Текст книги "Земля"
Автор книги: Григол Чиковани
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Комнату они заняли в Кулеви. Их экскаватор должен был работать на рытье главного канала. Трасса канала проходила не так далеко от Кулеви. Кроме того, селение это они выбрали еще потому, что оно раскинулось на самом берегу моря.
Здесь, рассекая селение надвое, впадала в море река Хобисцкали. По берегам реки росли ивы, а на воде лениво качались лодки, привязанные к деревьям. За ивами, чуть в отдалении, виднелись платаны. В их тени на врытых в землю длинных скамейках отдыхали старики и играли дети.
В просторных дворах за высокими изгородями зеленым бархатом стелилась трава. В глубине виднелись дома. Цветущие кустарники подступали к самим балконам с деревянными перилами, придавая домам нарядный и праздничный вид. Слева, чуть позади, стояли летние кухни, а за ними лепились курятники и амбары. Еще дальше тянулись огороды и поля.
Кулевские старики рыбачили на лодках, выходя далеко в море. Впрочем, рыба из моря поднималась и вверх, в Хобисцкали. Река была широкая, и над ней висело несколько пешеходных мостков.
От древнейшего Кулевского порта не осталось никаких следов. Никому даже и в голову не могло прийти, что некогда здесь был порт. Болота в самом селении уже не было, но зато питьевая вода никуда не годилась. Из Кулеви хорошо видно, как зеленоватые воды Хобисцкали медленно вливаются в спокойную голубизну моря.
Хозяевами Учи Шамугия и Антона Бачило были супруги Яков и Эсма Арахамия. Дочь их была замужем, а сын работал на железнодорожном вокзале в Поти.
Старики с радостью приняли квартирантов. В опустевшем их доме даже словом и то не с кем было перекинуться. Соседей вокруг было не густо, да и те на работе. Разве что на мельнице или в сельсовете находил собеседников старый Яков. Зато в воскресный день он вдоволь наговаривался со своими сверстниками, собиравшимися в тени платанов на берегу Хобисцкали. И то сказать, Кулеви крохотное село, здесь даже колхоза нет, где еще людям встречаться.
Яков ловил рыбу, Эсма выращивала дыни. И то и другое они продавали на потийском рынке. Тем и жили. Других доходов у них не было. А дети и сами едва сводили концы с концами.
Старики выделили квартирантам лучшую свою комнату, выскребли пол, вымыли окна, обмели стены, поставили в комнате вешалку, стол, стулья. Эсма сама постелила им постели и вообще обхаживала как родных детей. По воскресеньям она потчевала ребят завтраком, обедом и ужином. Рыба, сыр, изредка жареная курица с ореховой подливой утоляли их молодой голод. Хлеба в доме почти не употребляли – его заменяли мчади и гоми. Антон Бачило сначала никак не мог к этому привыкнуть, но прошло время, и он стал тоже легко обходиться без хлеба.
Ода Якова Арахамия находилась в самом центре селения на правом берегу Хобисцкали. Весть о появлении в семействе Якова двух молодых людей мигом облетела все селение, вызвав большой интерес у девушек.
Если раньше на скамейках под платанами сидели лишь старики и дети, то теперь эти места прочно захватили нарядно одетые девушки.
Польщенные вниманием девушек, Уча Шамугия и Антон Бачило ходили на работу всегда подтянутые, чисто выбритые, с прилизанными волосами. Они едва заметно кивали красавицам в знак приветствия и равнодушно проходили мимо. Но улыбка красавицы может разжечь жаркий огонь в груди юноши, и, боясь быть испепеленными этим огнем, Антон и Уча уходили на работу чуть свет и возвращались поздним вечером. А разве пристало девушкам рано выходить из дому или допоздна засиживаться на берегу реки? Тут и обманулись наши русалки в лучших своих ожиданиях.
Рабочие, поселившиеся в других одах, такого внимания не заслужили: одни из них были пожилые, другие – невзрачные, а третьи – женатые. Так и остались девушки наедине со своей несчастливой судьбой.
