Текст книги "Земля"

Автор книги: Григол Чиковани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Но провизор стоял, опустив очи долу.

– Что, стыдно людям в глаза смотреть, да? А может, страшно? – Уча повернулся к присутствующим. – Что делать будем, люди, милицию позовем или сами с ним рассчитаемся?

– Не надо, сынок, – попросила старушка в черном. – Простим его на первый раз. И пусть слово нам даст, что не станет он больше лекарство прятать.

– Вору на слово поверим, тетушка, так, что ли?

– На первый раз простим ему, родненький, посмотри, на кого он стал похож. Что ни говори – человек он все же.

– Вот как! А скажи-ка, тетушка, станет ли человек от больных лекарство таить? Кто знает, скольких он на тот свет отправил, и хоть бы что! – вступил в разговор пожилой тракторист Павле Кантария.

– Ну коли еще раз он за старое примется, душа из него вон.

– Что скажете? – спросил людей Уча.

– Человек, который от больного лекарство прячет, не может называться человеком, – сказал старик Сардион Хурция, отец рабочего. – Мой сын на краю могилы, а эта гнида ампулы от нас укрывает. Простим его на этот раз, а повторит – пусть не ждет от меня пощады, как свинью прирежу.

– Дай слово, что не повторится это больше, – обратилась к провизору старушка в черном.

– Ты что, оглох? – рассердился тракторист.

Хвингия подавленно молчал.

– Он со страху, видно, язык проглотил, бесстыжий, – вставил слово шофер Герасим Тодуа.

– Ну, говори же! – потряс провизора за плечо Уча.

– Даю слово, не буду я больше, – выдавил из себя Хвингия.

– Эй, кто здесь за ампулами хинина, налетай! – обратился к собравшимся Уча. – Только не все сразу, становитесь в очередь. Ну, отпускай! – коротко приказал он провизору.

Провизор, не поднимая глаз, отпускал ампулы. Спиной он чувствовал жесткий взгляд Учи. Первыми получили ампулы старушка в черном платке и Сардион Хурция.

– Дай тебе бог счастья, сынок, – сказала Уче старушка, пряча ампулы в карман. – Кто его знает, скольких человек мы не досчитались из-за этого негодяя.

– А еще помиловать его просила, как же так, тетушка? – сказал старушке Уча.

– Да, да, родимый, человеку один раз простить надо.

– Сколько раз он тебе отказывал, вспомни? – не унимался Уча.

– Много раз, сыночек, но теперь столько страху он натерпелся – врагу своему не пожелаю. Он никогда больше не посмеет людей за нос водить, помяни мое слово, сыночек.

– Будь эти ампулы у Севериана Гогохия, он бы и поныне был жив, – с сожалением посмотрел на коробку с ампулами желтолицый рябой крестьянин из Квалони.

– Да и у тебя цвет лица от шафрана не отличишь.

– Нет, вы только подумайте, что позволял себе этот безбожник, – не унимался Павле Кантария. – Голову с плеч за такие делишки!

– Ты для кого лекарство берешь, сынок? – спросила Учу старушка в черном.

– Для друга своего, белорус он.

– Для кого, для кого?

– Для друга, он из Белоруссии родом.

– Так ты для чужого человека стараешься, сыночек? – удивилась старушка.

– Это почему же чужой? Друг он мне.

– И все же, так за человека чужого племени стараться... – не досказала старушка. – Видно, сердце у тебя доброе, родной ты мой.

– Тот белорус жизни своей не щадит, чтобы болота наши осушить, – сказал Уча. – Я ему от малярии погибнуть не дам.

– Будь благословенна мать, породившая тебя, сынок. Прав ты, тысячу раз прав: не должен человек человеку чужим быть, а в горе тем более. Откуда он на подмогу к нам пришел, матерь господня! Беги, беги, сыночек, отнеси лекарство тому человеку, дай ему бог здоровья и радости, – напутствовала Учу старушка. Потом обратилась к провизору: – У тебя, случаем, яду не найдется, ирод?

Хвингия по-прежнему стоял понурясь. Лицо его было багровым.

– Что глаз не кажешь? Или стыд замучил?

Уча быстренько расплатился, схватил ампулы, перепрыгнул через барьер и, ни с кем не прощаясь, вышел из аптеки.

– А яд-то тебе зачем, Эпине? – в один голос спросили старушку.

Эпине не ответила. И вновь обратилась к провизору:

– А серная кислота у тебя есть?

