Текст книги "Земля"

Автор книги: Григол Чиковани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Карда еще вчера предупредил Спиридона Гуния о готовящемся совещании и попросил его пригласить всех причастных к строительству главного канала. И сейчас в неверном свете лампы лица присутствующих казались Карда мрачными и недовольными. Да и сам он сидел за столом, угрюмо нахохлившись. Как ни пытался, но ему не удавалось забыть о смерти Андро. Во вступительном слове он кратко остановился на цели сегодняшнего совещания, но мнения своего по этому вопросу не высказал, желая послушать, что скажут выступающие. Поэтому он не мешкая предоставил слово Васо Брегвадзе.

– Т-т-товарищи! – начал было Васо Брегвадзе и остановился, пытаясь побороть волнение. Не желая, чтобы его волнение заметили присутствующие, Васо снял очки, вынул платок и стал медленно протирать их, попеременно дыша на стекла. Потом медленно водрузил очки на нос и спрятал платок. – Мы разработали два варианта проекта продолжения строительства главного канала. Оба варианта изучены до мельчайших деталей и, как вам известно, посланы на утверждение в «Главводхоз». Один вариант предусматривает перемещение дамб подальше от берега канала и продолжение прокладки канала по старой трассе. Осуществление этого варианта обойдется гораздо дороже и потребует больше времени и затрат. Да что говорить, это вам и без меня хорошо известно. – Васо говорил медленно, веско и внимательно оглядывая присутствующих. – Второй вариант предполагает прокладку новой трассы. Она на два километра короче и гораздо надежнее старой. И ждать больше нельзя. – Уловив сочувственные взгляды Серовой, Джапаридзе и Карда, он понял, что говорит нескладно, и разозлился на себя.

Все участники совещания придерживались той точки зрения, что медлить дальше нельзя, и с интересом ждали, какое предложение внесет Брегвадзе. Где бы ни выступал Брегвадзе – на совещаниях или заседаниях, на партийных собраниях или на партбюро, – он всегда говорил откровенно и бескомпромиссно. Он терпеть не мог осторожных, нерешительных, робких перестраховщиков и без оглядки ополчался против них. Такого же выступления ждали от него и на этот раз.

– К-к-кроме того, что новая трасса короче старой, на всем ее протяжении не встречаются грунтовые воды; лесов и кустарников на пути гораздо меньше, а кое-где даже есть участки, на которых не надо ни вырубать деревья, ни корчевать пни. А ведь это немаловажно. Повторяю: новая трасса позволит сберечь рабочую силу, время и средства.

– Коли так, чего же мы тогда ждем?! – крикнул с места горячий Циок Авалиани и повернулся, как бы ища поддержку, к невозмутимому Кижи Гардапхадзе, сидевшему тут же. Тот в знак одобрения слегка кивнул головой.

– Я хочу задать тот же вопрос: чего мы ждем?! – откликнулся Васо. – Что касается первого варианта, у него имеется большой минус. Он требует больше рабочей силы, техники, времени и леса. Таким образом, строительство канала обойдется государству гораздо дороже. Чего мы мешкаем, товарищи?

– Ваше предложение, товарищ Васо? – спросил парторг.

– Н-незамедлительно приступить к прокладке новой трассы.

Все посмотрели на начальника управления.

– Что скажет Спиридон Гуния? – спросил Карда.

Гуния встал.

Карда знал заранее, что скажет Спиридон, и недовольно смотрел на него. Но Гуния не обратил на это никакого внимания.

– Васо Брегвадзе очень конкретно и кратко охарактеризовал оба варианта, к тому же весьма доказательно. Двух мнений здесь быть не может, однако без постановления «Главводхоза» предпринимать ничего не следует...

– Это почему же? – язвительно бросил Васо Брегвадзе и резко вскочил со стула. – Я вас спрашиваю, почему, товарищ Спиридон? – повысил тон Васо.

– Потому что у нас нет права действовать без указаний свыше, – несколько растерянно ответил Спиридон.

– К-к-кто отобрал у нас право думать собственными мозгами, решать по собственному усмотрению?! – с явной иронией, зло выкрикнул Брегвадзе.

– Меня, признаться, удивляет ваша горячность и ваш вопрос, товарищ Васо, – только и сказал начальник строительства Чаладидского участка и сел.