Выйти замуж в Кулеви им было не просто. Юноши, едва достигнув семнадцати-восемнадцати лет, уходили на работу в город, в совхозы, другие продолжали учебу в институтах. Возвращались они в селение редко: обзаводились семьями в городах. А вот девушки почти все оставались дома. Продолжать учебу удавалось не многим, а работать в городе не пускали родители. Так что в селении девушкам не за кого было идти замуж. Чужие редко появлялись в Кулеви, еще реже кто оставался в нем жить. Так и засиживались девушки в невестах или в лучшем случае выходили замуж в другие селения по сговору. Подобные браки, как правило, заключались не по любви и были обделены супружеским счастьем.
Вот почему и вызвало переполох в созревших для любви сердцах кулевских девушек появление в селе двух молодых людей. А много ли надо, чтобы зажечь огонь в сердцах полных здоровья и жизненной силы одишских девушек, выросших на берегу моря? Потеряв надежду привлечь внимание юношей издали, девушки одна за другой стали наведываться в дом к Якову Арахамия. Одна приходила занять луку, другая – лобио, третья – денег. И каких только причин не выдумывали девушки, томимые неуемным ожиданием любви! Познакомиться-то с юношами они познакомились, но дальше этого дело не пошло.
Несмотря на неудачу, некоторые из них все же не теряли надежды. Они прибегли к самому сильному и испытанному средству всех женщин мира. Зная красоту своих бронзовых тел, они безотчетно прибегнули и к этому средству...
Однажды вечером, вернувшись с работы, Уча с Антоном решили выкупаться в море и пошли на пляж. Именно этот пляж и облюбовали девушки в качестве поля для решающего сражения. На ходу стягивая платья, стайками бежали к морю кулевские красавицы. Как и у городских девушек, на них были красивые купальники, собственноручно сшитые по образцу тех, которые они видели на модницах потийского и малтаквского пляжей. Выцветшие на солнце и обесцвеченные морской солью волосы рассыпались по плечам. Девушки легко и грациозно несли к морю свои прекрасные тела, освещенные заходящим солнцем. На Учу и Антона они, казалось, не обращали внимания, но уголками глаз стремились уловить произведенное впечатление.
Первым заметил их Уча и, пораженный, застыл на месте.
– Ткашмапы! – воскликнул он изумленно.
– Кто-кто? – повернулся Бачило в сторону друга. Он не мог понять, чему так поразился Уча. Не раз бывавший на крымских и сочинских пляжах, Антон довольно насмотрелся на красивых женщин, поэтому не видел в девичьем шествии ничего особенного.
А Уче девушки воистину казались лесными царицами. Закатные лучи солнца таинственным ореолом сияли вокруг их голов с рассыпанными по плечам соломенными волосами, делавшими девушек фантастическими и недоступными.
– Как ты сказал? – переспросил Антон.
– Ткашмапы – вот кто!
Девушки прошли совсем рядом, так близко, что парни уловили пряный и терпковатый аромат их юных тел. Они глядели на девушек как зачарованные, глядели до тех пор, пока те не бросились в море.
– Послушай, а что такое ткашмапа? – спросил друга Антон.
– Это по-мингрельски лесная царица, – ответил Уча. – Но в лесу всего лишь одна царица, а здесь вон их сколько.
– Лесная царица?
– А ты разве не слышал? Лесом правит лесная царица. Ей подвластны все звери и птицы. Она очень красива и, представляешь, совершенно голая, только длинные волосы прикрывают ее наготу. Лесная царица посылает удачу охотнику, а если охотник придется ей по сердцу, она одаряет его своей любовью.
– Лесная царица любится с охотником?
– В любви и царь и охотник равны.
– Это ты хорошо сказал, Уча.
– Ей безразлично, в какого ты бога веруешь и какого ты рода-племени.
– Ничего себе дамочка, – засмеялся Антон.
– Если человек предаст ее любовь, она жестоко отомстит ему.
– Кто же ей изменять-то станет, коли она такая красавица...
– Она солнцелика, и страсть ее ненасытна.
– Может, скажешь, и эти ткашмапы ненасытны в страсти? – спросил Бачило и посмотрел в сторону девушек.
Девушки и дельфины плавали вместе.
От Кобулетти и до Кулеви в море было множество дельфинов. Они плавали стадами, резвились у самого берега, выныривали из воды и кувыркались в воздухе.