– Скажи, пожалуйста, на милость, ну, на что тебе сдались яд, да еще и серная кислота?! – вскричали присутствующие.

– Яду я ему глотнуть дам, пусть попробует, а серной кислотой в глаза плесну, чтобы не глядели они на людей свысока.

Она поискала глазами Учу. Не увидев его, с сожалением вздохнула:

– Ушел, видно, тот парень, а мы даже имени его не спросили. Христос, да и только. Не знаете, люди, чей он будет? – обратилась она к слушателям.

– Не знаем.

– Он на здешнего не похож, пришлый, наверное.

– Эх, кабы знать, где он живет, я бы ему хачапури напекла, ей-богу.

– Так легко и отделалась бы, Эпине, а? Надо бы еще курочку зажарить и кувшин вина в придачу.

– Для такого парня не то что курицы – теленка не жалко. Каков, а? – сказал Павле Кантария.

– Ну что, слышишь, Карло, или вконец оглох? – спросил провизора Сардион Хурция.

– Кабы он что-нибудь на этом свете слышал, разве прятал бы от умирающего лекарство? – подытожила разговор Эпине. – Не беспокойтесь, рано или поздно отольются ему наши слезы.

Как только Антону сделали два укола хинина, ему сразу стало лучше. Приступы лихорадки больше не повторялись. На третий день он даже поднялся с постели. А еще через неделю спустился уже во двор и целый день просидел в тени платана.

Радости Эсмы и Якова не было границ. Чего они ему только не готовили! Яков с утра ходил на Хобисцкали, чтобы поймать рыбу на завтрак, а Эсма хлопотала на кухне, чтобы поспеть приготовить эларджи и испечь хачапури. «Ради нашего дела ты едва жизнь не отдал, сынок, – повторяли они ему, – а этот треклятый провизор лекарство для тебя пожалел...» Ох и досталось Хвингия от стариков! Несколько раз Яков порывался съездить в Натанеби, чтобы привезти Цисану, но Антон не позволил. Не могу я, мол, Цисане на глаза показываться в таком виде – кожа да кости, да еще желтый, что твой шафран.

– Цисана тебя почище всяких там лекарств исцелит, сразу душа в тело вернется, – подшучивал над Антоном Яков и рассказал ему случай из своей жизни: – Когда та чертова испанка к нам пожаловала, мы с Эсмой помолвлены были. Так вот, заезжая та гостья на меня на первого накинулась и давай мять и тискать. Да так помяла, все диву давались – в чем только душа держалась? Исхудал я – страсть, еще бы, температура каждый день за сорок. А какие тогда лекарства были? Впрочем, и с лекарствами к ней не очень-то подступишься, даже и сейчас. В общем, лежу я себе и дожидаюсь, когда смерть за мной со своей косой пожалует. Вот тогда и надумал мой отец Утутия, да будет ему земля пухом, позвать ко мне Эсму, мол, пусть поглядит сынок на свою возлюбленную, может, исцелится. Поехал он в Хету и в тот самый момент, когда я готовился богу душу отдать, привез ко мне ангела моего. Глаза у меня, говорят, уже закатились, но стоило увидеть Эсму, тут же луч волшебный в глазах моих зажегся, и вернулся я к жизни с полпути на тот свет, Эсма от меня ни на шаг не отходила. Сколько гонцов ни посылал за дочерью отец Эсмы, мол, верните мне дочь до свадьбы хотя бы – все они ни с чем назад возвращались. Утутия даже слышать не хотел об этом. Ну что, уразумел? Вот, привезу я тебе твою натанебскую Цисану, и все хвори с тебя как рукой снимет. Через неделю как жеребец – хвост трубой – скакать будешь. Идет, Антон? Ну, спроси, спроси ты Эсму, разве не так все было?

– Уй, глаза бы мои тебя не видели, ни зубов у тебя, ни волос, а все молодость вспоминаешь, бесстыжий. Людей хотя бы постеснялся, – пряча лукавую улыбку, поправила волосы Эсма.

– Ну что я такого сказал, старушка ты моя? Жизнь ты мне вернула? Вернула. А я что говорю?

– И не такое бывает. Иногда любовь побеждает даже смерть, – на этот раз серьезно подтвердила Эсма.

Бачило удивился – вот тебе и старики, все о любви да о любви, да еще как говорят, заслушаешься.

