Текст книги "Злая. Сказка о ведьме Запада"

Автор книги: Грегори Магуайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

– Доктора Никидика, – подсказал Фиеро, покраснев.

– У тебя были такие красивые отметины на лице – я никогда раньше подобных не видела. Ты нарочно так эффектно вошёл, чтобы сразу завоевать наши сердца?

– Честно говоря, я был бы рад появиться каким угодно другим образом. Я ощутил ужас – и жуткое унижение. Знаешь, я вообще тогда думал, что эти зачарованные рога меня убьют. И только развесёлый Кроуп и болтливый Тиббет меня спасли.

– Кроуп и Тиббет! Тиббет и Кроуп! Я совсем забыла о них. Как они?

– Тиббет так и не оправился после той истории в Клубе Знаний. Кроуп, кажется, работает в аукционном доме, связанном с искусством, и до сих пор вертится где-то в театральных кругах. Иногда вижу его на разных мероприятиях, но мы не разговариваем.

– Ого, сколько осуждения! – рассмеялась она. – Конечно, тяга к непристойному свойственна мне не меньше, чем другим, и я всегда гадала, что же на самом деле представлял собой Клуб Знаний. Знаешь, в другой жизни я бы хотела повидаться со всеми снова. И с Глиндой, моей дорогой Глиндой. И даже с противным Авариком. А у него как дела?

– С Авариком я общаюсь. Он большую часть года проводит у себя в маркграфстве, но у него есть дом в Шизе. А в Изумрудном городе мы останавливаемся в одном клубе.

– Всё такой же самодовольный хам?

– А в тебе-то сколько осуждения!

– Есть такое.

Они поужинали. Фиеро ждал, что она спросит о его семье. Но, по-видимому, их близкие были именно тем, что они скрывали друг от друга: его жена и дети в Винкусе, её круг подстрекателей и мятежников.

В следующий раз, подумал он, нужно прийти в рубашке с расстёгнутым воротом, чтобы она увидела, как узор из синих ромбов на его лице продолжается по всей груди… Похоже, что Эльфабе они понравились.

– Ты что, проведёшь всю осень в Изумрудном городе? – спросила она однажды вечером, уже после наступления холодов.

– Я послал Сариме весточку, что меня здесь надолго задержали дела. Её это вряд ли обеспокоит, да и с чего бы? Её вытащили из грязного караван-сарая и выдали замуж за князя Арджики ещё ребёнком. Её семья поступила весьма умно. Сарима живёт в достатке и сытости, у неё есть слуги, прочные стены крепости Киамо Ко защищают её от других племён. После третьего ребёнка она начала полнеть. Она толком и не замечает, дома я или нет, – ну, у неё же пять сестёр, и все переехали к нам. Я словно женился на целом гареме.

– Не может быть! – воскликнула Эльфаба, как будто одновременно заинтригованная и смущённая этой мыслью.

– Ты права, это не совсем так. Сарима намекала пару раз, чтобы её младшие сёстры с радостью развлекли бы меня ночью. Когда пересекаешь Великие Келлские горы, табу на подобные вещи становится куда менее строгим, чем во всей остальной стране Оз. Поэтому не делай вид, что тебя это шокирует.

– Пожалуй, меня это шокирует. И как, ты таким занимался?

– Чем занимался? – переспросил он поддразнивающим тоном.

– Ты спал со свояченицами?

– Нет, – ответил он. – И не из каких-то высоких моральных принципов или отсутствия интереса. Просто Сарима весьма расчётлива, и наш с ней брак – во многом поединок разумов. Я оказался бы в её власти ещё больше, чем сейчас.

– А это так плохо?

– Ты не замужем, тебе не понять. Да, плохо.

– Я замужем, – возразила она. – Просто не за мужчиной.

Он вопросительно вскинул брови. Эльфаба закрыла лицо руками. Фиеро никогда не видел её такой – её слова потрясли её саму. Она быстро отвернулась, прочистила горло, высморкалась.

– Ох, проклятье, слёзы так жгутся! – воскликнула она неожиданно яростно и бросилась за старым одеялом, чтобы промокнуть глаза, пока солёная влага не потекла по щекам.

Эльфаба стояла, согнувшись, как старуха, опираясь одной рукой на столешницу. Одеяло ниспадало от её лица на пол.

– Эльфи, Эльфи!.. – в ужасе прошептал Фиеро, кинулся к ней и обнял.

