Текст книги "Злая. Сказка о ведьме Запада"

Автор книги: Грегори Магуайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

– Да, помню я старые добрые времена засухи, – вздохнул торговец, вытаскивая слегка потрёпанный зонт. – О, вот он, раскладной красавчик. Отдам за два шиллинга с полтиной.

– Отдашь даром, – парировала Ведьма. – Ты же не откажешь бедной нуждающейся старушке, дружок?

– Да такой старушке откажешь – и тебя самого не найдут, – хмыкнул он, забрался в повозку и поехал своей дорогой ни с чем.

Однако когда повозка проезжала мимо Ведьмы, та услышала ещё один голос:

– Конечно, никого не интересует мнение вьючного животного, но я думаю, что это Озма пробудилась от Великого Сна и двинулась обратно в Оз, чтобы вернуть себе трон.

– Ненавижу роялистов, – буркнул торговец и хлестнул Осла кнутом. – Ненавижу Животных с характером.

Но Ведьма не остановилась и не стала вмешиваться. Пока что она не сумела спасти Нор, оказалась неспособна выторговать что-либо у Волшебника. Она всего на несколько мгновений опоздала убить мадам Моррибль… или, напротив, успела вовремя? В любом случае ей не стоило пытаться сделать то, что явно было ей не под силу.

10

Ведьма зависла, дрожа, на гребне восходящего потока воздуха. Она поднялась на метле выше, чем когда-либо прежде, её переполняли разом восторг и паника. Стоит ли догнать Дороти? Любой ценой отобрать у неё башмачки? И каковы же её истинные мотивы? Хочет ли она помешать Волшебнику завладеть ими – так же, как Глинда не желала, чтобы они попали в руки властолюбивых манникинцев? Или же это всего лишь попытка вернуть хотя бы крошечную толику внимания Фрекса – заслужила она её или нет?

Облака под метлой начали лёгкой дымкой закрывать вид внизу: каменистые неровные холмы, лоскутные поля, дынные бахчи, посадки кукурузы. Эти тонкие завитки пара походили на следы, оставленные ластиком школьника на акварельном наброске пейзажа. Что, если просто продолжать подниматься, направляя метлу всё вверх и вверх? Разобьётся ли она вдребезги, ударившись о небесную твердь?

Она могла бы оставить все тяготы жизни. Отказаться от Нор. Отпустить Лирра на свободу. Бросить старую нянюшку. Уступить девчонке Дороти. Отдать ей башмачки.

Но тут налетел ветер, упругая стена воздуха слева толкнула её вбок. Ведьма не сумела вовремя выровнять метлу, чтобы противостоять напору, и её унесло с прежнего маршрута, поволокло в сторону и вниз. Наконец, она снова сумела различить между лесами и полями яркую золотую нить Дороги из жёлтого кирпича. На горизонте вставала гроза, воздух между лилово-серыми тучами и серо-зелёными полями прорезали бурые полосы дождя. У неё было мало времени.

И вдруг ей показалось, что она заметила их внизу. Она мгновенно пошла на снижение, чтобы разглядеть получше. Это они остановились отдохнуть под чёрной ивой? Если так, она могла бы закончить всё прямо сейчас.

11

Когда гроза наконец отступила, а Ведьма пришла в себя в отвратительном состоянии, в котором наконец опознала ужасное похмелье, она уже перестала понимать, какой сейчас день. Она сомневалась даже в том, что накануне действительно подобралась к путникам так близко, – разве она позволила бы им так легко ускользнуть? Однако, так или иначе, будь то заблуждение или смутное воспоминание, Ведьма не решилась следовать за ними в Изумрудный город. У мадам Моррибль при текущем гнилом режиме осталось немало друзей, и до них наверняка дошли новости о её кончине. Может, за Ведьмой уже выслали поисковые отряды. Пусть так.

Как бы её это ни раздражало, на время ей пришлось отказаться от идеи вернуть башмачки Нессы.

За всю дорогу обратно в Киамо Ко она почти не отдыхала – лишь ненадолго останавливалась поесть, чтобы поддержать силы: собрать немного ягод, погрызть орехи или пожевать сладкие коренья.