Бачило полюбил Цисану с первого взгляда, совсем как в книжках пишут. Но о любви своей ни единой душе на свете не поведал, ну и, конечно, Цисане – ни слова. Так бы и тянулось это, если бы и Цисана не дала почувствовать Антону, что нравится он ей. Вот тогда Антон и открылся Цисане в своей любви. Будь у него дом, не откладывая сыграл бы он свадьбу.

Цисана с утра до ночи работала на чайной плантации, но, несмотря на тяжелый труд, была стройна, словно тополь. Ее прекрасное лицо, огромные глаза, горячая улыбка хоть кого могли очаровать.

И теперь, сидя вместе с Эсмой и Яковом в тени платана, Антон явственно увидел вдруг Цисану. И такая она была красивая и пленительная, что Антон едва сдержался, чтобы не воскликнуть вслух: привезите ее, пожалуйста.

Однажды поздно вечером, когда Уча возвращался со строительства главного канала, Антон Бачило встретил его радостной вестью. Он, как обычно, сидел под платаном, уже достаточно окрепший и посвежевший. Не успел Уча открыть калитку, как Антон тут же поднялся с соломенной подстилки и пошел ему навстречу.

Уча, признаться, удивился: никогда Антон не встречал его так. Антон еще издали заметил его удивление.

– У меня для тебя добрые вести, друг, – сказал Антон, обняв Учу за плечи. Они подошли к платану. Антон сел на соломенную подстилку и пригласил сесть друга.

Уча устало опустился на край подстилки, чумазый и молчаливый.

– Ну, признавайся, какую весть ты для меня приберег. Может, Ция приехала?

– Нет.

– А что же? – озадаченно спросил его Уча. Он был настолько утомлен и голоден, что едва ворочал языком. Мокрая от пота одежда прилипла к его разгоряченному телу. Из кухни доносился равномерный звук – видно, что-то толкли в ступе. Ветерок доносил волнующий и возбуждающий запах сациви, только-только заправленного зеленью. Уча с таким интересом смотрел на Бачило, что совершенно позабыл и о еде, и об усталости.

– Так вот слушай: наше управление получает новый экскаватор.

– Ну и что?.. Ты лучше скажи, какого он роду-племени, твой экскаватор?

– В том-то и дело, что нашенский он, советский! Отечественный.

– Вот это да! Значит, у нас уже будет свой экскаватор?

– Вот именно. Когда я еще в Полесье работал, уже тогда говорили, что наши конструкторы разработали новую марку экскаватора и что скоро начнется его серийный выпуск.

– Значит, выпустили уже?

– Выпустили и одну из первых машин прислали на нашу стройку.

– Вот здорово! Интересно только, на какой массив его отправят?

– На наш массив, куда же еще.

– А у нас ведь «Менике» и «Пристман».

– Ну и что из того? Двумя экскаваторами много не наработаешь, нам и четырех не хватит. А теперь догадайся, кому собираются дать новый экскаватор?

– Откуда мне знать!

– Сегодня парторг приходил меня проведать. Лекарство принес новое.

– Что за лекарство?

– Акрихин называется.

– И что же, он лучше хинина в ампулах?

– Наверное, лучше, я его не спрашивал.

– Какой внимательный человек этот наш Коча Коршия.

– На то он и парторг, чтобы быть внимательным.

– Еще бы. Но такого отзывчивого человека редко встретишь.

– Так как же ты думаешь, кому дадут новый экскаватор? У него даже название особое!

– Какое же?

– «Комсомолец»! Ничего звучит, а?

– Здорово.

– Вот и решили дать его лучшему драгеру, – с хитрецой взглянул Антон на Учу.

– А лучше тебя нет драгера на нашей стройке.

– Мне не дадут, не положено.

– Это почему же? – удивился Уча.

– Потому что экскаватор дают тебе.

– Мне? Ты что, шутишь, Антон?

– И вовсе я не шучу. Парторг спросил меня, кому лучше дать экскаватор...

– И ты назвал меня?

– Оказывается, он и без меня до этого додумался.

– Вот так-так. Ну что ж, я постараюсь не подвести тебя, Антон.

– Я верю. И не забывай, что ты комсомолец. Вот и будешь работать по-комсомольски на «Комсомольце».

Их разговор прервала Эсма, вынесшая из кухни табаки и поставившая его перед Учей и Антоном.

– Ты что это весь сияешь, Уча? – спросила она парня. – Может, Ция к тебе приехала?