Девушек связывала большая дружба с дельфинами. Когда девушки шли купаться на море, дельфины, весело крича, подплывали к самому берегу. Они так радовались девушкам и, казалось, не могли прожить без них ни одного дня: они теряли покой, бессмысленно сновали по морю, тревожились, криками призывая девушек, и не отплывали от берега, пока девушки не приходили на пляж. Тогда начинался такой переполох, такой праздник, что и представить невозможно.
Стоило девушкам войти в море, как дельфины тут же появлялись возле них. Минуты эти были полны смеха, веселых возгласов, визга и плеска.
– Об этих девушках я ничего не скажу, Антон, а вот настоящая ткашмапа жестоко мстит охотнику, отвергшему ее любовь. Не видать тогда ему удачи.
– Боюсь, и нам не улыбнется удача, ибо мы пренебрегли любовью наших цариц, – засмеялся Антон.
– Я вовсе не шучу, Антон, – серьезно продолжал Уча. – Страшна во гневе отвергнутая ткашмапа.
– Ну, братец, так же страшна и любая отвергнутая женщина.
– Ты лучше послушай, что совершила одна такая ткашмапа.
– Это что же, быль или легенда? – спросил Бачило.
– Может, для кого и легенда, а я вот в лес далеко заходить долго боялся.
– Да и у нас в Полесье легенд хватает. И я порядком натерпелся страху в детстве. Что там лес, я и озера боялся пуще смерти. Болтали, что в Черном и Выгоньевском озерах живут водяные.
– Так вот, в селении Джвари в старину жил охотник, и звали его Зурхан Зурхая. Был он так красив и статен, что все женщины в округе сходили от него с ума. А жена у него была красоты неописуемой, и любил ее Зурхан без памяти. Других женщин, сказывают, он даже взглядом не удостаивал. Однажды на охоте повстречалась ему ткашмапа. Случилось это на горе Квири. Застыла ткашмапа на месте, не в силах отвести глаз от Зурхана. Да и наш охотник поразился красоте женщины. Он и представить себе не мог, что есть на свете женщина прекрасней его жены.
Подошел он к ней поближе, не привидение ли, думает, и коснулся рукой ее груди. Ткашмапа схватила его руку и крепко прижала к своей груди. Потом тряхнула головой и отбросила назад длинные волосы, до самых пят скрывавшие ее тело. И оказалась она нагой, и тело ее было прекрасно. Помутился у Зурхана разум при виде такой красоты. А ткашмапе только того и надо. Крепко обняла она своими сильными руками Зурхана и прижала к обнаженной груди. «Полюби меня», – молила она Зурхана. «К чему тебе моя любовь, да разве достоин я твоей красоты?» – удивился Зурхан. «Нужна, нужна мне твоя любовь», – твердила ему обезумевшая от страсти женщина. И огонь ее страсти опалил сердце охотника: изменил он своей жене. Целый день нежились они в объятиях на золотом ложе ткашмапы. И дал тогда Зурхан клятву лесной царице, что не приблизится он отныне к своей жене. С той поры хоть и приносил он домой всю свою добычу, но даже близко не подходил к постели своей суженой. Только забрезжит, бывало, утро, вскинет он ружье, свистнет своего пса и уйдет из дому, даже не взглянув на жену. Стоило приблизиться Зурхану к горе Квири, как тут же тянуло его к постели ткашмапы. И не могли они насытиться любовью. А жену Зурхана ревность изводила, чуяло ее сердце, что мужу другая женщина люба. Зурхан, сказывают, и охотой стал пренебрегать. Жена его таяла как свечка и наконец слегла. Тут уж сжалился Зурхан над ней, оттаяло его сердце, вновь он вернулся к супружескому ложу. С того дня перестал ходить к ткашмапе. Но вот однажды пес Зурхана с лаем понесся со двора. Зурхан схватил ружье и ринулся вслед за псом. Пес что есть силы несся к оленьему стаду, пасшемуся на склоне горы. Едва завидев пса и охотника, олени одним духом вознеслись на вершину горы Квири, где находилось золотое ложе лесной царицы. Только собрался было Зурхан сразить оленя-солнце, стоявшего во главе стада, как заговорил олень женским голосом. Опусти, мол, ружье, все равно ведь бессильна предо мной пуля клятвоотступника. И понял Зурхан, кто был тот самый олень, но ружья не опустил. Тогда оборотился олень в ткашмапу. И рухнул Зурхан на колени, стремясь вымолить прощения у царицы, но ткашмапа сказала: зря, мол, стараешься, нет тебе пощады. А Зурхан ей на это: сердце мое, мол, не камень, сжалился я над несчастной своей женой. «Ах, не камень, говоришь, – молвила в ответ ткашмапа, – так быть ему камнем. И душе твоей, и телу твоему камнем быть!» Не успела она слово вымолвить, обратился Зурхан в камень. И пес его камнем холодным стал.
