже неважно. Значение имел лишь слабый ветерок, обдувавший разгоряченное лицо и израненные руки. И воздух, который она жадно вдыхала.

Печать больше не напоминала о себе. Видимо, колдун понял, что его игрушке больше не грозит смерть от удушья. И подгонять ее уже не требуется.

Лишь когда сердце успокоилось и забилось ровно, Накато приподнялась на локтях, потерла лицо. Проморгалась и поняла, что кругом царит ночь.

Ни звука, ни голоса человека или животного. Только легкий шелест ночного ветра в траве. И слабый стрекот ночных насекомых.

Накато широко улыбнулась.

Хорошо. Она жива! Жива и на свободе. Последняя мысль заставила встрепенуться. Да, она на свободе – только нужно еще выбраться окончательно. Вытянуть из норы нижнюю часть туловища и ноги. А перед этим…

Раскапывая последнюю часть выхода, она начисто позабыла о добыче, которую тянула из усыпальницы. Но теперь она надышалась досыта, пришла в себя и вспомнила.

И нет, она не готова была так запросто отказаться от того, что собралась взять с собой наружу! Может, в какой-то миг она и испугалась на самом деле, что может остаться под землей. Но она выбралась! А коли выбралась единожды – выберется и вдругорядь. Тем более, нора прокопана, второй раз будет проще. Да и надышалась она всласть, досыта – а значит, на какое-то время может снова оказаться там, где воздуха не хватает. Да может, в усыпальницу и просочилось его хотя бы немного.

Накато полежала, ожидая, что вот-вот кольнет руку там, где находилась печать. Но, видимо, Амади не мог читать мысли на расстоянии. И представить не мог, что его игрушка полезет обратно под землю.

Она поерзала туда-сюда, и принялась, извиваясь, втягивать тело обратно в нору. Стоило заползти с головой, как земля посыпалась, заваливая с таким трудом разрытый проход. На это Накато внимания решила не обращать. Ерунда! Нора уже раскопана. А раз так – она проползет по ней снова. Да и возвращаться не так далеко. Она ведь тянула за собой узел с добычей какое-то время.

Накато торопливо пятилась назад по норе. И земля с шорохом осыпалась перед ее носом.

Глава 43

Отползти назад пришлось дальше, чем она думала.

Накато успела снова ощутить духоту. Да и сердце вновь принялось колотиться – правда, пока что от спешки, а не от удушья.

А когда наткнулась на узел, пришлось еще немного проползти назад, чтобы дотянуться до него пальцами. Затем – извернуться, чтобы пропихнуть плотно свернутое покрывало мимо себя, так, чтобы оно оказалось впереди нее.

С досадой приметила, что края начали обтрепываться и разворачиваться, мешая ей. А ведь она так тщательно сворачивала его, чтобы получился аккуратный сверток!

Ладно уж. Придется выбираться так, как есть. Накато принялась снова двигаться вперед, неуклюже пихая сверток впереди себя.

Получалось из рук вон скверно. Вдобавок покрывало перекрыло нору впереди, точно пробка, и не позволяло теперь воздуху попадать внутрь. Осознание, что тот слабый приток, что был, перекрыт, вызвало досаду. Но не согласие бросить добытое. Накато, стиснув зубы и извиваясь, точно червяк, упрямо двигалась вперед, выпихивая свернутое покрывало. И припоминая все ругательства, какими обыкновенно пастухи награждали разбегающихся страусов.

По лицу вновь потек градом пот. Стекая, он частично впитывался в покрывало.

Накато, сдавленно рыча сквозь стиснутые до скрежета зубы, прядала вперед. Вновь царапала руки о камни и комья почвы, обдирала пальцы, плечи и бока.

Когда наконец выбралась, долго отплевывалась от налипшей на губы и набившейся в рот земли. С удивлением подумала, что в первый раз, кажется, ей удалось не наесться камней и пыли. Лежала снова по пояс в земляной норе в обнимку со злосчастным свертком, размазывая по лицу пот вперемешку с грязью, и глядела в сереющее небо.

Когда выбиралась в первый раз, царила кромешная тьма!

А тут – похоже, скоро рассвет. Еще немного, и она услышит свист рассветного вестника. Последняя мысль заставила ее стряхнуть слабость.

Отдохнет! Сначала нужно уйти отсюда подальше.

Накто выбралась окончательно, вытянула из норы ноги. Полюбовалась чернеющим провалом и принялась спешно его закапывать. Кругом неумолимо светлело.

*** ***

Прихрамывая, бывшая рабыня спешила среди степной травы. К груди она крепко прижимала потрепанный сверток, в котором с трудом можно было узнать богатое покрывало.