– Да нет.

– Так что же тебя обрадовало?

– Мне экскаватор дают, новый.

– Тебе же недавно дали, – удивилась Эсма.

– Теперь советский дают, «Комсомолец» называется.

– Так что же, он лучше твоего заграничного?

– Еще не знаю, зато советский.

– Ты прав, сынок. Наше должно быть лучше чужого, – сказала Эсма и направилась к кухне накрывать на ужин.

– Не надо пока, тетя Эсма, – попросил Уча. – Я пойду в море искупаюсь. Нельзя добрые вести грязным встречать...

Антон Бачило все еще выздоравливал и на работу пока не выходил. За день до приезда Ции он сказал Уче, что чувствует себя отлично и может даже две смены выдержать. Уча тут же разгадал хитрость друга. Ведь экскаватор нельзя было останавливать не то что на день, но даже на час. На бачиловском «Коппеле» работал новый напарник Антона – Гиви Немсадзе. А вот Уча пока был один. Поездка в Поти заняла бы целый день – вот почему так молодцевато держался Бачило.

И Уча поверил Антону. Да и что было делать – верь не верь, а Цию встречать надо. Не встреть он девушку, кто знает, что она подумает об Уче: разлюбил или до сих пор обида на ее родителей не прошла, и мало ли еще чего. Уча видел, как бодрится Антон и как тяжело ему будет сесть на экскаватор в таком состоянии. И горячая благодарность к другу переполнила его сердце.

Только-только забрезжило утро, а Уча, чисто выбритый, нарядный и возбужденный, уже сидел в грузовике, направляющемся в Поти.

Чтобы не попасться на глаза работникам управления «Колхидстроя», Уча до самого полудня бродил поодаль. И переживал: а вдруг Ция приедет раньше и, не застав его на условленном месте, уедет обратно. От нетерпения сердце его бешено колотилось, и он с надеждой вглядывался в каждый грузовик, проезжавший мимо.

И хотя он понимал, что раньше полудня Ция просто не сумеет добраться до Поти, тревога его все росла. Не утерпев, он направился к зданию управления, старательно обходя знакомых, попадавшихся навстречу.

А улица постепенно заполнилась людьми. Торопились к рынку продавцы и покупатели, стремительно катились фаэтоны и пролетки, со скрипом тащились арбы, с грохотом неслись грузовики. Крестьяне везли рыбу и мясо, муку и кукурузу, фрукты и овощи; мычали коровы, мелко семенили телята, тяжело переваливались быки, блеяли овцы и козы, кричали куры, индюки, цесарки. Несли глиняную посуду и деревянную утварь, катили чаны; вот пронесли целую связку сит, ступы всех размеров, плетеные корзины.

Рынок в Поти необычный. Из окрестных болотистых сел крестьянам приносить на продажу нечего. Разве что из Хоби и Ахали-Сенаки привезут продукты и живность. Зато из окрестных селений привозили в Поти рыбу – камбалу и кефаль, ставриду и сельдь.

Уча с головой окунулся в шум и гам, с интересом разглядывал людей, машины, скотину, и время ожидания пролетело незаметно.

А вот уже и полдень наступил. Вдали показался грузовик, которого с таким нетерпением ждал Уча.

Ция стояла в кузове грузовика, уцепившись обеими руками за верх кабины, и напряженно смотрела по сторонам.

«Меня ищет», – обрадовался Уча и чуть ли не бегом бросился за машиной.

Шофер резко затормозил перед зданием управления. Он, видно, щеголял своей лихостью перед городскими, мол, и мы не лыком шиты.

Ция, не удержавшись, упала грудью на кабину.

«Черт те что, малахольный какой-то, так ведь она и разбиться могла», – разгневался Уча и едва сдержался, чтобы не наброситься на шофера.

– Чичико, Чичико, никак ты не уймешься, – рассердилась на шофера Ция.

Чичико с виноватым видом высунул голову из кабины и посмотрел на Цию.

– В городе знаешь как за такие штучки наказывают?

– Уши надо тебе пообрывать, сукиному сыну, – раздался в кабине хриплый бас. Потом дверца машины широко распахнулась, и из кабины вылез плотный, пузатый Эстате Парцвания. Он был в галифе и кирзовых сапогах. Просторная рубаха с крупными пуговицами, пошитая по старинке, как издавна принято в Одиши, схвачена в талии тонким ремешком. Ворот рубахи расстегнут, обнажая потную волосатую грудь. На голове красовалась сдвинутая набекрень мерлушковая папаха с черным суконным верхом. Правой рукой Эстате крепко прижимал к груди сложенный вдвое портфель. Парцвания хотел было что-то сказать шоферу, но потом махнул рукой, резко повернулся и энергичным шагом направился к дверям управления.