– Ну и ну! Вот тебе и лесная царица. Как бы и у наших ткашмап не оказались такие жестокие сердца, – вновь повернулся к девушкам Бачило.
– Вот этого я не знаю. Но знаю одно: не давши слова – крепись, а давши – держись. А кто это правило нарушит, пусть поглядит на вершину Квири. И сейчас еще стоят там каменные изваяния охотника и его пса. Сказывают, на один день в году оживляет ткашмапа охотника и его пса. И тогда слышны на всю округу вой пса и выстрелы Зурхана.
– Славная легенда, – одобрил Бачило рассказ друга. – Не люби я свою Цисану так сильно, не преминул бы я поклясться в любви одной из наших ткашмап.
– Берегись, камнем станешь.
– Ну, ради такой девушки не грех и в камень превратиться.
– Ах, вот как ты свою Цисану любишь!
– Да я пошутил, Уча, – сказал Бачило. – Моя ткашмапа – моя Цисана. И я вовсе не собираюсь становиться клятвоотступником.
– И я не смогу своей клятве изменить, Антон. Но ох как трудно быть равнодушным к таким красавицам!
– А кто тебе сказал, что мне легко?
И все же они безразлично проходили мимо девушек, и те, окончательно потерявшие надежду, махнули на все рукой. И вновь стали безраздельными хозяевами скамеек под платанами старики и дети. А девушки даже на пляж перестали ходить. Откуда им было знать, что сердца Учи и Антона давно уже отданы другим.
Парни каждый день думали только об одном: вынуть побольше кубометров грунта из канала. Чем раньше будут осушены болота, тем скорее получат они землю.
Бачило старался в кратчайшие сроки обучить Учу управлять экскаватором, чтобы машина могла работать в две смены. Однажды, возвратясь с работы, Уча вытащил из нагрудного кармана выцветшую фотографию Ции с обтрепанными от долгого ношения краями и приколол ее к стене над кроватью. Потом вырвал листок из общей тетради, размашисто написал карандашом: «12 октября 1937 года я и Антон Бачило на нашем «Коппеле» вынули 300 кубометров грунта из главного канала» – и подвесил его на стене под портретом Ции. Потом он отступил на шаг, взглянул на карточку и улыбнулся.
– Я даю тебе слово, Ция, что каждый день буду вынимать все больше и больше кубиков.
Бачило в это время умывался во дворе. Он вернулся, когда Уча давал слово своей невесте. Уча был так увлечен, что даже не заметил возвращения друга. Антон никогда не видел фотокарточки Ции и теперь, взглянув на стену, сразу догадался, что это за девушка. Удивили его лишь слова под фотографией.
– Обещаю тебе, Ция, каждый день рапортовать...
– О чем рапортовать, Уча?
– О том, сколько мы выработали кубометров.
– Что же, это неплохо, – одобрил Бачило. – Дай-ка и я сделаю то же. – Антон вынул из нагрудного кармана фотографию Цисаны и пристроил ее над своей кроватью. – И я обещаю как можно больше вынимать грунта из канала. А рапортовать будем вместе каждый вечер, идет? – Антон рассмеялся и крепко пожал руку Уче. – Теперь слово за нашим «Коппелем». Попробуем не подвести друг друга.
– Мы свое слово сдержим, Антон, – серьезно сказал Уча. – Ради моей Ции я готов работать сутки напролет.
– Ну, и я от тебя не отстану, – подхватил Антон. – Сильная это, оказывается, штука – любовь колхидской женщины.