Хромать заставила длинная глубокая царапина, протянувшаяся с середины стопы до самого верха икры. А еще она как-то ухитрилась поранить пятку.

Забравшуюся было на ум мысль о жадности решительно смахнула в сторону. Чушь! Она вполне могла пораниться и тогда, когда выкапывалась в первый раз. Да и потом: что же ей было, без еды и питья выбираться наружу? В одной тунике, без теплого покрывала? Хватит с нее и того, что она промерзла, пока лежала наполовину закопанная в земле, пока пыталась отдышаться. К тому же туника – новая и чистая – совершенно изодралась, пока она выбиралась из могильника.

Накато встряхнула головой. Глупости все это! На ней все заживает легко и быстро.

Вот что на самом деле нужно – так это отыскать источник воды. Да, у нее в покрывале завернуты две бутылки вина. Только ее сейчас мучает жажда, и выпить ей хочется чистой воды.

А еще помыться. Смыть с себя грязь и пот.

И помыться желательно днем, пока светло, и пригревает солнце. Чтобы успеть высохнуть до наступления темноты. Костер она развести не сможет: в усыпальницу положили много разного. Но никому не пришло в голову, что мертвой ведунье понадобятся принадлежности для разведения огня. Так что среди оставленных для покойной даров их не положили. А Амади не дал ей с собой ничего.

Ничего! Она и так справится.

Рассветный вестник свистел пронзительно над головой, рассекая наливающийся синевой свод. А кругом становилось все светлее.

Она отыскала родник, когда солнце поднялось достаточно высоко. Кругом не было заметно ни следа присутствия людей. Накато, не раздумывая ни мгновения, скинула испачканную изодранную тунику и принялась тщательно отмываться. Промыла волосы, отстирала одежду. Напилась воды всласть. Потом отряхнула как следует покрывало.

Отойдя в сторону от родника, на небольшой взгорок, вытоптала себе среди травы небольшой пятачок. Поверх согнутых стеблей уложила тунику – пусть сохнет. Расстелила покрывало и вытянулась на нем. Блаженно прикрыла глаза. Сверху светило солнце, пригревая. До чего все-таки хорошо!

Наверное, она заснула. Потому что, когда открыла глаза, солнце успело перевалить зенит и заметно сползти к горизонту.

Кругом по-прежнему царило безмолвие. Ни малейшего отголоска человеческой речи, тем более – звуков кочевья. Только свист птиц, стрекот насекомых и шелест травы.

Накато села на покрывале, потянулась. Тепло!

Тепло и хорошо. Солнечные лучи пригревают, а ветерок обдувает кожу. Свежий воздух – сколько угодно, и можно им дышать полной грудью.

В животе заурчало. Точно! Она ведь так и не поела, когда выбралась. Только напилась чистой воды из родника и выкупалась, смыв с себя налипшую землю и пот. Осмотрела царапины – затянулись. Даже пятка, наколотая, по всей видимости, острым камнем, не болела. Ногти остались обломанными, но царапины на пальцах превратились в тонкие белые полоски. Завтра не останется и их.

Накато дошла до родника, умылась. После вернулась и наконец-то поела. Из могильника она прихватила кусок запеченного мяса – на ее удачу, тот еще не протух. И сладких лепешек с засахаренными орехами.

С удовольствием закусив, запила вином. Коснулась печати. Та не отзывалась, не напоминала о себе. Должно быть, Амади не до нее. Да и что она ему! В кочевье ей сейчас не вернуться, а новых планов он, видимо, еще не настроил. А беспокоиться ему не о чем: никуда она не денется. Печать не позволит ей затеряться.

Коли так – и ей не о чем тревожиться. Уж колдун надумает, что предпринять дальше. Ей остается лишь наслаждаться мгновениями покоя. Памятуя, что это – ненадолго.

А еще ей стоит вспомнить о Нефер. Не просто так ведь она тащила драгоценности из усыпальницы Рамлы!

Ей следует почтить ветреную богиню удачи. И ценности, нагло украденные у ведуньи, снятые прямо с ее тела, подойдут как нельзя лучше. Нефер должна быть довольна!

*** ***

– Я принесла тебе дары, могучая Нефер. Погляди! – воскликнула Накато, протягивая богине нити крупного жемчуга.

Та внезапно шарахнулась прочь. Во взгляде загорелся ужас.

– Что это?! – шепнула Нефер дико, словно была простой смертной женщиной, напугавшейся чего-то, а вовсе не могущественной богиней. – Убери, – она махнула рукой. – Убери! Немедленно, – глядела на Накато, словно та обратилась ядовитой гадиной.