Как только затих грохот Эстатиевых сапог по лестнице управления, Ция ловко выпрыгнула из кузова и, подойдя к платану, безразлично проследовала дальше, мимо остолбеневшего Учи. Прошло время, прежде чем Уча понял, что маневр этот рассчитан на шофера. Уча неторопливо пошел за Цией. Так прошли они шагов сто. И лишь очутившись под сенью платанов, Ция остановилась и быстро обернулась.

– Уча!

– Ция! – Уча крепко сжал ее руки.

Они стояли посреди тротуара очень близко друг к другу. Прохожие с понимающей улыбкой глядели на них и осторожно обходили. Почувствовав эти взгляды, они нехотя опустили руки.

– На нас смотрят, – сказал Уча.

– И охота им смотреть!

– Нас могут увидеть работники управления.

– Ну и пусть видят, – беспечно сказала Ция.

– Я ведь с экскаватора отпросился.

– С чего, с чего?

– С экскаватора, говорю. Это машина такая, землю роет.

– Так вы машинами землю роете, – несколько разочарованно протянула Ция.

– Не все же лопатами, – засмеялся Уча.

– Подумаешь, на день отпросился, не на неделю же.

– Я на главном канале работаю, Ция. Это очень важный участок, решающий, – с гордостью пояснил Уча.

– Почему это твой канал называется главным?

– Потому что он главный, магистральный, понимаешь?

– Звучит, во всяком случае, очень внушительно.

– Это не я так его назвал. Главным он называется потому, что в нем собирается вся вода из мелких каналов и по нему идет уже в море. Так и осушаются болота.

– Выходит, что он действительно главный, – сказала Ция. – Давай уйдем отсюда, а то на нас все глазеют.

– Пойдем.

– Куда?

На тумбе висела киноафиша.

– Давай в кино сходим, а?

– А что сегодня идет? – спросила Ция.

– «Варьете».

– О чем же это?

– Про любовь.

– Ну, про любовь неинтересно. Я и так тебя люблю.

– И я тебя тоже.

Они пошли по тротуару молча, пытаясь скрыть волнение.

– Я виноват перед тобой, Ция, – нарушил молчание Уча.

– В чем же ты виноват? – удивилась Ция.

– В том, что ни разу я к тебе не приехал. Даже весточки не подал.

– Давай не будем об этом говорить, Уча, ладно? – грустно сказала Ция.

– Но я все время думал о тебе. И днем, и ночью.

– Видно, потому и не хотелось тебе видеть меня? – засмеялась Ция.

– Ты все время стояла у меня перед глазами.

– Ах, вот почему ты не писал мне!

– Не люблю я письма писать. Сколько ни пиши, все равно про все не напишешь. Я лучше тебе так скажу.

– Ты, наверное, не мог приехать, да?

– Мог.

– Так почему же ты не приехал?

– Ноги не шли, как будто их чем-то связали.

– А сердце?

– А сердце мне любовь связала.

– Я верю тебе, Уча, – улыбнулась Ция. – А меня эта любовь к тебе привела. Ведь нехорошо, когда девушка за парнем бегает, правда? А мне все равно, хорошо это или дурно, я за сердцем своим побежала.

Они остановились перед кинотеатром.

– Я не хочу в кино. Давай побудем вдвоем, – сказала Ция и взяла Учу под руку. – Нам и нашей любви достаточно. Пойдем куда-нибудь еще.

– Тогда пойдем на море.

– А что мы на море будем делать?

– Это же наше море. Ты забыла уже: «Наше море, наше солнце».

– Разве такое забывается? Пойдем, Уча.

Ция впервые была в Поти. Уча знал об этом. Сначала он повел ее в порт и показал наши и иностранные пароходы. Потом повел ее по городу и наконец привел в этнографический музей. Этот музей Уча предпочитал всем потийским достопримечательностям. Он был убежден, что музей понравится Ции и подтвердит все то, о чем рассказывал он ей тогда, у калитки, перед расставанием.

Ция, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, осматривала экспонаты. Уча чуть ли не силой оторвал ее от этого занятия и повел обедать в духан Цопе Цоцория.