– А ты что, разве не слышал про историю Медеи и Язона?
– Как же не слышать, конечно, слышал.
– От кого, если не секрет?
– Мне Исидоре Сиордия рассказал.
– Исидоре Сиордия?! – удивился Уча. – Вот не думал, что такой человек про любовь рассказывать станет. Никак я в нем не разберусь, Антон. Что греха таить, работает он здо́рово. Но ни капельки он своего дела не любит. Иногда посмотришь на него – черт, да и только. А другой раз думаешь – вроде бы и не плохой дядька. Но что у него в душе – поди узнай.
– Злоба у него в душе – вот что. Не приглянется ему человек или не так что-то скажет, он тут как тут – норовит все в книжечку занести. Не к добру вроде бы это.
– Еще бы... Такое к добру не приводит.
– Фу ты! Мы о любви, кажется, говорили, и на тебе – черта вспомнили.
– Давай лучше познакомимся с нашими невестами. – Антон подошел к фотографии невесты Учи, встал по стойке «смирно», пристукнул каблуками и отрекомендовался: – Антон Бачило, очень приятно.
Уча проделал то же самое перед фотоснимком Цисаны. Потом друзья, громко расхохотавшись, обнялись.
– Так вот будет лучше.
...Когда Тариел Карда и Коча Коршия вошли в палату городской больницы, Васо Брегвадзе спал. У него был перелом основания черепа, сломано четыре ребра, вывихнута правая рука. Да к тому же еще и сотрясение мозга. Несколько дней он был без сознания, и все уже потеряли надежду на его спасение. Но он выжил благодаря крепкому организму. Рука его была в гипсе, грудь и голова забинтована, лишь глаза и губы виднелись сквозь отверстия в бинтах.
Две недели к Васо никого не пускали, и только теперь Тариелу и Коче разрешили его проведать. Чтобы не разбудить Васо, посетители решили тихо удалиться. Только-только собрались они осуществить свое намерение, как больной открыл глаза. И вдруг улыбнулся.
– Все-таки разбудили мы тебя, Васо, – встревожился Тариел.
– Н-н-ничего страшного, присаживайтесь, – после перенесенного потрясения Васо стал заикаться пуще прежнего.
– Как себя чувствуешь, Васо? – спросил Коча. Он осторожно присел на краешек стула. Тариел последовал его примеру.
– Вр-р-роде бы выкарабкался. Умирать во всяком случае не собираюсь. – Исхудавшая, по-прежнему мужественная рука Васо безжизненно покоилась на одеяле.
Тариел и Коча старались не смотреть на Васо, чтобы не выдать охватившего их волнения.
– К-к-как поживает Андро Гангия?
– Прекрасно, – ответил Коча. – Он каждый день навещал твоего лечащего врача.
– М-м-мне говорили, – сказал Васо с видимым усилием, глаза его налились кровью, и голоса посетителей едва доносились до него. – А к‑к‑как дела на стройке?
– Все нормально, – ответил Карда. – Всех рабочих Ланчхутского участка мы уже перевезли в Чаладиди. – Только теперь сообразил Тариел, что этого-то и не следовало говорить Васо. Однако глаза Васо выразили удовлетворение, и Тариел, успокоившись, продолжал: – Мы ждем тебя с нетерпением. Поправляйся быстрее и приступай к делу.
– И все ж-ж-же мне жаль бросать Ланчхутский участок.
– Ну, это же временно, – сказал Коча. – Дай срок, мы вновь вернемся на твой участок, Васо.
– Б-б-боюсь, калеке там делать будет нечего.
– Врач сказал, что через пару месяцев тебя подремонтируют и вернут нам целехоньким и невредимым, – подбодрил его Карда.
– Д-д-да я надежды не теряю, сердце подсказывает, что будет полный порядок, а вот разум не верит.
– Так ты доверься своему сердцу, – улыбнулся Коча.
– Но с-с-сердце частенько меня подводит. Вот и на том собрании. Понимал ведь разумом, что прав Андро, а сердце не соглашалось. Потому я и против пошел... Как того паренька имя, которому невесту не отдают? Он, говорят, чертовски много крови мне отдал.
– Уча Шамугия, что ли?