– А м-м-меня, представь себе, удивляет твой ответ, Спиридон. Повторяю еще раз: кто отобрал у нас право думать собственными мозгами и решать по собственному усмотрению? Кто? Мы сами отобрали у себя это право – вот кто. А что, собственно, здесь решать, когда все и так ясно? Как я уже говорил, новая трасса гораздо короче старой, на ее пути практически нет грунтовых вод, лесных зарослей. Мы сэкономим деньги, рабочую силу, в которой мы все так нуждаемся, время, наконец, которого у нас и так в обрез. Что же медлить, чего ждать? Бумажки? Быть рабами бумажки?! Мы ведь все убеждены в очевидных преимуществах второго варианта. Именно этот вариант, я не сомневаюсь в этом, и будет утвержден «Главводхозом», не дураки же там сидят, в конце концов. Уверяю вас, там работают деловые и знающие люди, у них хватит ума, чтобы принять правильное решение. Я кончил, – сказал Васо и резко сел.

Начальник управления посмотрел на парторга. Коча Коршия с одобрением слушал речь Васо Брегвадзе, но, заметив взгляд начальника управления, постарался придать своему лицу равнодушное выражение. Он не хотел, чтобы начальник управления прочел на его лице явную поддержку позиции Васо. Ведь совещание на то и совещание, чтобы дать высказаться всем присутствующим.

Серова с нетерпением ждала, когда начальник управления предоставит слово Важе Джапаридзе. Сама же Галина Аркадьевна горячо поддерживала предложение Брегвадзе.

На мгновение воцарилась тишина. Выступление Брегвадзе пришлось по душе всем, за исключением разве что Исидоре Сиордия.

Сваны, улыбаясь, переглядывались.

Участники совещания думали, что Карда даст возможность высказаться и другим, но начальник управления сразу предоставил слово Важе Джапаридзе.

– Послушаем, что скажет нам главный инженер.

Важа поднялся.

– Я не скажу ничего нового. Повторю лишь то, что уже сказал Васо Брегвадзе. В самом деле, доколе мы будем ждать? Действительно нельзя быть рабом бумажки, жить чужим умом, действовать лишь по указанию свыше. Время не терпит, нельзя терять больше ни минуты. Завтра же необходимо приступать к прокладке новой трассы.

– Хорошо сказано, Важа Васильевич! – с места крикнул Антон Бачило.

Сваны, не удержавшись, захлопали в ладоши.

Широко улыбнулась Галина Аркадьевна.

Даже Спиридон Гуния в душе был согласен с мнением Важи Джапаридзе.

Лицо Сиордия совершенно перекосилось от злобы. Он поглядел по сторонам. Рядом с ним сидели сваны. Они знали, что Сиордия собирается выступать, но воздерживается из страха перед ними. Сиордия поднял даже было руку, но тут же опустил. Сваны многозначительно переглянулись...

– Хм! – только и сказал с вызовом Сиордия.

– Коли вы разрешите, я нынче же ночью выйду на прокладку новой трассы, – вскочил на ноги Циок Авалиани.

– И я, – встал рядом с ним Адиль Чигиани.

– И все сваны с ними, – сказал Кижи Гардапхадзе.

– И мы с Антоном тоже, – присоединился к ним Уча Шамугия.

Джапаридзе сел.

Исидоре нервно хмыкал. Худые его плечи мелко вздрагивали, и он ничего не мог с ними поделать. Наконец, преодолев страх, он встал и попросил слова.

– Разрешите сказать пару слов, товарищ начальник строительства?

– Говорите.

– Указание сверху – не простая бумажка, как некоторым здесь представляется, – он многозначительно посмотрел на Важу Джапаридзе. – Я категорически не согласен ни с товарищем Брегвадзе, ни с главным инженером. Надо дождаться постановления «Главводхоза». Как же мы можем приступить к прокладке новой трассы без утверждения сверху? Я удивлен выступлением товарища Брегвадзе. Мы все будем в ответе за это, товарищ начальник строительства!

– Только с тебя и будут спрашивать, как же! – бросил ему Антон Бачило.

– Ну, не с меня, так с других...

– А ты за других не беспокойся, Исидоре, – отрезал Уча Шамугия.

– Вы только посмотрите на этого сопляка! – вскипел Сиордия.