Ция не хотела заходить в духан. Духан не был похож ни на ресторан, ни на столовую, ни на закусочную. Он напоминал, скорее всего, придорожную харчевню, куда заходили путники, уставшие от дорожных тягот. В любое время дня и ночи здесь подавали жареную рыбу, потроха, сома в маринаде, лобио с орехами, вареных кур и жареных цыплят, шашлык и вообще все, чего душа пожелает.

Уча не без труда убедил Цию войти в духан. Он объяснил ей, что в духан приезжают люди со всего края, что женщины и девушки даже одни приходят сюда обедать и ужинать.

Вечерело, когда они пришли на малтаквский пляж.

Ция застыла в изумлении. Мужчины и женщины были в самых разнообразных купальных костюмах – очень коротких и плотно облегающих тело. Все были на солнце, и загорелая кожа тускло отсвечивала в закатных лучах.

В деревне люди укрываются от солнца и носят широкополые соломенные шляпы. Здесь же не только не прячутся от солнца, но ловят даже его последние лучи. Мужчины и женщины так близко лежат друг к другу, что их тела соприкасаются. А иные женщины положили головы на плечи своим спутникам; впрочем, и мужские головы покоятся на женских плечах.

– Ой, срам-то какой! – поразилась Ция.

– Чего же им стыдиться, Ция?

– Как чего? Мало им, что голышом лежат, еще и липнут друг к другу.

Уча рассмеялся.

– Ну и бесстыжие здесь люди.

Уча опять рассмеялся.

– И чего ты смеешься?

– В первый раз и мне было в диковинку.

– А потом?

– А потом привык.

– Привык?!

Уча кивнул:

– Человек ко всему привыкает, Ция.

– Может, и ты так же вот кладешь голову на плечи женщинам?

– Нет, еще не клал. Но сегодня положу, обязательно положу.

– На чье же плечо, интересно?

– На твое, конечно.

– Так же, как и они?

– Именно.

– При всем честном пароде?

– Да, при народе.

– Так вот и положишь? – не поверила Ция.

– А что я, хуже других, что ли?

– У других, видно, стыда нет.

– Это здесь не считается стыдным, Ция.

– И очень плохо, что не считается.

– Давай лучше купаться, а?

– И мне здесь, на виду у всех раздеваться?

– Раньше ты была смелая. Помнишь, тогда, в деревне?

– Так ты и этого не забыл.

– Разве я могу забыть?

– Да, но мы там купались вдвоем.

– Мы и здесь будем вдвоем купаться.

– Это каким же образом?

– Здесь нас ни одна живая душа не знает. Вот потому мы и будем вдвоем.

– И все-таки мне стыдно. Уйдем отсюда, – сказала Ция изменившимся голосом.

– Так и не искупаешься?

Цие очень хотелось купаться. Но как ни пыталась она перебороть чувство стыда, ей это не удавалось. «Вот если бы Уча попросил еще раз... Ну, что ему стоит... Ну пусть попросит еще разок...» Но Уча не пытался ее уговаривать и стоял обескураженный. Он только хотел сказать, долго ли мы тут стоять будем, как Ция без слов поняла его.

– Может, вода в море холодная, – торопливо сказала она.

– Теплая, как парное молоко.

– Правда, Уча? – обрадовалась Ция.

– Правда.

Ция сбросила туфли, пробежала по песку между загорающими и по икры вошла в воду.

– Действительно теплая.

Но Уча уже не просил ее купаться.

Ция встревожилась.

– Иди сюда, Уча, чего же ты ждешь?

– Ноги мочить неохота.

Мимо них с визгом и хохотом промчались, держась за руки, парень с девушкой и, разбрызгивая воду, шумно бултыхнулись в море. Брызги полетели на Цию.

– Что вы делаете! – вскричала Ция.

Женщины стали подсмеиваться над Цией.

– Хи, промокла принцесса.

– Как бы не простудилась.

– Ха-ха-ха!

– Ты погляди, какая неженка.

– Еще бы. Даже одежду боится снять.

– Что поделаешь. Может, она...

– Т-с-с. И не говори. Т‑с‑с, Изольда.

– А вы на парня посмотрите, и он не раздевается.

– Может, и он...

– Ой, Изольда, не говори, пожалуйста.

– Они, видно, деревенские. Плавать не умеют.