Замок за время её отсутствия не сожгли. Разведотряды Волшебника всё ещё стояли лагерем у Красной Мельницы в состоянии вялой скучающей готовности. Няня увлечённо вязала себе нарядную накидку на гроб и составляла списки гостей для похорон. Почти все приглашённые уже сами переселились в Мир Иной – если, конечно, допустить, что в понимании няни такой существовал.

– Увидеть матушку Клатч было бы славно, полностью согласна, – преувеличенно громко крикнула Ведьма, потрепав няню по плечу. – Мне она всегда нравилась. И характер у неё был твёрже, чем у этой жеманной Глинды.

– Да ведь ты сама души в Глинде не чаяла, – ответила няня. – Все об этом знали.

– Ну, это прошло, – отрезала Ведьма. – Она предательница.

– От тебя пахнет кровью, иди помойся, – сморщила нос няня. – У тебя что, эти дни?

– Я никогда не моюсь, ты же знаешь. Где Лирр?

– Кто?

– Лирр.

– А, да где-то тут. – Она улыбнулась. – В колодце смотрела?

С годами это превратилось в старую шутку для своих.

– Это ещё что за бред? – пробормотала Ведьма, найдя Лирра в музыкальном зале.

– Они всё это время были правы! – объявил он. – Смотри, кого я наконец поймал, после стольких лет.

Это был тот самый золотой карп – давний обитатель колодца.

– Ладно, если честно, в сеть или на крючок я его не ловил – он уже был мёртв, и я поднял его наверх в ведре. Но всё равно. Как думаешь, мы сможем когда-нибудь рассказать им, что он наконец попался?

В последние месяцы Лирр всё чаще говорил о Сариме и её семье так, будто они, или их призраки, всё ещё были здесь – просто затаились где-то за поворотом винтовой лестницы в башне, сдерживая смешки от того, что игра в прятки так затянулась.

– Остаётся только надеяться, – ответила Ведьма.

И вдруг она задумалась: а не безнравственно ли воспитывать детей в привычке вечно надеяться? Ведь, в конце концов, так им будет ещё сложнее смириться с тем, как устроен мир.

– Всё остальное тут без меня было в порядке?

– Да, – ответил Лирр. – Но я рад, что ты вернулась.

Она буркнула что-то невразумительное в ответ и пошла поприветствовать Чистри и его болтливое племя.

Вернувшись в свою комнату, Ведьма подвесила на верёвке старое зеркало, но старалась в него не смотреть. Ужасное предчувствие подсказывало ей, что оно покажет ей Дороти, а Ведьме вовсе не хотелось видеть её снова. В этом ребёнке было нечто знакомое. Безоговорочная прямота, взгляд, не затуманенный ни стыдом, ни сомнением. Она была не менее естественной, чем, скажем, енот… или папоротник… или падающая звезда. «Неужели дело в Нор? – задумалась Ведьма. – Может, Дороти напоминает мне, какой была Нор в том возрасте?..»

Однако в ту пору ей особо и дела не было до Нор – несмотря на то, что лицо девочки было уменьшенной, более нежной копией черт Фиеро. Помимо заботы о младшем брате и сестре, Ведьма никогда не питала радостных чувств к перспективе иметь собственных детей. В этом отношении она всегда чувствовала себя ещё более одинокой, чем из-за цвета кожи.

Нет… И всё же, несмотря на стойкое намерение избегать зеркала, она бросила взгляд на его затёртую, потускневшую поверхность. Ведьма с колдовским зеркалом, подумала она. Но кого ещё мы видим в отражении, кроме себя? В этом и проклятие – Дороти напоминала ей… её саму в том возрасте. Каким бы он ни был…

…Годы в Оввельсе. Вот она, зелёная девочка: застенчивая, нескладная, приниженная. Чтобы ноги не промокли и не заболели, она хлюпает сквозь вязкую жижу в склизких штанах из кожи болотного копытника и непромокаемых сапогах. Мама, беременная Панци, грузная, точно баржа. Мама месяцами безостановочно молится о том, чтобы на этот раз на свет появился здоровый ребёнок. Мама выливает в грязь выпивку из бутылок и выбрасывает дремотные листья.