– Садись, Исидоре! – приказал Карда.

– Я-то сяду, но... – Сиордия сел, так и не закончив начатую фразу.

Сваны грозно посмотрели на него, и Исидоре вновь обуял страх.

– Что скажете вы, Галина Аркадьевна? – обратился начальник строительства к Серовой. Он заметил, что она порывается что-то сказать, и не мог не дать ей слова.

– Я сама обследовала новую трассу. Василий Георгиевич совершенно прав. К прокладке необходимо приступать незамедлительно.

– Да, незамедлительно. Завтра же и приступим, – согласился с ней Карда. – Завтра же. Мы и без того потеряли уйму времени.

– Бесконечно много, – встал Васо Брегвадзе. От радости он заговорил свободно, не заикаясь. – Не следовало нам так долго ждать указаний свыше. Дело не ждет. Дело, отложенное на день, как говорится, отложено на год.

Все с изумлением глядели на старого инженера, дивясь тому, как свободно говорит обычно заикающийся Брегвадзе. А Васо тоже растерянно смотрел на присутствующих, безуспешно пытаясь понять, что же из сказанного им могло так взволновать всех. Карда заметил растерянность Васо и решил задать ему вопрос, чтобы окончательно убедиться, что он уже не заикается.

– У меня к вам один вопрос, товарищ Брегвадзе.

– Я слушаю.

– Антон Бачило внес предложение дать Уче Шамугия экскаватор. Он, оказывается, может уже работать самостоятельно. Что вы думаете на этот счет?

– Конечно, конечно. Давно уже пора. Обязательно надо дать, – обрадовался Васо Брегвадзе и только сейчас заметил, что говорит не заикаясь. Не смея поверить в свое открытие, он продолжал: – Дадим ему «Пристман». («Я уже не заикаюсь», – чуть не закричал он от восторга.) Я знаю, товарищи, почему вы с таким изумлением смотрите на меня. Я перестал заикаться... Или это мне только кажется? – обратился он ко всем и выжидательно замолк.

– Верно, верно, – раздалось со всех сторон.

– Как же это случилось? – не переставал удивляться Васо. – Наверное, доброе дело и большая радость способны чудеса творить. Меня в мировую войну контузило, с той самой поры и заикался я. И вот теперь, через столько лет, как рукой сняло... Добрые вести и не такое еще, видно, могут...

– Это какая же весть, Василий Георгиевич? – спросила Серова.

– А то, что не стали мы бумажки дожидаться. Ох и много всяких бумаг мы исписываем, спасу нет! Только делу вредим. Не к чему столько бумаги зря переводить. – Васо говорил взволнованно, но заикания как не бывало. – Неужели я и впрямь перестал заикаться?! Даже не верится.

– Так оно и есть, Васо, – сказал начальник строительства. – Ну, теперь уж нам несдобровать. Ты со своим языком никому спуску не дашь.

– Будем работать на совесть, и, призываю всех в свидетели, слова лишнего от меня не услышите.

Мгла сгустилась. Небо, покрытое грозовыми тучами, низко нависло над землей.

Фары машины едва освещали дорогу. Джапаридзе вел машину не глядя. Дорога эта была исхожена и изъезжена им вдоль и поперек – он знал здесь каждую выбоину.

Важа правил машиной одной рукой, другой же поминутно вытирал пот с лица. Стояла такая духота, что вся кожа горела. С совещания они возвращались вдвоем с Галиной Аркадьевной на гангиевской «эмке». Теперь на ней ездил Важа.

«Эмка» эта была для Важи и Галины не просто машиной – в ней как бы осталась частица души Андро Гангия, живая, близкая и дорогая для обоих. Важа, как некогда и Андро, любовно и бережно ухаживал за машиной. И если для Андро «эмка» была всего лишь машиной, то для Важи она была еще и памятью о друге. Он сам разбирал мотор, мыл машину, словно угадывая, что тревожит ее, в чем нуждается она в первую очередь.

По обе стороны дороги тянулся нетронутый лес. Покрытые лишайником деревья по колено стояли в болотной и дождевой воде. Большую часть года здесь непрестанно идут проливные дожди. Дождевая вода не успевает испариться до очередного дождя. Все вокруг гниет и смердит. От ядовитых испарений, комарья и мошки, бесконечного кваканья лягушек темнеет в глазах, кружится голова, все плывет как в тумане.