– Ха-ха-ха! Ну, конечно. Моря им в деревню не доставишь, Сусанна...

– Ну и язычок у тебя, Лиана, только держись.

– И зачем таким море?.. Хи-хи-хи! Сидели бы себе в деревне, – хихикнула крашеная Изольда.

– Может, у нее под платьем ничего нет?

– О-хо-хо-о!

– Штанишки, видно, в деревне забыла, бывает.

– Вот, вот.

– Ну и нахохоталась я, сейчас колики начнутся.

Ция показала Изольде язык.

Это еще больше развеселило женщин.

Уча вспыхнул.

– Бесстыдницы! – крикнула Ция женщинам. – Выставили все свои прелести и радуются.

– Ой, умру! Вы слышали, что она сказала, а? – схватилась за живот крашеная. – Ты только посмотри на эту деревенщину, что она себе позволяет!

Ция вдруг резко нагнулась, ухватилась за подол платья и вместе с рубашкой сдернула его с себя.

Женщины от изумления разинули рты.

– Бог ты мой! Кто бы мог подумать, что у этой деревенщины такая фигура, – первой пришла в себя Сусанна.

– Как будто скульптор ее изваял, – сказала крашеная Изольда.

– Вот тебе и деревенщина! – протянула Лиана.

Ция стояла, гордо выпрямившись... Округлая линия бедер, плоский живот... Руки вызывающе уперлись в бока, правая нога чуть выдвинулась вперед. Это еще больше подчеркивало красоту и стройность ее ног. Так стояла она несколько минут, уверенная в своей красоте, окрыленная безмолвным восхищением мужчин и женщин. Она вызывающе смотрела на женщин, еще минуту назад глумившихся над ней, а теперь с нескрываемой завистью разглядывавших ее прекрасное тело.

От волнения у Учи сперло дыхание. Пораженный Цииной красотой и всеобщим восхищением, он не знал куда деваться.

Ция заметила его состояние. Задорно откинув волосы назад, на плечи, она весело крикнула Уче:

– Чего же ты ждешь, пойдем в море!

Уча быстро скинул одежду и побежал к Ции.

– Ох, и красивая же ты! – шепнул он ей на ухо.

– Что с тобой, Уча? Ты разве впервые меня видишь? – прошептала в ответ Ция. – Погляди, сколько вокруг красивых женщин.

– Лучше тебя здесь никого нет, Ция! – воскликнул Уча.

– Тише, Уча, услышат.

– Ну и пусть слышат, – сказал Уча и повторил: – Лучше тебя нет никого на свете, Ция. Никто не сравнится с тобой, Ция. Какая же ты красивая! – И, схватив ее за руку, увлек за собой в море.

Они поплыли мощно, согласно, красиво. Руки их равномерно взлетали над водой, и тела, словно торпеды, легко неслись вперед.

Море было спокойным, ярко-голубым, сияющим. Лучи заходящего солнца золотили его гладь.

– Вот оно, море твоего солнца, Ция, – восторженно сказал Уча, все еще находясь под впечатлением ослепительной красоты Цииного тела.

– Не моего, а нашего, Уча!

– Нашего солнца, – как эхо откликнулся Уча.

– Давай плыть долго, долго, Уча.

– До самого захода солнца.

– Но солнце сядет скоро, – засмеялась Ция. – Погляди, оно уже целует море, – протянула она руку к горизонту.

– Ничего, Ция. Мы к нему как раз поспеем. Не дадим солнцу утонуть в море, – засмеялся в ответ Уча.

– Не поспеем. Оно ускользнет от нас.

И действительно, солнце быстро опускалось в море.

– Подумаешь, скоро луна его сменит, поплаваем при луне.

Они плыли к солнцу, плыли, касаясь руками друг друга. Солнце позолотило их лица, плечи, руки.

– След солнца остался на море.

– Еще бы, это ведь солнечное море.

Диск солнца наполовину опустился в воду. Небо и море сделались одного цвета.

– Ты говорил мне, что и человек оставляет свой след на земле.

– Это не я говорил, я просто повторил тогда слова одного человека, – печально возразил Уча.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что этого человека уже нет.

– Как это нет?

– Андро Гангия умер.

– Не может быть!

– Андро Гангия умер, но след его на земле остался.

Ция не переспрашивала его больше. Она понимала, что разговор этот причиняет Уче боль. Она была вся переполнена радостью встречи, этим морем, этим солнцем, своей любовью и близостью Учи. Они были одни в этом мире, в этом море, под этим солнцем. И Уча был ее опорой, защитником. Они быстро и легко плыли к заходящему солнцу, но оно было еще далеко.