Няня заботится о маленькой Нессе, носит её на спине, словно в люльке, на ежедневные поиски угревидных рыбок, игольчатых цветов и бобовых стеблей. Несса всё видит, но ни к чему не может прикоснуться: страшное проклятие для ребенка! (Неудивительно, что потом она всю жизнь верила в того, кого не могла видеть, – в мире, в котором ничего нельзя подтвердить прикосновением.)

Во имя искупления своей вины папа берёт зелёную девочку с собой в поход к родственникам Черепашьего Сердца – его многочисленная, разветвлённая семья живёт в сплетении хижин и подвесных настилов, скрытом в кронах подгнивающих широколистных гибкодревов. Квадлинги, привыкшие сидеть на корточках, склоняют головы. От их жилищ, от их кожи исходит запах сырой рыбы. Они боятся унионистского проповедника, отыскавшего их в этой жалкой деревушке. Я почти не помню отдельных лиц, кроме одной старухи-родоначальницы – беззубой, но гордой.

Квадлинги, после первых робких раздумий, подходят не к священнику, а ко мне – зелёной девочке. Она уже не я, я была ею слишком давно – она другая, непостижимая и плотная, как завеса тайны. Она стоит так же, как стояла Дороти, – не моргая, и некое врождённое мужество заставляет её выпрямить спину. Плечи расправлены, руки по швам. Она безмолвно принимает прикосновения чужих пальцев к своему лицу. Без содрогания исполняет долг миссионерки.

Папа просит прощения за смерть Черепашьего Сердца – события где-то пятилетней давности. Он говорит, что это его вина. Он и его жена оба полюбили этого стеклодува-квадлинга. «Что мне дать вам, чтобы искупить вину?» – спрашивает папа. Девочка Эльфаба думает, он сошёл с ума, думает, что они его даже не слушают – они загипнотизированы её странностью. «Прошу, простите меня», – говорит он.

Лишь старая родоначальница откликается на эти слова. Возможно, она единственная, кто по-настоящему помнит Черепашье Сердце живым. У неё взгляд ящерицы, которую застигли в момент, когда она высунулась из-под камня.

В народе с такими расплывчатыми моральными принципами мало что считается неправильным. Для неё предмет их встречи – таинственная и сложная сделка.

Она говорит что-то вроде: «Мы не снимаем вину. Не снимаем. И не ради Черепашьего Сердца, нет». И бьёт папу тростником по лицу, оставляя тонкие полосы порезов. Я была лишь свидетельницей, меня тогда ещё не было по-настоящему в живых, но я видела: именно с этого удара началось его падение. Я видела его потрясение: папа никогда не задумывался, что в нравственной жизни могут существовать грехи, которые нельзя простить. Он бледнеет, делается матово-белым, как луковица, не считая капель крови в тех местах, куда пришлись её удары. Возможно, у неё есть полное право поступить так. Однако в глазах папы она превращается в старую Кумбрийскую ведьму.

Я вижу и её: своенравную, гордую; её моральный кодекс не допускает прощения, потому она тоже находится в плену собственных рамок, хоть и не подозревает об этом. Она ухмыляется, обнажая дёсны, – воплощённая угроза, – и кладёт тростник себе на ключицу так, что его оперённый кончик опускается ей на шею, словно ожерелье.

Папа указывает на меня и говорит – не мне, а им всем: «Разве этого наказания недостаточно?»

Девочка Эльфаба не умеет, не может видеть в отце сломленного человека. Она лишь чувствует, как его излом передаётся ей. Изо дня в день его привычки ненависти и самоненависти калечат её. Изо дня в день она испытывает в ответ только любовь к нему – потому что не знает другого пути.

Я вижу себя там: маленькую молчаливую свидетельницу, с широко распахнутыми глазами, как у Дороти. Я-она глядит на мир, слишком ужасный для понимания, но верит – по неведению и невинности, – что под нерушимым союзом вины и обвинения сокрыто более древнее соглашение иных сил, более благотворное, способное как связать, так и освободить. Древний обычай искупления, чтобы нам не приходилось терзаться виной и стыдом вечно. Ни Дороти, ни юная Эльфаба не могут произнести это вслух, но вера сияет в их глазах…