Никогда еще не задыхался так Важа, никогда еще так градом не лил с него пот. И виноваты тут были не столько гнилой воздух и духота, сколько весть о смерти Андро. С самого утра, с того самого момента, как Галина принесла эту весть в кабинет начальника управления, мучительная, гнетущая печаль не покидала Важу.

Серова догадывалась о состоянии мужа. Несколько раз она безуспешно пыталась заговорить с ним, отвлечь его от тяжелых раздумий и в конце концов отказалась от этой затеи. Да и сама она чувствовала себя не лучше.

Машина то и дело подпрыгивала на ухабах. Серову мотало из стороны в сторону, то подбрасывая кверху, то швыряя к мужу или к дверце. Она давно привыкла к такой тряске, к такой дороге и старалась лишь покрепче ухватиться за поручни, чтобы не толкать Важу, ведущего машину.

За поворотом тянулись бараки, в которых размещались сваны, работающие на строительстве канала. Здесь жили и строители моста через Риони, и корчевщики леса.

 
Баил Беткил! Сокол ясный,
Встреча с тобой утешила меня.
Своими пляской и пением
Ты украсишь любое застолье.
 

– Сваны поют, – сказала Серова Важе и украдкой улыбнулась, чтобы Важа ненароком не заметил ее улыбки. – Наверное, они уже знают о результатах совещания. И когда только успели?!

– Только закончилось совещание, сваны тотчас же ушли, – ответил Важа. – Они поспешили порадовать своих доброй вестью.

– Теперь уж сваны никуда не уйдут.

– Сваны никуда бы и не ушли.

– Почему ты так думаешь?

– Они слишком хорошо знают цену труду. Ни за что они не бросили бы начатое дело.

На стене барака висел фонарь, призрачно освещавший сидевших на лестнице сванов.

 
Отважному юноше весело кинет
Голубой платок белокожая женщина.
Беткил, твоя любовь
Перепутала все мои стежки-дорожки.
 

– Важа, остановись, пожалуйста, на минутку. Давай послушаем песню.

Важа остановил машину и облокотился на руль. Он совершенно не был настроен слушать песни.

 
Баил Беткил! Твоя башня
Выстроена из белого камня,
И все туры в твоем стойле
Добыты благодаря тебе.
 

– Сколько печали в этой песне и сколько любви к жизни. И какие у них голоса, словно бы горы поют, – сказала Галина. – Как называется эта песня, Важа?

– Не знаю.

– Я думала, что все грузинские песни нежностью и лиричностью похожи на мингрельские. А в этой песне удивительно много нежности, но и поразительной мощи тоже.

Важа не слушал песню. Ему было не до песен. Серова пыталась своим разговором отвлечь его от грустных мыслей. Важа догадался об этом, но отрешиться от гнетущей печали он был не в силах.

Кончилась песня.

Важа включил мотор. Машина тронулась, сопровождаемая оглушительным кваканьем лягушек, комариным писком и жужжанием мошки.

Бараки остались позади. Началась асфальтированная дорога. Машина шла легко. Во всяком случае, так показалось Галине после ухабов и выбоин.

Строители дороги работали даже ночью. По обе ее стороны возвышались пышущие жаром асфальтовые кучи. Рабочие разравнивали асфальт, а потом трамбовали его катками. В машину ворвался острый горячий асфальтный дух. Галина подняла стекла.

В машине стало еще жарче. Дышать было трудно.

– Важа, представляешь, если бы все болота были уже осушены, леса выкорчеваны и асфальтированные дороги пролегли бы повсюду! Ведь здорово, да?

– Нет, не здорово, – сказал Важа. – Я хочу осушить болота собственноручно. Хочу все сделать сам и так, как хотел это сделать Андро. Все хочу сделать своими руками.

– Какая же я глупая! Ведь и я того же хочу. Своими руками, сама. Ты это здорово сказал, Важа.

– Ты, я вижу, размечталась не на шутку.

– Да, размечталась. Без мечты жизнь неинтересна.

– Вот это верно. Без мечты жизнь действительно неинтересна.

– Я помню, кто говорил это.

Машина проскочила Набаду. Селение спало. Впереди показался Патара Поти. Кое-где еще горел свет.