– Госпожа? – удивилась та. – Это жемчуг! – она перевела взгляд на переливчатое украшение. – Есть еще самоцветы…

– Оставь все это себе, – прошипела богиня. – Это же, – она запнулась. Глаза ее выкатились из орбит – невозможно было поверить, что это повелительница удачи. – Украшения, снятые с покойницы, – шепнула она хрипло. – Украденные из погребального кургана!

– Но ты ведь любишь краденое, – недоуменно заметила Накато.

– Краденое, – Нефер кивнула. – Но краденое у живых – не у мертвых! Ты, – она запнулась, перевела дух. – Ты невежественна, – проговорила с трудом, в голосе ее послышалась вымученная снисходительность. – Ты маленькая невежественная степнячка, – она глубоко вздохнула, успокаиваясь. – Ты не видишь разницы. Но на этих украшениях – печать смерти. Они отнимут мою силу, но не увеличат ее.

– Прости, госпожа, – растерянно пробормотала Накто. – Я не знала…

– Да, ты не знала, – Нефер кивнула, с сожалением глядя на нее. – Я вижу, что твои помыслы чисты. Ты с чистым сердцем принесла мне то, что посчитала ценным. Не твоя вина, что дар оказался ядовитым. Просто забери это все. Употреби для себя, – она слабо усмехнулась. – Тебе печать смерти не повредит. Принеси эту жертву Икнатону или Кекет. Кекет твоя добыча принесет силу. Правда, она не любит краденое. Как и Икнатон, – Нефер усмехнулась.

Накато кивнула.

В душе царила тишина и пустота. Выходит, она зря тащила из могилы украшения? Ей-то самой они ни к чему! Их здесь, посреди степи, даже продать некому.

Икнатон или Кекет, как сказала Нефер, не любят краденое. Выходит, такими дарами она может навлечь на себя их немилость. Принести дары покровительнице жизни Эш? Но она – богиня жизни. Нет, ей приносить то, что снято с покойницы – вовсе немыслимо. Святотатство!

Правда, можно еще и просто спрятать добычу.

Пользуясь тем, что Амади пока что не до нее, сбегать к западному краю степи, к горам. Найти приметное место и закопать украшения там. В земле с ними ничего не сделается. А если ей когда-нибудь понадобится, отыскать их и вытащить.

Да, так она и поступит! Не ее вина, что Нефер отказалась от даров. А гневить других богов ей не с руки.

– Я ценю твою верность, – сообщила богиня. – Я не оставлю тебя. И подожду, когда ты сможешь принести мне более подходящий дар.

С этим она растворилась в воздухе. Не прощаясь. Что ж, она – богиня. Боги не церемонятся со смертными.

– Все по воле твоей, Нефер, – шепнула Накато привычно.

Она знала, что богиня услышала. Хотя… с некоторых пор она подозревала, что той безразлично.

А еще она порадовалась, что та не забрала у нее остатки вина и пищи. Хотя – те ведь тоже из усыпальницы! Видимо, богине не впрок все, что было отобрано у мертвых. Только и остается, что порадоваться этому. Втихомолку, чтоб ветреная Нефер не обиделась.

*** ***

– И что это ты здесь делаешь?! – каркающий голос заставил вздрогнуть и сжаться.

Накато, втянув голову в плечи, опасливо обернулась. В нескольких шагах стоял Иму и разглядывал ее, поджав губы и изогнув брови.

– Мастер Иму, – пролепетала она. – А я тут, – и запнулась.

Она закапывала под приметным деревом украшения, которые стащила из захоронения Рамлы. Как это Иму на нее наткнулся?!

– Мастер. А ты искал меня, или случайно увидел, когда шел куда-то? – она развернулась к нему и, усевшись на земле, скрестив ноги, улыбнулась.

– Ох, хитрая лиса, – ощерился колдун. – Амади заметил, что ты рванула куда-то к горам. У него сейчас дел невпроворот, просил меня узнать. Ты чего это, снова удрать надумала?!

– Куда же я удеру, мастер, – удивилась Накато. – Это невозможно. Да и когда я пыталась удрать? – она с упреком поглядела на него.

Иму на это только фыркнул недовольно.

– Что ты здесь делаешь? – снова вопросил он. – Чего это прячешь? – и вытянул шею, силясь разглядеть, что там у нее за спиной.

Эх, придется показывать! Накато подавила вздох досады.

– Я хотела принести в жертву Нефер немного украшений, мастер, – смиренно отозвалась она. – Нефер ведь любит краденое. А нам всем нужно благоволение удачи! Но она отказалась принимать дар. И я решила закопать украшения здесь. На случай, если они вдруг понадобятся нам.