Ведьма взяла зелёную стеклянную бутылку с обрывком этикетки «ЧУДО-ЭЛИ…» и поставила её на тумбочку возле кровати. Она стала принимать перед сном по ложке древнего эликсира, надеясь на чудо, ища какое-то правдоподобное объяснение россказней девочки Дороти: будто она прибыла сюда из страны совсем иной – не просто из реальных земель за пустыней, но из совершенно иного геофизического бытия. Возможно, даже метафизического. Волшебник тоже утверждал нечто подобное о себе, и если гном был прав, то и Ведьма отчасти имела такое происхождение. По ночам она пыталась научиться обращать внимание на периферию снов, запоминать детали. Это немного напоминало попытку заглянуть за края зеркала – но, как она вскоре поняла, приносило больше плодов.

Но что она видела? Всё мерцало, как чадящая свеча – но более резко, нестерпимо. Люди двигались короткими, дёргаными рывками. Они были бесцветными, вялыми, словно пьяные или безумные. Дома вздымались в небо высокими, жестокими громадами. Гудел ветер. На этом фоне то появлялся, то исчезал, то шёл куда-то Волшебник; в этом мире он выглядел довольно скромным, тихим человеком. Однажды в окне лавки, из которой Волшебник выходил с унылым видом, Ведьма разглядела какие-то слова и колоссальным усилием воли заставила себя проснуться, чтобы записать их. Однако ей они казались совершенной бессмыслицей: «ИРЛАНДЦЕВ НЕ НАНИМАЕМ».

Потом в одну ночь ей приснился кошмар. И снова всё началось с Волшебника. Он шёл по каким-то песчаным холмам. Дул яростный штормовой ветер и колыхал высокую серую траву – тысячи тысяч жёстких стеблей, похожих на острую осоку, которой избила Фрекса старая квадлингская родоначальница. Волшебник остановился на широкой ровной полосе. Он снял одежду и посмотрел на часы у себя в руках, словно запоминая исторический момент. Затем двинулся вперёд – голый и сломленный. Когда Ведьма поняла, к чему именно он приближается, она с воплем попыталась вырваться из сна – но не смогла. Перед ним расстилался мифический океан. Волшебник вошёл в воду: по колено, по бёдра, по пояс. Он замер, дрожа, зачерпнул пригоршню воды и плеснул себе на голову, словно совершая обряд покаяния. Потом он двинулся дальше – и исчез в волнах, как Святая Эллефаба из Водопада, скрывшаяся за водной завесой. Море раскачивалось, словно в землетрясение, извергало пену на песчаный берег, гремело, как литавры. Но по ту его сторону не было ничего. Вновь и вновь море отбрасывало Волшебника обратно к берегу, и вновь и вновь он шёл вперёд, с каждым разом всё более измученный. Какая несгибаемость, какая решимость – неудивительно, что ему удалось подчинить себе целую страну! Сон завершился тем, что его выбросило в последний раз и он зарыдал в отчаянии.

Ведьма проснулась, давясь и задыхаясь; её переполнял невыразимый ужас. В ноздрях стоял запах соли. После этого случая она избегала пробовать чудодейственный эликсир.

Вместо этого она приготовила особое зелье, объединив рецепты из поваренной книги няни и примечания из Гримуара, – зелье, помогающее не спать.

Она боялась засыпать – чтобы не видеть снова эту жуткую водную бездну и это отчаяние. Лучше уж смерть!

Няня мало что могла сказать о кошмарах.

– У твоей матери они тоже были, – вспомнила она наконец. – Она рассказывала, что видела во сне неведомый город гнева. Но она и вправду так злилась из-за того, какой ты уродилась, знаешь ли… Я имею в виду физически, детка, не смотри на меня так. Любой матери нелегко принять, что она произвела на свет зеленокожую девочку. Вот она и глотала эти пилюли, как леденцы, когда носила Нессарозу. Если бы малютка Нессароза была жива и затаила бы зло, то в каком-то смысле она могла бы обвинить тебя в том, что с ней стряслось.

– Но откуда у тебя эта зелёная бутылочка? – спросила Ведьма, наклонившись к здоровому уху няни. – Посмотри на него, нянюшка, милая, и попробуй вспомнить.

– Думаю, купила его на барахолке, – ответила та. – Ох, как я умела выгадывать деньги.