Начальник управления и парторг возвращались в город вместе. Карда ни слова не вымолвил за всю дорогу. О смерти Андро он рассказал Коче лишь в машине.

Оба молчали.

Большое горе иным развязывает языки, у других же начисто отбивает охоту к разговорам.

Карда то и дело возвращался мыслями к словам Андро: «Пока мы не осушим всю Колхиду, смерть меня подождет...» Не стала, видно, ждать безносая. Он чуть не сказал это вслух, но вовремя спохватился. Ему не хотелось, чтобы горе Кочи, молодого еще человека, стало еще острей.

За свою жизнь Карда потерял немало друзей и товарищей. И он научился стойко переносить горечь потери и жестоких поражений. Но сейчас он чувствовал, что сделать это будет трудно.

Мгла поглотила лес, болота, дорогу, но Карда все же различал и лес, и болота, и дорогу.

Сколько раз плутали они с Андро по этому лесу, по этим болотам. Сколько раз едва уносили они ноги от болот и диких зверей. Карда был родом из Чаладиди. Здесь провел он свое детство. В этом лесу не раз собирался он с товарищами на нелегальные сходки. Ему казалось, что он знает всю подноготную здешних мест, но Андро заставил его на все смотреть иными глазами. И если раньше он ненавидел эту землю, то Андро заставил его полюбить ее.

Минул год с тех пор, как Уча Шамугия пришел на стройку. С той самой поры он ни разу не удосужился побывать у Ции в селении. Даже весточки о себе не подал, но всеми своими помыслами он был там. Увидеть Цию хотя бы одним глазком было его сокровенной мечтой. Но ему даже в голову не пришло съездить туда или написать несколько строк. В глубине души, помимо даже его воли, таилась досада, что родители Ции так холодно обошлись с ним.

Он понимал, что родители Ции были правы.

«Не отпустим мы в болото свою дочь. Встань сначала на землю обеими ногами». Каждый родитель поступил бы точно так же. Тысячу раз были правы родители Ции. Если бы не они, никогда бы не видать ему стройки. Но сердце его нестерпимо ныло. «Вот уже больше года не видел я Ции. Как я живу без нее – ума не приложу? И что подумает обо мне Ция? Наверное, решит, что я не люблю ее. Может, я и впрямь люблю ее «не очень»? Тьфу, черт знает какие мысли в голову лезут. Ведь я засыпаю с именем Ции на устах и просыпаюсь – тоже. Какой же я дурак набитый, слюнтяй! Как же я не повидал Цию до сих пор?!»

Не раз думал так Уча. И вот однажды вечером к его «Пристману» подошел Сиордия с конвертом в руке.

– Я тебе письмо принес, слышишь! – визгливо заорал Сиордия издали, стремясь перекричать оглушительный грохот экскаватора.

Уча тут же выключил мотор. От кого бы могло быть это письмо. От Ции? Вряд ли. Но кто бы еще мог ему написать? Может, все-таки от Ции? Но ведь она не знает его адреса? Нет, наверняка от Ции. Уча стремительно выпрыгнул из кабины экскаватора и бросился навстречу Сиордия.

– От кого письмо, Исидоре? – нетерпеливо крикнул он еще издали.

– Похоже на девичью руку, – с нескрываемой завистью посмотрел на подбежавшего Учу Сиордия. – Мне его в управлении дали, может, передашь, мол. Я и взял. Как же я мог тебе письмо от девушки не принести? Бери, бери, но знай, что девушка, что женщина – дьявольское отродье. Так и запомни.

Уча чуть ли не вырвал письмо у него из рук. На конверте крупными буквами было выведено: «Город Поти. Колхидстрой. Уче Шамугия».

Ведь Ция не знала, не могла знать, что Уча пошел работать на стройку. «Как же она догадалась? И, видно, была уверена, что письмо дойдет».

– Ну что, угадал я? От девушки твоей письмо, а?

– От Ции.

– От кого, от кого?

– Ну, от девушки моей, понял? – в тон ему ответил Уча.

– Ты ей не верь. Девушки и женщины – дьявольское отродье! – зло сказал Сиордия. Если бы не малые дети, жена давно бы ушла от Исидоре.

– Так она тебе первая пишет, да?

– Да, первая.