Висящее между ними одеяло закрывало Эльфабу от подбородка до лодыжек, но, казалось, ткань вот-вот вспыхнет сама по себе – или расцветёт розами, или превратится в фонтан шампанского и ладана. Как странно: самые яркие образы рождаются в голове, когда тело становится особенно чутким…

– Нет! – вскричала она. – Нет, нет, я не твой гарем, я вообще не женщина, я не человек, нет!

Но руки Эльфабы взметнулись вверх сами по себе, как лопасти мельницы, как те заколдованные рога, – не чтобы убить Фиеро, а чтобы пригвоздить любовью, прижать к стене.

Малки, проявив редкостное благоразумие, вспрыгнула на подоконник и отвернулась от них.

* * *

Они предавались любви в комнате над заброшенным зерновым складом, пока с востока волнами накатывала неровная, переменчивая осенняя погода: то тёплый день, то солнечный, а потом четыре дня холодного ветра и мелкого дождя.

Бывало, что они не могли встретиться по несколько дней подряд.

– У меня дела, у меня работа, поверь мне, иначе я просто исчезну, – говорила она. – Напишу Глинде, попрошу поделиться заклинанием, которое позволяет раствориться в облаке дыма. Насчёт заклинания я, конечно, шучу, но в остальном я серьёзно, Фиеро.

«Фиеро + Фея» – написал он на рассыпавшейся муке, пока Эльфаба раскатывала тесто для пирога. «Фея», – однажды шепнула она ему так тихо, словно боялась, что их подслушает кот, – было её кодовым именем. В их группке никто не знал настоящих имён друг друга.

Она не позволяла ему видеть себя нагой при свете, но, поскольку также возражала против его приходов днём, это не было проблемой. В назначенные вечера Эльфаба ждала его, сидя голой под одеялом, и читала трактаты по политической теории или моральной философии.

– Не знаю, понимаю ли я их, – призналась она однажды. – Читаю как стихи. Мне нравится звучание слов, но я не жду, что моё медленное, перекошенное мировосприятие изменится от прочитанного.

– А от того, как ты живёшь, оно меняется? – спросил Фиеро, гася свет и скидывая одежду.

– Ты думаешь, что всё это для меня в новинку, – вздохнула она. – Считаешь, я такая невинная.

– У тебя не было крови в первый раз, – заметил он. – С чего бы мне так думать?

– Я знаю о твоих мыслях, – сказала она. – Но насколько опытен ты сам, благородный господин Фиеро, князь племени Арджики из Киамо Ко, могущественный охотник с Тысячелетних Пастбищ, верховный вождь кланов за Великими Келлскими горами?

– Я глина в твоих руках, – честно сознался он. – Я женился на невесте-ребёнке и, чтобы сохранить власть, был ей верен. До сих пор. Ты не такая, как она. Ты ощущаешься не так, как она, всё ощущается совсем иначе. В тебе есть какая-то тайна.

– Меня не существует, – сказала Эльфаба, – так что ты по-прежнему никому не изменяешь.

– Тогда давай и сейчас не будем, – прошептал он. – Я уже не могу ждать.

Фиеро провёл руками по её рёбрам, вниз по её напряжённому плоскому животу. Эльфаба всегда направляла его ладони к своей маленькой, но выпуклой груди – ей словно не нравилось, когда её трогали руками ниже талии. Они задвигались в унисон: синие ромбы на зелёном поле.

* * *

Днём у Фиеро было мало дел. Будучи вождём племени Арджики, он понимал, что их политические интересы требуют неразрывной связи с торговым центром Изумрудного города. Но на деле его роль сводилась к присутствию на приёмах, заседаниях советов и финансовых собраниях. Остальное время Фиеро слонялся по городу, разыскивая фрески Святой Глинды и других святых. Эльфаба-Фабала-Эльфи-Фея так и не рассказала ему, зачем приходила в часовню Святой Глинды при монастыре на Площади Святой Глинды.

Однажды он встретился с Авариком, и они пообедали вместе. Тот предложил после этого съездить в кабаре, но Фиеро отказался. Аварик остался всё таким же – самодовольным, циничным, продажным и, как всегда, красивым. Особых новостей, которыми можно было бы поделиться с Эльфабой, у него не оказалось.

Ветер рвал листья с деревьев. Штурмовики продолжали выдавливать из города Животных и их пособников. Процентные ставки в банках Гилликина взлетели вверх – что хорошо для инвесторов, но плохо для тех, у кого есть кредиты с плавающей ставкой. Повсюду, особенно в центре города, отбирали заложенную недвижимость. Торговцы чересчур рано начали развешивать зелёные и золотые гирлянды в честь Лурлинских святок, пытаясь заманить в магазины настороженных и подавленных горожан.