Над морем виднелся лишь краешек солнца.

– Нет, мы уже не успеем, – засмеялась Ция. – Не удастся нам поймать солнце.

– Я уже поймал свое солнце, – ответил Уча.

И вот уже не стало солнца, оно целиком погрузилось в море. Но вода была по-прежнему пронизана его лучами; волосы, лица, глаза Учи и Ции тоже были пронизаны его лучами.

– Свое солнце? – будто не понимая, о чем речь, переспросила Ция. Она хотела, страстно хотела услышать еще и еще, что она и есть его солнце.

– Да, мое солнце, – подтвердил Уча и посмотрел на Цию: – Останься со мной, Ция. Не уезжай от меня.

– А разве я не с тобой, Уча?

– Навсегда останься со мной, Ция.

– Уча, Уча... – с укором сказала Ция. – А что же я скажу отцу с матерью?

– Так и скажи, вышла, мол, замуж. Ведь мы с тобой помолвлены вроде.

– Так и сказать? – не смогла скрыть радости Ция. – Они же с горя умрут.

– От этого еще никто не умирал.

– И что же я буду делать здесь, на стройке?

– На стройке ничего.

– А где же?

– Будешь работать на опытной станции. И учиться.

– Тебе, видно, не нравится неученое солнце.

– Но учиться ведь так здорово, Ция!

– Еще бы не здорово.

– Я ведь тоже собираюсь учиться, на заочном.

– Тогда я согласна. Будем вместе учиться, Уча.

– Вместе, Ция.

– А вдруг дядя Эстате не позволит мне здесь остаться? Он сейчас, наверное, с ног сбился, по всему городу меня ищет.

– А ты не говори ему, что здесь останешься.

Уча затронул сокровенное ее желание, в котором она даже себе не смела признаться. Взволнованные этим разговором, они повернули к берегу. Ция была задумчива и встревожена. Уча с замиранием сердца ждал ее ответа.

Из воды то и дело выпрыгивали блестящие стайки рыбешек. Их чешуя матово блестела над чернеющим морем.

– Сколько здесь рыбок... – сказала Ция, чтобы отвлечься от будоражащих ее мыслей.

– В море рыбы много, Ция.

– Я и не думала, что ее так много, Уча.

Завиднелся берег.

– Может, и впрямь ничего не говорить председателю, остаться, и все?!

– Правильно, Ция, – обрадовался Уча. – Удерешь, и все.

– Удеру? Как же я это сделаю?

– Это уж моя забота.

– Стыдно удирать, Уча.

Ция хотела, чтобы Уча сказал, уверил ее, что это вовсе не стыдно.

– Ведь ты и здесь работать будешь для своего колхоза.

– Для своего колхоза? Как же так, Уча?

– Зачем сюда приехал Эстате? За саженцами, верно?

– Да, за саженцами.

– Вот ты и будешь работать в теплице. Там ведь и выращивают эти самые саженцы.

– Верно.

– Стране требуется много саженцев, – сказал Уча и широко улыбнулся.

Ция поняла Учину хитрость и тоже улыбнулась.

– Вот я и буду выращивать эти саженцы для всей страны. Много саженцев, – сказала Ция.

– Это замечательно, Ция, много, много саженцев.

– А где я буду жить, Уча?

– Поживешь пока в общежитии опытной станции. А там, глядишь, и Коратский массив осушим, землю нам дадут, дом свой поставим.

– Свой дом?

– Вот именно. И дворик у нас свой будет.

– А вдруг не возьмут меня на опытную станцию? Что тогда?

– Ну, такого цитрусовода, как ты, с руками оторвут. Вот посмотришь.

– А откуда им знать, какой я цитрусовод?

– Не волнуйся, знают. Еще как знают. Там директором у них отличный дядька. Он тебя знает.

– Откуда же он меня знает?

– Знает, и все.

– Как же он может меня знать?

Уча не ответил.

– Помнишь свое обещание, Ция?

– Какое обещание, Уча?

– «Какое, какое»... Ведь ты обещала осушенную землю в золотой сад превратить. Скоро придется тебе свое обещание выполнять, Ция, скоро.

Вот уже и берег. А на берегу сгрудились встревоженные купальщики, обеспокоенные их долгим отсутствием.