– Хм, – язвительно усмехнулся Сиордия. Потом взглянул на сияющее лицо Учи. – Красивая хотя бы?

– Еще какая!

– Красивые еще хуже, помяни мое слово...

– Сам ты дьявольское отродье, – рассердился Уча и повернулся к нему спиной. Он направился к своему «Пристману», на ходу распечатывая конверт. Подойдя к машине, Уча легко впрыгнул в кабину и захлопнул за собой дверцу.

– И я думал, что жена моя солнцеликая, а она ведьмой оказалась. Все они поначалу хороши. – Сиордия говорил громко, чтобы услышал Уча. Но где там! Уча сидел в закрытой кабине, и, хоть ори Сиордия во всю глотку, все равно он не услышал бы его. Но Сиордия по-прежнему драл горло, вымещая, видно, свою застарелую злость на жену. Потом Исидоре вдруг вспомнил Учины слова и стал браниться пуще прежнего: – Хайт! Ты смотри, что позволяет себе этот сопляк! «Дьявольское отродье!» Я тебе покажу кузькину мать.

«Дорогой Уча! – писала Ция. – Получишь ли ты это мое письмо. Ведь я не знаю точно, где ты сейчас. Ты говорил мне, что пойдешь прямехонько в «Колхидстрой». Вот и пишу я тебе туда. Авось получишь. Ты, наверное, обижен на меня, иначе написал хотя бы словечко. А я, как и прежде, люблю тебя. Знаешь, Уча, я себя просто обманывала. Время тянется бесконечно долго. Каждый час мне кажется днем, а день годом. Хочется верить, что ты пошел все же на «Колхидстрой» и осушаешь болота на земле, у которой Язон похитил золотое руно.

Уча! Каждый вечер останавливаюсь я у нашей калитки. Стою и гляжу на море. Мы с тобой стоим на берегу моря, стоим долго, стоим до тех пор, пока море не покроется золотом. Потом мы сбрасываем с себя одежду и вступаем в море. Помнишь эти слова, Уча? Ты должен их помнить, Уча! А знаешь, что я вижу еще? Тех самых трех коз. Они каждый вечер, как и в тот раз, первыми выбираются из лощины на дорогу, и мне кажется, что ты очень-очень любишь меня. Можно не поверить одной козе, но как не поверить трем сразу? Я верю им, верю. И мне невмоготу жить без тебя. Какая же я была глупая, что послушалась отца с матерью! Я должна была пойти с тобой, Уча, рыть землю и осушать болота. На следующей неделе председатель нашего колхоза Эстате Парцвания собирается в Поти на опытную станцию за саженцами лимона. Я уговорила его взять меня с собой, чтобы повидаться с тобой. Если ты получишь мое письмо, жди меня в среду пополудни возле управления «Колхидстрой». Но прошу тебя, встань так, чтобы Эстате тебя не заметил. Я сама подойду к тебе. Боже мой, когда же настанет среда!

Пишет тебе твоя Ция Цана».

Уча дважды перечитал письмо.

– Когда же наступит эта среда! – воскликнул он вслух. Потом распахнул дверцу кабины и заорал во все горло: – Когда же наступит эта среда!

– Что, что? – откликнулся Сиордия. Он по-прежнему стоял рядышком.

Уча заметил, что Исидоре не ушел и ждет, когда он закончит читать письмо.

– Нет, Сиордия, женщины и девушки не дьявольское отродье, а настоящие ангелы. Как же ты посмел их так обзывать?! У тебя самого черт в душе сидит, – злость душила Учу. Он был готов задушить Сиордия собственными руками. И чтобы пуще досадить Сиордия, он стал нараспев читать отрывки из Цииного письма: – Послушай, что пишет мне моя девушка, моя Ция: «Мне невмоготу жить без тебя. Какая же я была глупая, Уча, что послушалась отца с матерью!» Слышал ты, оглохни твои уши? Слышал, собачья душонка? – Уча изо всех сил, словно перед носом Сиордия, размахивал письмом. – Мог такое написать дьявол, а? Только ради этого письма стоит жить на свете. И работать тоже. – Уча захлопнул дверь и взялся за рычаги.

Огромный ковш «Пристмана» пополз вверх, потом коршуном кинулся на землю, жадно зачерпнул ее и, поднатужась, поднял на высоту дамбы. Потом, развернувшись к дамбе и чуть наклонившись к ней, одним махом высыпал землю.