Больше всего на свете Фиеро хотелось прогуляться по улицам Изумрудного города с Эльфабой. Нет места прекраснее для влюблённых – особенно в сумерках, когда на фоне фиолетово-синего сумеречного неба загорались золотые огни витрин. Он вдруг понял, что никогда раньше не любил. Это смущало его и пугало, и он не мог вынести в разлуке даже четыре или пять дней.

«Целую Иржи, Манека и Нор», – написал Фиеро в конце еженедельного письма Сариме. Она не могла ответить, поскольку, помимо прочего, не владела грамотой. Каким-то образом её безмолвие казалось молчаливым одобрением этого кощунства, преступающего все обеты. Жене он не отправлял поцелуев даже письменно. Он надеялся, что шоколад их успешно заменит.

* * *

Фиеро перевернулся, потянув за собой одеяло; Эльфаба потянула его обратно. В комнате было так холодно, что воздух казался осязаемым. Малки, сидя у них в ногах, терпела их возню – лишь бы оставаться рядом в тепле и периодически проявлять то, что у кошек считается лаской.

– Моя дорогая Фея, – произнёс Фиеро. – Ты, наверное, и сама это знаешь, но я не собираюсь становиться твоим соучастником в твоих таинственных делах – будь то снижение библиотечных штрафов или отмена обязательных ошейников для кошек. Однако я держу ухо востро. Квадлинги снова под пятой маршевой милиции. По крайней мере, так говорят у нас в клубе, за газетами и трубками. Вроде бы целая армейская дивизия прошла по Краю Квадлингов аж до Квойре – как обычно, огнём и мечом. Твой отец, брат и Нессароза – они всё ещё там?

Какое-то время Эльфаба молчала. Казалось, она не столько подбирала слова, сколько пыталась что-то припомнить. В выражении её лица читалась растерянность, даже раздражение. Наконец она сказала:

– Мы жили в Квойре какое-то время, когда мне было лет десять. Это чудной приземистый городок на болотах. Половина улиц – каналы. Крыши низкие, окна с решётками или жалюзи, чтобы было и заграждение, и вентиляция. Сырой воздух и буйная растительность – огромные круглые листья пальм, словно плоские стёганые подушки. На ветру они всё время бились друг об друга с тихим скрипом – тиррр-тиррр, тиррр-тиррр.

– Не знаю, осталось ли от Квойре хоть что-то, – осторожно сказал Фиеро. – Если слухи, которые я слышал, верны.

– Нет, папа сейчас не там, слава… чему угодно, кому угодно или ничему вовсе, – продолжила Эльфаба. – По крайней мере, если ничего не изменилось. Добрые жители Квойре не слишком откликались на миссионерские усилия. Они приглашали нас с папой к себе, угощали крошечными влажными лепёшками и чуть тёплым чаем из красной мяты. Мы сидели на низких заплесневелых подушках, отгоняли гекконов и пауков подальше в тени. Папа заводил шарманку о милосердном Безымянном Боге и прибегал к своему излюбленному аргументу: указывал на меня как на доказательство того, что Бог расположен ко всем живым созданиям. Я с жутковатой любезностью скалилась и пела гимны – папа всегда признавал только церковную музыку. Я была ужасно застенчивой и стыдилась своего цвета кожи, но папа убедил меня, что это дело великой важности. Как правило, кроткие жители Квойре становились заложниками собственного гостеприимства. Вовлекались в молитвы к Безымянному Богу, но не сказать, чтобы вкладывали в это душу. Думаю, я куда яснее, чем папа, осознавала, насколько мы бесполезны, – и это приводило меня в намного большее уныние.

– Так где они сейчас? Папа, Нессароза и мальчик – твой брат, как его?

– Панци, его зовут Панци. Ну, отец решил, что его работа – дальше на юге, в самой глуши Края Квадлингов. И дальше мы двигались сквозь череду маленьких тесных домишек в окрестностях Оввельса – мы прозвали их Овины Оввельса. Тоскливая, совершенно скотская глушь – но всё же в ней есть некая кровавая красота.