«Лучше бы ты умела рассказывать правду», – мелькнуло в голове у Ведьмы. Она с трудом подавила желание разбить зелёную стекляшку.

«Как крепко мы все связаны узами семейного гнева, – думала она. – Никто не в силах освободиться».

12

Как-то раз, спустя несколько недель, после полудня Лирр вернулся с прогулки весь разгорячённый и взволнованный. Ведьма, к своему отвращению, узнала, что он возобновил дружбу с солдатами Волшебника на Красной Мельнице.

– У них были новости, послание из Изумрудного города, – сказал мальчик. – Делегация чужаков прорвалась на аудиенцию к Волшебнику. И это была просто девчонка! Дороти – говорят, девочка из Иного Края. И её друзья вместе с ней. Волшебник не говорил со своими подданными лично уже много лет – молвят, с ним можно связаться только через министров. Многие солдаты считают, он давно умер и всё это – внутренний заговор Дворца, чтобы сохранить порядок. Но Дороти с друзьями всё же попали к нему, и теперь все знают, что они видели!

– Ну-ну, – сказала Ведьма. – Подумать только! Весь Оз, и верные, и изменники, только и судачат об этой Дороти. Какую ещё чушь они несли?

– Тот, кто отправил послание, рассказал, что гости попросили Волшебника исполнить их желания. Пугало Страшила попросил мозги, Ник Чоппер, Железный Дровосек, – сердце, а Трусливый Лев – храбрость.

– А Дороти, полагаю, попросила рожок для обуви?

– Дороти хотела вернуться домой.

– Надеюсь, её желание сбудется. И?

Но Лирр замялся.

– Да ну же, я слишком стара, чтобы лишаться аппетита из-за сплетен, – рявкнула она.

Лирр виновато покраснел, хотя вид у него остался странно довольный.

– Солдаты сказали, что Волшебник отказал им в их просьбах.

– И ты так этому удивлён?

– Волшебник сообщил Дороти, что исполнит их желания, когда они… когда они…

– Ты уже много лет не заикаешься. Не начинай снова, а то я тебя отлуплю.

– Дороти и её друзьям велено прийти сюда и убить тебя, – выпалил он. – Солдаты сказали, это потому, что ты напала старуху в Шизе, очень известную старуху, и ты убийца. И ещё ты сумасшедшая, по их словам.

– Из меня убийца получше, чем из каких-то незадачливых бродяг, – фыркнула она. – Волшебник просто хочет от них избавиться. Вероятно, он приказал своим штурмовикам перерезать девчонке горло, как только она благополучно скроется из общественного поля зрения.

И, вне всякого сомнения, Волшебник уже забрал башмачки. Мысль об этом бесила Эльфабу. Но в то же время она испытывала странное удовлетворение от того, что слухи об её нападении распространились. К этому моменту она сама уже уверила себя, что убила мадам Моррибль. Это имело смысл.

Однако Лирр покачал головой.

– Девочку зовут Дороти Гейл, – сказал он. – А самое странное, что солдаты из Красной Мельницы говорят, будто штурмовики и пальцем её не тронут – они же Штормовой легион, а её принесло бурей, и они слишком суеверны.

– Что могут знать о столичном заговоре солдаты, застрявшие тут, на краю света?

Лирр пожал плечами.

– Тебе разве не лестно, что сам Волшебник Оз знает, кто ты? Ты правда убийца?

– Ох, Лирр, ты поймёшь, когда подрастёшь. А может, непонимание войдёт у тебя в привычку, и это перестанет иметь значение. Если ты беспокоишься, что я могу причинить вред тебе, – нет, я тебя не трону. Но ты, кажется, удивлён, что обо мне знают в Изумрудном городе. Если ты меня не слушаешься и ведёшь себя со мной просто отвратительно, то думаешь, и весь остальной мир обо мне такого мнения? – Она усмехнулась. – Но знаешь, Лирр, если в этих слухах есть хотя бы крупица правды, тебе лучше держаться подальше от Красной Мельницы. Солдаты могут похитить тебя и потребовать в качестве выкупа, чтобы я сдалась этой малолетке и её безмозглым, бессердечным, трусливым спутникам.