– Ах, ты, значит, так меня?! – Исидоре сорвался с места и помчался было к экскаватору. – Ну, погоди, я покажу тебе, у кого из нас собачья душонка! – Но на полпути Исидоре, парализованный страхом, застыл на месте.

А вдруг Шамугия изобьет его здесь, на безлюдье, с него ведь станется. И никаких тебе свидетелей, поди потом доказывай. И Сиордия, резко повернувшись, засеменил прочь, то и дело оглядываясь, не бежит ли за ним Уча.

Со дня получения письма Уча потерял покой: когда же наступит среда, когда же приедет Ция? Все он мог себе представить, но то, что Ция сама приедет к нему, представить было невозможно.

«А я даже не удосужился съездить к Ции. Да что там съездить, даже письмо написать поленился, – сердился на себя Уча. – Даже адреса и то не сообщил. Может, я и впрямь не люблю ее, а то как же я не повидал ее столько времени? – повторял он. Эта мысль страшила его. – Какое там люблю, я жить без нее не могу. Потому я и не писал ей, потому я и не поехал повидать ее, потому я и обиделся на нее, что не пошла она за мной, послушалась отца с матерью... Что за глупости я горожу? Ция не последовала одному лишь зову сердца, она и к разуму еще прислушалась, поэтому и не поехала со мной. А вот у меня вообще нет разума. Но ведь сердцем не проживешь. Ция умнее меня. И любит она меня сильней. Ция вспомнила меня, вспомнила и приезжает ко мне, дураку».

Время тянулось для Учи нестерпимо медленно, никогда ему не казался день таким длинным, до нескончаемости длинным. Антона Бачило одолела малярия. Его лихорадило каждый день. Уча работал в две смены. До самой ночи он не видел Антона. Работа облегчала ему ожидание и тревогу за друга.

Уча и Антон по-прежнему жили в Кулеви в семье Якова и Эсмы.

Старики привязались к ним и ни в какую не отпускали их в бараки. Пока Уча был на работе, Эсма ни на шаг не отходила от больного. Она кормила его с ложечки, обстирывала и обхаживала его. Бачило так ослаб от лихорадки и высокой температуры, что от него остались лишь кожа да кости. Он весь пожелтел, глаза глубоко запали, не было аппетита. Порошки не помогали, и тогда врач назначил ему уколы хинина. Провизор чаладидской аптеки Карло Хвингия на просьбу Учи ответил, что он даже в глаза не видел ампул хинина.

Уча поехал за лекарством в Поти. Но и здесь лекарства не оказалось.

А Антону день ото дня становилось все хуже и хуже. Уча пришел в отчаяние. Умирал его друг, а он ничего не мог поделать.

Однажды Уча поведал о своем горе Адилю Чегиани. Адиль сказал, что у Хвингия есть хинин в ампулах.

– Я уже был у него.

– Ну и что?

– Нету, говорит.

– Так бы он и дал тебе!

– Это почему же?

– Да он за эти ампулы три шкуры дерет.

– Где это видано, чтобы провизор от больного лекарство утаивал? – не поверил Уча.

– А прячет же. За деньги совесть свою продает.

– Что же, выходит, он из-за денег человека убивает, да?

– Так и получается.

– Ну, а люди ослепли, что ли?

– Так люди об этом не знают.

– А кто их покупает?

– Покупают, у кого выхода нет.

– Убью! – взревел вдруг Уча. – Убью на месте! Тут человек погибает, а он на этом наживается. Убью!

– Туда ему и дорога, – поддакнул Адиль Чегиани.

– Даже жалобу на него и то никто не пишет. Больному или его близким не до жалоб. Последнее отдадут за лекарство да еще и спасибо скажут.

– А ты-то, ты ему переплачивал?

– Я малярией не болел. И лекарство мне ни к чему вроде. А вот другие переплачивали, и не раз.

Уча побледнел.