– В-в-вот, вот. Придется довериться сердцу – охота на свадьбе его всласть погулять.
По-прежнему неподвижно лежала на одеяле холодная рука Васо, но Тариел и Коча уже верили, что рука эта еще не раз послужит их общему делу.
«Почему не пришел Андро, почему? Почему не пришел он с Тариелом и Кочей?! – молнией мелькнуло в мозгу Васо, когда из палаты вышли начальник управления и парторг. – Чего это я всполошился, может, Андро на участке. Там ведь теперь глаз да глаз нужен... И что с ним могло случиться? Ведь, говорят, он себя сносно чувствует. И лихорадка вроде прошла. Это если поверить врачу. А если не поверить? Но какие у меня основания не верить? Нет, нет. Андро, наверное, счастлив. Ведь все идет по его плану. С чего это я вдруг так взволновался? Нет, что-то неладное с ним стряслось. Но что же с ним могло случиться? Черт те что лезет в голову. Впрочем, предчувствие меня подводит редко. Нет, положительно с Андро что-то не так. Иначе они пришли бы втроем. Втроем...»
Поздно вечером Васо попросил сестру позвонить Андро домой. Или в управление. Андро нигде не оказалось. Это еще больше встревожило Васо. Ночью он спал из рук вон плохо. Не успел утром прийти к нему врач, как Васо тут же спросил об Андро. Может, и Андро лежит где-нибудь в больнице. Нет, отвечал врач, с ним все в порядке. Просто вчера вечером он уехал в Тбилиси в командировку. Но Васо не понравился тон врача и то, что он смотрел куда-то в сторону. С чего бы это?
Все что угодно мог предположить Васо в своих думах об Андро: и то, что его треплет новый приступ малярии, и что он серьезно заболел или, в худшем случае, даже погиб, когда Риони прорывал дамбу. Но то, что действительно случилось с Андро, Васо никак не мог себе представить.
Начальник управления, парторг и другие сослуживцы Васо, убедившись, что он уже идет на поправку и что его жизни больше не угрожает смертельная опасность, перестали к нему наведываться, стремясь избежать расспросов об Андро. Они передавали ему гостинцы с нянечкой, писали записки, спрашивали по телефону о здоровье, но приходить не приходили.
Это еще больше возбуждало подозрения Васо.
«Уже две недели прошло. Что столько времени делать Андро в Тбилиси? И какие такие там дела? Ведь Андро и дня лишнего не задерживался в командировках. А может, он вообще никуда не ездил? Нет, с ним что-то случилось неладное...»
Наконец-то Брегвадзе разрешили вставать и выходить из палаты. Он запросто мог зайти в кабинет дежурного врача и позвонить Андро. Но он никак не мог на это решиться. Что-то удерживало его.
Он никого уже не расспрашивал о Гангия и запрещал себе о нем думать. Он все еще был слаб и едва держался на ногах. Плохие вести могли вконец подкосить его. Стремясь убить время, он много читал. Врач запрещал ему читать. Но он не слушался.
Васо не слишком заботился о себе. Половину зарплаты он всегда аккуратно пересылал племянникам в Тбилиси. Единственный свой костюм, пальто и обувь он носил годами. Глубоко образованный и знающий инженер, он мог и жить, и работать в прекрасных условиях, где только душа пожелает.
В Тбилиси он работал начальником отдела в системе водного хозяйства. Квартира у него была что надо да и зарплата приличная. Он самозабвенно любил театр, кино, любил бывать в кругу писателей и людей искусства. Был завсегдатаем диспутов и литературных вечеров. В общем быт его был налажен, а жизнь упорядочена. Но только началось осушение Колхидской низменности, его сразу потянуло туда. Не долго думая, он бросил все и поехал на Колхидскую стройку. Какие только невзгоды не испытал он тут: жил в бараках, сам стирал одежду и постельное белье, стряпал, питался в рабочих столовках, дневал и ночевал в лесу и на болотах, и тем не менее был доволен своей жизнью.