Уловив вопрос в его взгляде, она пояснила:

– Я имею в виду, что пятнадцать-двадцать лет назад, Фиеро, дельцы из Изумрудного города обнаружили там залежи рубинов. Сначала при Регенте, затем, после переворота, при Волшебнике – но действовали они схожими мерзкими методами. Хотя при Регенте была просто эксплуатация, без убийств и жестокости. При помощи вьючных слонов инженеры подвозили гравий. Они перекрывали источники, усовершенствовали сложную систему открытой добычи в условиях трёхфутового слоя стоячих вод. Папа считал, что такой разлад в маленьком сыром мире этого народа – идеальная почва для миссионерской работы. И он оказался прав. Квадлинги боролись с Волшебником, но плохо формулировали свои воззвания. Они прибегали к тотемам, а из оружия у них были только пращи. Поэтому они сплотились вокруг моего отца. Он обратил квадлингов в веру, и они вступили в духовную борьбу с усердием новообращённых. Их изгнали с родной земли, лишили всего, и они исчезли. И всё это с полного благословения унионистов.

– О, сколько в тебе злобы.

– Я была его орудием. Мой дорогой отец просто использовал меня – и в меньшей степени Нессу, поскольку ей было трудно столько двигаться. Он использовал меня вместо наглядного пособия. То, как я выглядела, как я пела… моё уродство отчасти помогало ему внушить больше доверия людям. Если Безымянный Бог любит даже меня, то как охотно он примет в свои объятия их, полноценных людей?

– Так что, дорогая моя, тебе всё равно, где он теперь и что с ним будет?

– Как ты можешь так говорить? – Она рывком села, вскипев от возмущения. – Я люблю этого сумасшедшего, зашоренного старого ублюдка. Он действительно верил в то, что проповедовал. Он даже думал, что труп квадлинга, плавающий лицом вверх в солоноватом пруду, – если только на нём есть татуировка обращённого, – в конечном счёте в лучшем положении, чем тот, кто выжил. Он полагал, что выдаёт им прямые билеты в Край Иной, в чертоги Безымянного Бога. И был искренне убеждён, что совершает благое дело.

– А ты так не считаешь? – Духовная жизнь Фиеро была довольно скудна, и он не чувствовал себя вправе высказывать мнение о призвании её отца.

– Может, и благое, – грустно ответила она. – Кто я, чтобы судить? Но не для меня. Поселение за поселением мы обращали людей в веру. Поселение за поселением за нами по пятам шли инженеры из Изумрудного города, и остатки простой сельской жизни местных взлетали на воздух. Не было даже проблеска протеста – во всей стране Оз. Никто не возразил вслух. Никто не слушал. Кого волнуют квадлинги?

– Но что привело его туда изначально?

– У них с мамой был друг-квадлинг, он погиб в нашей родной деревне – странствующий квадлинг, стеклодув.

Эльфаба нахмурилась, закрыла глаза – и больше не произнесла ни слова. Фиеро поцеловал её ногти. Прижался губами к выемке между её большим и указательным пальцами, втянул в рот, пососал, как корочку лимона. Эльфаба откинулась назад, чтобы ему было удобнее опираться на постель.

Спустя какое-то время Фиеро спросил:

– Но, Эльфи-Фабала-Фея, ты правда не переживаешь за отца, за Нессарозу и за этого мелкого?

– Мой отец постоянно ввязывается в безнадёжные случаи. Это универсальное оправдание для всех его жизненных неудач. В своё время он объявил себя пророком возвращения последней пропавшей малявки из династии Озмы. Хотя бы с этим теперь покончено. А мой брат Панци… ему, наверное, уже пятнадцать. Подумай, Фиеро, как я могу волноваться за них и одновременно беспокоиться о нынешней кампании? Я же не способна переместиться к ним через всю страну Оз – вот на этой метле, как сказочная ведьма! Я предпочла уйти в подполье, чтобы не тревожиться. Кроме того, я знаю, по крайней мере, что будет с Нессарозой. Рано или поздно.

– Что?

– Когда мой прадед изволит уже скончаться, она станет следующей Владычицей Тропп.

– Но ты же старшая, разве очередь не за тобой?

– Я исчезла, милый. Испарилась в облаке дыма, как по волшебству. Забудь. И, знаешь, для Нессы это даже к лучшему. Там, в Нест-Хардингс, она станет кем-то вроде местной королевы.

– Она вроде бы даже изучала колдовство, ты знала? Там, в Шизе.

– Нет, не знала. Ну, с чем я её и поздравляю. Если она когда-нибудь спустится с пьедестала, на котором золотыми буквами начертано «Идеал незыблемых моральных устоев», если позволит себе проявить собственную стервозную натуру, то войдёт в историю как истинная Ведьма Востока. А няня и преданные слуги в Кольвен-Граундс охотно подставят плечо, чтобы помочь ей удержаться на ногах.