– Говорят, и отец этого Хвингия, Павле, был собака дай боже. Он в селении полеводом работал. Так вот все селение его люто ненавидело. Когда на свадьбе его кинжалом закололи, все селение вздохнуло с облегчением. Отец мой зимой ходил в Одиши на заработки и знал этого Павле. Был в том селении еще Караман Хвингия. Вот кто, говорят, наводил страх на людей. И по сей день его именем детей пугают. Силен был подлец, но зол и жесток, одно слово – бандит и ворюга. Оставаться в селении ему уже было нельзя. Так что, ты думаешь, он сделал? Продал дом односельчанину, которого ненавидел. В ту же ночь он поджег дом, а заодно и своего дружка лавочника Коста Цулая, с которым он из селения решил податься, спалил живым. Потом подпустил петуха под общественные амбары да и был таков. Но недалеко ушел. Все селение в погоню за ним пустилось. Пристрелили его как пса бешеного.

– Что ж, собаке – собачья смерть! – гневно сказал Уча. – Этот наш провизор почище того бандита будет. Тот хоть в открытую грабил, а этот исподтишка норовит. Пойду душу из него вытрясу! – грозно пообещал Уча, вставая.

На следующий день Уча рано утром пошел к Карло Хвингия. В аптеке было несколько мужчин и женщин.

Провизор был молодым человеком в очках. Он украдкой приглядывался к посетителям и, лишь внимательно изучив их, давал ответ, есть ли у него то или иное лекарство.

Все это не ускользнуло от Учи. Ага, значит, правду сказал Адиль, этот шакал знает, как с кем себя вести, кому дать лекарство, а кого поводить за нос. Разговаривал провизор высокомерно, получая, видимо, удовольствие от просительного и подобострастного тона посетителей.

– Что это на вас мор нашел, от работы, наверное, увиливаете – все больны да немощны?! – бурчал он под нос. – Я тут с ног сбиваюсь, вас – вон сколько, а я один на всех... – Обнаглевший вконец от полной безнаказанности, он издевался над больными. – Сидели бы себе дома, а вы претесь в аптеку, словно у меня и дела больше нет, только с вами цацкаться.

– Как же мы, сынок, можем сложа руки дома сидеть, когда больному лекарство требуется?! – попыталась было урезонить наглеца старая женщина в черном платье.

Хвингия тут же взял у нее рецепт, долго небрежно разглядывал его и, наконец насладившись тревожным нетерпением старушки, вернул его, сказав, что такого лекарства нет.

Уча все это прекрасно видел, и кулаки его сжимались от ярости, но он до поры до времени сдерживался. Наконец подошел его черед. Уча, подобострастно заглядывая в глаза провизору, протянул ему рецепт.

– Нет и не будет, – не глядя, бросил ему Хвингия.

– Врешь, есть, – сказал Уча с едва сдерживаемой яростью.

– Что, что?

– Врешь, говорю. Есть у тебя лекарство.

Хвингия поднял голову.

– Я тебе еще вчера сказал, что нет.

– Ты обманул меня вчера, – Уча бросил рецепт на прилавок. – А ну, выкладывай лекарство, тебе говорят.

– Ты что, оглох? Откуда я тебе возьму, если его нет? – встал Хвингия.

Уча ухватил провизора за воротник, рванул к себе его тяжелое тело и резко оттолкнул. Провизор с размаху плюхнулся на стул.

– Выкладывай, ну!

– Люди, убивают! – благим матом заорал провизор. Он попытался было встать, чтобы юркнуть в соседнюю комнату, но Уча разгадал его намерение. Он легко перемахнул через прилавок, и воротник Хвингия вновь оказался в его руках.

– Я тебя сейчас прикончу, понял? Где ампулы? Давай их сюда, ну!

– Как же я их дам, когда ты меня душишь? Спасите, люди!

Но люди с одобрением и любопытством смотрели на эту сцену.

– Пусти, дам я тебе эти чертовы ампулы, отпусти только! – прохрипел Хвингия, хотя Уча держал его за ворот, а не за горло. – Задыхаюсь...

Уча отпустил ворот.

Провизор попытался было еще раз разжалобить присутствующих, но, заметив лишь осуждающие взгляды, тут же достал из-под прилавка коробку, доверху наполненную ампулами, и протянул ее Уче.

– Положи на прилавок.

– Ой, сколько, оказывается, ампул у этого прохиндея... – приложила к щеке руку старушка в черном платке.

– А ты говорил – нету? – с издевкой спросил провизора Уча. – Небось покажи тебе сотню, мигом найдешь, а? Голову, голову подними, посмотри в глаза людям!