– Я хочу встретиться с Дороти, – упёрся Лирр.

– Надеюсь, ты ещё не достиг того возраста, сохрани нас высшие силы, – шутливо испугалась Ведьма. – Давно планировала замариновать тебя до того, как у тебя начнётся пубертат.

– Не волнуйся, меня не похитят, – заявил он. – И потом, я хочу быть здесь, когда они придут.

– Беспокойство – последнее, что я буду испытывать, если тебя схватят, – ответила она. – Это будет целиком твоя вина, а мне будет только легче – одним ртом меньше.

– Ох, ну а кто тогда будет таскать дрова наверх всю зиму?

– Найму этого железного парня, Ника Чоппера. Топор у него довольно острый.

– Ты его видела? – Лирр раскрыл рот от удивления. – Быть не может!

– Ещё как может, – сказала она. – Кто сказал, что я не вращаюсь в лучших кругах?

– Ты ведь видела и Дороти? Какая она? – оживился он, глаза у него заблестели. – Какая она, Тётушка Ведьма?

– Не называй меня так! Ты знаешь, что меня от этого воротит.

Он не унимался, пока она наконец не взвыла:

– Она красивая маленькая дурочка, которая верит каждому чужому слову! И если она придёт сюда и ты признаешься ей в любви, она и тебе поверит! А теперь убирайся отсюда, у меня работа!

Лирр замешкался у двери и сказал:

– Лев желает получить храбрость, Железный Дровосек – сердце, Страшила – мозги. Дороти хочет домой. А чего желаешь ты?

– Немного покоя и тишины.

– Нет, на самом деле.

Эльфаба не могла сказать «прощения» – не Лирру. Она уже собиралась язвительно сказать «дураку-Лирру ума побольше». Но, осознав в тот же миг, что это заденет его, осеклась на полуслове. И в итоге из её уст вырвалось нечто неожиданное для них обоих:

– Душу…

Лирр моргнул, уставившись на неё.

– А ты? – спросила она уже тише. – Чего бы ты попросил, Лирр, если бы Волшебник мог дать тебе что угодно?

– Отца, – ответил он.

13

Ведьма на миг задумалась: а не теряет ли она рассудок? Той ночью она сидела в кресле, не ложась, и размышляла о том, что сказала. Человек, который не верит в Безымянного Бога и в высшие силы как таковые, не может верить и в душу.

Если бы можно было выдернуть эти острые стержни религии, что пронзают тело человека, напоминая о себе при каждом движении, вынуть клинки веры из собственных представлений о разуме и морали – смог бы человек устоять? Или религия нужна нам так же, как бегемотам в Степях потребны ядовитые паразиты в их утробе, чтобы переваривать жёсткую траву и кору? История народов, отбросивших религию, – не самый убедительный аргумент в пользу жизни без неё. Является ли сама религия – о, какая избитая и ироничная фраза – неизбежным, необходимым злом?

Религия помогала Нессарозе, помогала Фрексу. Вероятно, никакого города в облаках не существует, но мечта о нём способна поддерживать дух.

Возможно, щедрым жестом нашего века унионизма, который позволил всем религиозным побуждениям жить и дышать под сенью Безымянного Бога, мы сами подписали себе приговор. Возможно, пришло время назвать Безымянного Бога, как-то оживить его – пусть даже слабо и по нашему собственному грешному образу, – чтобы сохранить хотя бы спасительную иллюзию о существовании высшей силы, которая заботится о нас? Ведь если изъять из образа Безымянного Бога всё, хоть отдалённо напоминающее характер, что останется? Лишь пустой ветер. А ветер может дуть с ураганной силой, но силой нравственной не обладает. И мнимый голос в вихре – всего лишь трюк зазывалы на ярмарке.

Впервые она увидела, в чём привлекательность старого языческого мировоззрения. Фея Лурлина в волшебной колеснице, что парит где-то в облаках, может спуститься на землю в какое-нибудь грядущее тысячелетие и вспомнить, кто мы есть. Безымянный Бог, по самой своей сути, не способен явиться внезапно.

А если бы он и постучал в нашу дверь – узнали бы мы его?