Гангия был его близким другом. Они прекрасно знали характер и нрав друг друга. Часто спорили, когда их мнения не совпадали. И споры эти всегда были принципиальны. Андро привлекало в Васо именно то, что он был придирчив, упрям и беспокоен. Зато и бескорыстен, беспредельно предан людям и делу. Ради человека он не пожалел бы даже жизни, но ради справедливости не пощадил бы ни друзей, ни близких, ни старших, ни младших. Потому и не хватало ему времени для себя. Так и дожил он до седых волос.
Где бы он ни работал, на строительстве или на производстве, он всегда был сторонником размаха, масштабности. Если не хватало средств, техники, рабочей силы, времени, он упорно и неотступно, где только можно, добивался необходимых средств, техники и рабочей силы. Что же касается времени, то он всегда жил завтрашним днем, будущим. И работал он для этого самого будущего.
Исидоре Сиордия пришел на строительство, движимый яростным желанием мести. Однако к тому самому месту, где некогда бесславно сгинул в болоте его отец Татачия Сиордия, взводный меньшевистской гвардии, он даже близко не подходил. Да что там близко, он старался вообще не переходить на правый берег Риони.
Если Важа Джапаридзе за чем-либо посылал его на правый берег, где располагался Чаладидский участок, Исидоре всегда находил отговорки или норовил послать туда кого-нибудь другого.
Теперь, когда стройка переместилась на правый берег, перед Исидоре во весь рост встал выбор: либо перейти работать на Чаладидский участок, либо вообще уйти со стройки. Уйти со стройки он не мог – ведь тогда пришлось бы изменить клятве, данной у отцовской могилы. Всего лишь раз побывал Исидоре у болота, в котором нашел свое последнее пристанище Татачия. Исидоре ни за что не осмелился бы прийти к этому месту в одиночестве. Впрочем, он и не знал, где находится это самое болото. Люди посоветовали ему обратиться к Гудуйе Эсванджия, который знал каждое болото в округе. И Исидоре последовал доброму совету.
Избегающий людей лесной человек так сказал Исидоре Сиордия:
– Не с добра преследовал твой папаша посланца Ленина Вардена Букия. В мою хижину шел Варден. Ради народного дела собирались там большевики. Вот и надумал предать их твой отец. Но болото преградило ему путь, связав его по рукам и ногам. Здесь и нашел свою могилу предатель. Поостерегись, парень, ходить дорогой, которой следовал твой отец, – к добру это не приведет! – Если кто был не по душе Гудуйе, он так и обращался к нему – «парень».
Исидоре не приглянулся Гудуйе с первого взгляда. И, хмуро глянув на него, Гудуйя подумал: «Яблоко от яблони недалеко падает». Гудуйя, бывало, за версту обходил то самое болото. Грязным местом почитал он могилу Татачия. И все же по доброте душевной не смог он отказать в просьбе Исидоре – повел его к могиле отца. Не дойдя до болота, Гудуйя рукой показал Исидоре: там, мол, – и остановился.
Исидоре не осмелился близко подойти к болоту. Дрожа как осиновый лист, он издали смотрел на болото. Холодный пот струился по его побелевшему лицу. Его узкие, словно прорезь копилки, глаза расширились, верхнее веко судорожно задергалось.
– Что с тобой, парень?!
– Со мной? – еще больше задрожал Исидоре.
Болото глухо ворочалось и хлюпало, рождая панический страх в душе Исидоре. Вновь сузились его глаза, и он старательно отводил их от болота. Только верхнее веко по-прежнему неудержимо дергалось.
– Пройди к отцовской могиле, преклони колено. Иначе зачем было сюда тащиться?
– Чтобы отомстить – вот зачем! Разрази меня гром, батя, если я не вымотаю душу у этого сучьего болота! Высушу. Дух из него вон. Высушу. Хайт! – погрозил кулаком Исидоре, сухоньким сморщенным кулаком. И тут же пронзительно заверещал: – Сиордия я, Исидоре, запомни, хайт!
– Оно и видно, что Сиордия ты. Смотри не ходи отцовской дорожкой, поскользнешься, – вновь повторил Эсванджия и угрожающе потряс тяжелой суковатой палкой. – Иначе не миновать тебе людской или божьей кары, – и, повернувшись спиной к Исидоре, заковылял к своей хижине.