– Украшения… из усыпальницы твоей мертвой госпожи? – запнувшись, переспросил Иму.

– Да, – она кивнула, простодушно хлопая ресницами. – Ей ведь они больше не нужны. И никто ничего не узнает – ведь усыпальница замурована.

Вот же досада! Она не хотела, чтобы ее мастер узнал о ее проделках. Подозревала, что тот окажется недоволен. Вон, судя по лицу Иму, она сотворила что-то из ряда вон.

– Мастер Амади искал меня – значит, я ему нужна? – спросила она. – Он несколько дней не вспоминал обо мне… я думала, что успею вернуться так, чтобы он не беспокоился.

– Хитрая стала, – повторил Иму то, что уже говорил. – Ох и хитрая! – глядел на нее сумрачно, губы подрагивали.

Накато выжидающе глядела на него.

– Ты возвращаться собиралась? – наконец уронил он.

– Само собой! – она кивнула. – Только… думала еще поохотиться здесь – в лесу, в горных лощинах, добычу поймать проще, чем в степи. Тут еще порыбачить можно в ручьях…

– А! Ну, это ты успеешь, – он кивнул. – Считай, что день-другой у тебя есть. Амулет сними! Амади не мог до тебя дозваться, – прибавил ворчливо. – О духах не беспокойся. Они, может, и заберутся в твои сны. Но сделать тебе по-настоящему не смогут ничего. Хотя, – тут он усмехнулся, и усмешка его показалась оскалом гиены. – Кто знает. Возможно, Рамла не рада, что ты ограбила ее усыпальницу! Верная служанка обокрала мертвую госпожу! – и он рассмеялся каркающим смехом.

Накато понуро кивнула.

Иму, не прощаясь, растворился в воздухе. В этот раз она не испугалась – давно привыкла, что он может соткаться из ничего и внезапно исчезнуть, словно его и не было. Одно слово – наполовину призрак! Вроде бы и обрел плоть, способен быть видимым и говорить с живыми напрямую. Но все это – лишь обман. Только наполовину. А на деле он по-прежнему бесплотен.

Вздохнула. Теперь и Амади, и его друг знают, что она поживилась в усыпальнице. А Иму теперь еще и знает, где она спрятала драгоценности.

Может, перепрятать?

Да ну их! – решила Накато. Все равно узнают. Иму растворился, но, вполне возможно, наблюдает за ней исподтишка. Так что пусть видит – она закончила прятать украденное и ушла. Вернувшись к не до конца закопанному отверстию в земле у корней приметного раскидистого дерева, она неторопливо закончила начатое. Засыпав яму, утрамбовала как следует землю. Насыпала сверху прошлогодней листвы и мелких веточек, чтобы замаскировать ее.

Уселась под этим же деревом, прямо на то место, где зарыла клад, прислонилась спиной к стволу. Коснулась бездумно пальцами печати на руке.

Почему Амади не позвал ее через печать? Отправил Иму…

Или Иму действительно направлялся куда-то по делам, а ее… увидел случайно? Да нет, что за чушь! Таких случайностей не бывает. Возможно, просто Амади поленился звать ее сам. И попросил Иму, чтоб проведал ее по дороге.

Тот – наполовину призрак. Одной ногой в мире потустороннем, другой – в мире явленном. Потому и переноситься может мгновенно на дальние расстояния. Ему мерить тропы шагами не приходится. Разве что изредка.

*** ***

Слишком долго оставаться в горах Накато не стала.

Рыбалка в глубоком ручье оказалась удачной, но на что ей много рыбы? С собой не возьмешь – пропадет. Ну, запечь, завернуть в широкие листья – этого на день-два хватит. А потом? Вялить рыбу или мясо несколько дней – много возни.

Она облазила несколько лощин и невысоких хребтов, несколько десятков полян. Весна стояла пока слишком ранняя, так что сладких ягод нигде не нашлось.

Приходилось возвращаться к Амади. И то: хоть колдун пока и не напоминал о себе, но злить его не стоило.

Кочевье, пока она моталась к подножию гор, успело сняться с места и отойти далеко в сторону озер. Так что догонять ей пришлось дольше, чем рассчитывала. Когда она снова очутилась в окрестностях, где стало на очередную стоянку кочевье, Амади не стал ругать ее или выказывать недовольство.

Он увиделся с ней лишь ненадолго, перед рассветом, в лощине в виду кочевья.

Деловито сообщил, что нашел для нее место. И спустя пару декад она займет его. Будет это, когда путь кочевья Фараджа пересечется с дорогой другого кочевья, чуть меньше.

Туда, в другое кочевье, собираются отдать с полтора или два десятка рабов. Вот Накато и займет место среди них.