14

Иногда Ведьма засыпала против воли: подбородок клонился к груди, а порой она и вовсе падала лицом на стол; челюсти её сталкивались, она больно стукалась зубами, от чего тут же просыпалась. У неё вошло в привычку стоять у окна, глядя вниз, в долину. Пройдут недели, прежде чем Дороти и её спутники доберутся сюда, – если только их уже не убили, а тела не сожгли, как солдаты наверняка поступили с Саримой.

Однажды ночью Лирр вернулся из казарм в слезах и сначала не мог ничего толком объяснить. Ведьма старалась не придавать этому значения, но любопытство взяло верх. В конце концов он всё рассказал. Один из солдат предложил: когда прибудет Дороти с друзьями, друзей следует убить, а девочку связать – и пусть одинокие, разгорячённые мужчины немного развлекутся.

– Ох уж эти мужские фантазии, – скептически фыркнула Ведьма, но на самом деле это её искренне обеспокоило.

Однако Лирр плакал не из-за этих слов, а потому, что товарищи донесли на солдата командиру. Солдата раздели, оскопили и прибили к лопасти мельницы. Его тело вращалось в воздухе, на него слетались стервятники и клевали его внутренности. Но он был ещё жив.

– В этом мире нетрудно найти зло, – сказала Ведьма. – Почему-то зло всегда легче вообразить, чем добро.

И всё же её поразила жестокость, с которой командир расправился со своим же подчинённым. Значит, Дороти, возможно, до сих пор жива и, судя по всему, находится под защитой высших военных чинов страны.

Лирр притянул Чистри к себе на колени. Его слёзы стекали по шёрстке обезьяны.

Чистри сказал:

– Ну, повоем, пока горе крутится на ветру.

И зарыдал вместе с Лирром.

– Какие они милые, – очарованно вздохнула няня. – Просто прелестная картинка!

Под покровом ночи Ведьма незаметно выскользнула из замка на метле и позаботилась о том, чтобы умирающий солдат наконец-то перестал страдать.

Однажды днём, без всякой видимой причины, Ведьма вспомнила того львёнка, которого отняли у матери и сделали образцом в лаборатории доктора Никидика в Шизе. Как он съёжился в страхе, какой шум она подняла из-за него. Или, может, задним числом она приписывала себе чересчур много заслуг? Если это был тот же самый Лев, выросший трусом, тенью самого себя, то ему нечего было предъявить ей. Она ведь спасла его, когда он был маленьким. Разве не так?

Они сбивали её с толку – эта банда странников с Дороги из жёлтого кирпича.

Железный Дровосек был пустой оболочкой: не то ожившая машинерия, не то покалеченный, разрезанный на части человек под чарами. Лев был извращением собственных звериных инстинктов. Она умела обращаться со сложными механизмами. Она хорошо понимала Животных. Боялась она Страшилу. Чем на деле было пугало? Чарами? Маской? Или кто-то умело управлял соломенным телом, находясь внутри? Каждый из троих в той или иной степени был искалечен – или заколдован ложной невинностью девочки.

Ведьма могла предположить, какая предыстория у Льва, и посчитать его тем несчастным Львёнком с лекции по естественным наукам в Шизском университете. Она подозревала, что Ник Чоппер – тот парень, который пострадал от злобного колдовства её собственной сестры, пал жертвой зачарованного топора и стал Железным Дровосеком. Однако ей никак не удавалось определить для себя, кто такой Страшила.

Ей начинало казаться, что за размалёванным мешком из-под кукурузной муки, заменявшим пугалу голову, скрывается знакомое лицо, лицо, которого она ждала.

Как-то вечером она зажгла свечу и проговорила вслух слова, похожие на заклинание, словно действительно умела колдовать. Слова лишь сдули в сторону слабый серый дымок, поднявшийся от плавящегося жира свечи. Если они имели какое-то другое влияние на мир, то она ещё не знала об этом.

– Фиеро не умер, – произнесла она. – Он был в плену и сбежал. Он возвращается домой, в Киамо Ко. Возвращается ко мне. И он замаскирован под соломенное пугало, поскольку ещё не знает, что его ждёт здесь.

Да, чтобы придумать такой план, потребовались бы мозги.