Исидоре, оставшись один на один с болотом, встрепенулся и словно ветер понесся наутек от него в противоположную сторону. Он остервенело продирался сквозь сучья, бамбуковые заросли и кусты. Животный страх лишил его рассудка, зрения, и, налетев на дерево, он словно подрубленный шмякнулся оземь.
Это болото, на месте которого должен пройти главный канал, входило в массив, где прорабом был Исидоре Сиордия.
Важа Джапаридзе, не дожидаясь приказа о назначении его главным инженером, с завидным рвением приступил к исполнению своих обязанностей. Необходимо было в кратчайшие сроки внести изменения в проект строительства Чаладидского участка. Это и стало его основной заботой.
После поразившего его ареста Андро Гангия и беседы с начальником управления Важа старался отбросить все сомнения, связанные с консервацией Ланчхутского участка и с головой ушел в работу. День и ночь трудился он, не давая передышки ни себе, ни другим.
С Галиной он провел всего лишь первую ночь, тревожную и волнующую. С тех пор целыми днями им не удавалось видеться друг с другом. Даже ночевать не часто приходили они в дом тетушки Русудан – спали все больше в бараках в лесу.
– На что это похоже?! – спросила однажды тетушка Русудан, когда Важа, уставший и неразговорчивый, далеко за полночь уселся ужинать в кругу семьи. – Никуда не убежит это ваше болото. Оно за целые века никуда не делось, а теперь и подавно подождет маленько. Где это видано, чтобы молодожены хотя бы недельку не побыли вместе не разлучаясь. Да так и семейного счастья не почувствуешь. Может, тебе бог так велел, но при чем тут твоя жена.
– Тетя Русудан, – обескураженно посмотрел на нее Важа, – да захоти я остаться, Галя тотчас на улицу меня выгонит. Да и она сама ни за какие блага не усидит дома.
– Важа правду говорит, Русудан Григорьевна, – обняла тетушку Русудан Галя. – И земля, и болото подождут – им действительно некуда деваться, а вот человек не может ждать, потому что ему тоже деваться некуда, – она улыбнулась Важе.
– Что правда, то правда, видимся мы и впрямь редко, но все равно мы всегда вместе.
– Это как же понимать? – удивился Петре. – День и ночь врозь – и все равно всегда вместе?
– Вот так и понимать, Петр Ражденович, – улыбнулась Серова. – Сердцем и душой мы всегда нераздельны. Разве я не права, Важа?
– Еще как права! – подтвердил Важа.
– Твои мысли где-то витают сейчас, Важа, – сказала Русудан.
– Возможно, – согласился Важа. Он действительно не думал об этом, лишь краем уха слушал разговор Гали со старшими. Мысли его были заняты только одним: успеют ли вовремя построить бараки, перевезенные с Ланчхутского на Чаладидский участок.
Рабочим было очень тяжело ходить пешком на стройку из окрестных селений, где их временно поместил Лонгиноз Ломджария. Между массивами не было ни проезжей, ни пешеходной дороги. Из-за большого расстояния и бездорожья рабочие часто опаздывали на работу и уходили раньше, чтобы засветло добраться до места ночлега. В темноте люди сбивались с пути и долго плутали в чащобе, в смертельном соседстве с болотами и дикими зверями. Рассказывали, что однажды заплутавший в лесу рабочий ночевал на дереве, чтобы избежать встречи с волками, которых здесь было в избытке. Другой рабочий спасся лишь чудом. В темноте он попал в болото, и не миновать бы ему беды, не смекни он лечь на спину. Так, не шевелясь, и пролежал он всю ночь, пока не спасли рабочие, вышедшие на розыски товарища.
А тем, кто наслушался местных сказаний и легенд, то и дело мерещились лесные страшилища, то Очокоч, то Месефи, то охочая до мужчин ткашмапа. Никто не осмеливался ходить по лесу ночью.
– Не пеняйте на Важу, Русудан Григорьевна, – попросила Галина. – Он сейчас очень перегружен, и ему не до нас. Дайте срок, Важа и для нас найдет время. Так ведь, Важа? – одними глазами улыбнулась она мужу. Важа благодарно улыбнулся ей в ответ. Галина поддержка помогала ему умерять тоску по Андро Гангия, облегчала работу, скрашивала жизнь.