Она отыскала в замке тунику Фиеро. Позвала старого Ворчуна, велела ему хорошенько обнюхать эту тряпку и каждый день отправляла его в долину, чтобы, если путники появятся, пёс мог найти их и привести домой ко всеобщей радости.

И хотя она старалась не спать, порой это желание было сильнее её воли. Ведь в её снах Фиеро подходил всё ближе и ближе к дому.

15

В один из первых дней, когда начал дуть порывами холодный осенний ветер, в лагере внизу вывесили разом все знамёна и штандарты, а по горным склонам, ведущим к замку, понеслись звонкие сигналы труб. По этим признакам Ведьма догадалась, что путники прибыли на Красную Мельницу и их встречают с королевскими почестями.

– Они прошли такой путь, теперь уже не станут медлить, – сказала она. – Беги, Ворчун, найди их и покажи им самый короткий путь сюда.

Она выпустила старого пса, и столь страстным был его зов, что вся его стая помчалась следом, воя от радости и рвения исполнить долг.

– Няня, – крикнула Ведьма, – надень чистую юбку и смени передник, к ночи у нас будут гости!

Но псы не вернулись ни днём, ни в сумерках – и Ведьма вскоре поняла почему. С помощью телескопического глаза в цилиндрическом футляре – изобретённого ею по образцу открытия доктора Дилламонда о двойных линзах – она сумела обнаружить на дорожке место кровавого побоища. Дороти и Лев тряслись от страха рядом со Страшилой, в то время как Железный Дровосек размахивал топором, один за другим снося головы её зверям.

Ворчун и вся его волчья родня валялись на земле, точно павшие солдаты на поле боя после отступления.

Ведьма затряслась от ярости, затопала на месте и позвала Лирра.

– Твой пёс мёртв! Смотри, что они натворили! – закричала она. – Погляди и убедись, что мне это не померещилось!

– Ну, я и так уже не очень его любил, – сказал Лирр. – Он прожил достаточно долгую и хорошую жизнь.

Он кивнул, дрожа, но затем снова направил линзу на склон.

– Дурак! С этой Дороти не стоит шутить! – воскликнула она и выбила прибор у него из рук.

– Ты слишком нервничаешь для человека, который ждёт гостей, – мрачно заметил Лирр.

– Они идут сюда, чтобы убить меня, если ты помнишь, – сказала она.

Хотя сама Ведьма об этом напрочь забыла. Как забыла и о своём желании заполучить башмачки – до тех пор, пока снова не увидела их через стекло. Волшебник не отнял их у Дороти! Почему? Какая новая интрига тут замышлялась?

Она металась по комнате кругами, лихорадочно перелистывая страницы Гримуара. Прочитала заклинание, ошиблась, повторила, развернулась в другую сторону и попробовала направить чары на ворон. Три первых давно уже оцепенели на притолоке над дверью, но их сородичи всё ещё гнездились в замке – выродившиеся и глупые, но легко внушаемые и склонные следовать примеру себе подобных.

– Летите, – велела Ведьма. – Рассмотрите их хорошенько, ваши глаза внимательнее моих. Сорвите маску со Страшилы и узнайте, кто он. Достаньте их. Выклюйте глаза Дороти и Льву. А вы трое летите вперёд, к старой княгине Настойе, туда, на Тысячелетние Пастбища. Ибо близится час, когда мы воссоединимся вновь, все мы. С помощью Гримуара, возможно, наконец-то удастся свергнуть Волшебника!

– Я перестал понимать, о чём ты говоришь, – забеспокоился Лирр. – Ты не можешь вот так просто их ослепить!

– Ещё как могу! – огрызнулась Ведьма.

Вороны рванули в небо чёрной тучей и посыпались, как дробь, вдоль крутых скал, пока не настигли путников.

– Красивый закат, да? – сказала няня, впервые за долгое время поднявшись в комнату Ведьмы – разумеется, при помощи Чистри.

– Она послала ворон выклевать глаза гостям, которые идут на ужин! – возмутился Лирр.

– Чего?

– ОНА ОСЛЕПЛЯЕТ ГОСТЕЙ, ИДУЩИХ НА УЖИН!

– Ну, зато не придется наводить порядок.

– Замолчите, идиоты! – Ведьму трясло, как в нервном припадке, её локти дёргались, будто она сама превратилась в ворона.