– Я думал, ты её любишь!

– Разве ты не слышишь в моих словах величайшей привязанности? – горько усмехнулась Эльфаба. – Я обожаю Несси. Она редкостная заноза, она несносная ханжа, она маленькая надменная мерзавка. Я предана ей всей душой.

– И она займёт место Владычицы Тропп.

– Лучше она, чем я, – сухо отозвалась Эльфаба. – По крайней мере, у неё отличный вкус на обувь.

* * *

Однажды ночью свет полной луны, тяжело падающий сквозь мансардное окно, озарил спящую Эльфабу. Фиеро проснулся и пошёл облегчиться в ночной горшок. Малки караулила мышей на лестнице. Вернувшись, Фиеро взглянул на тело своей любовницы – сегодня оно казалось скорее жемчужным, чем зелёным. Он подарил ей традиционный шёлковый платок с бахромой из Винкуса – с розами на чёрном фоне – и повязал его ей на талию, после чего тот превратился в костюм для любовных утех. Этой ночью платок сбился наверх, и Фиеро открылся изгиб её бедра, хрупкая нежность колена, узкая лодыжка. В воздухе всё ещё витал аромат духов, и смолистый, животный запах, и запах мифического моря, и окутывающее благоухание волос, растрёпанных от страсти. Он уселся на край постели, продолжая смотреть на неё. Её лобковые волосы завивались в крошечные блестящие колечки – скорее тёмно-пурпурные, чем чёрные, и росли совсем иначе, чем у Саримы. Возле паха пролегла странная тень. В полусонном состоянии Фиеро даже задумался, не отпечатались ли на её коже от жара страсти его синие ромбы… или это был шрам?

Однако в этот момент Эльфаба проснулась и, поймав его взгляд в лунном свете, укрылась одеялом. Сонно улыбнулась ему и прошептала: «Фьеро, мой герой», и сердце его мигом растаяло.

* * *

Но и злилась она порой невероятно!

– Не удивлюсь, если этот мясной рулет, который ты так жадно уплетаешь в блаженном невежестве, нарезан из убитой Свиньи, – резко бросила она однажды.

– Если ты уже поела, это не значит, что надо портить мне аппетит, – мягко возразил Фиеро.

В его родных краях Животные, ведущие свободную жизнь, почти не встречались, а те немногие разумные существа, которых он знал в Шизе, не произвели на него особого впечатления – за исключением той ночи в Клубе Знаний. Бедственное положение Животных мало его трогало.

– Вот почему не следует влюбляться. Любовь ослепляет, отвлекает от главного и таким образом потворствует злу.

– Ты окончательно отбила у меня желание обедать, – укорил Фиеро Эльфабу и скормил остатки рулета Малки. – Что ты вообще знаешь о зле? Ты сама – лишь пешка в этой сети мятежников, ведь так? Новичок.

– Я отлично знаю, откуда берётся склонность ко злу в мужчинах. Власть пробуждает в них глупость и слепоту, – сказала она.

– А в женщинах?

– Женщины слабее, но их слабость компенсируется хитростью и твёрдой уверенностью в собственном моральном превосходстве. Поскольку их поприще меньше, то их способность к реальному ущербу внушает меньше тревоги. Хотя, поскольку женщины умеют сближаться с другими, они куда более коварны.

– А какая злая склонность есть во мне? – спросил Фиеро, который вдруг почувствовал себя неуютно, поскольку разговор задел его за живое. – Или в тебе?

– Склонность ко злу у Фиеро начинается с чересчур сильной веры в собственную склонность к добру.

– А у тебя?

– Моя начинается с мышления эпиграммами.

– Как ты легко отделалась, – сказал он, внезапно немного разозлившись. – Такова твоя роль в твоей тайной сети? Придумывать для них остроумные эпиграммы?

– О, там грядут большие дела, – вдруг сказала Эльфаба, что было для неё нетипично. – Я не буду в центре, но сумею внести свой вклад и на вторых ролях, поверь мне.

– Что ты имеешь в виду? Переворот?

– Не суй нос, куда не следует, и ни к чему не будешь причастен. Как ты всегда и хотел, – парировала она язвительно.

– Или убийство? И что с того, если вы убьёте какого-нибудь генерала-мясника? Ты хочешь сделаться святой? Иконой революции? Или мученицей, если погибнешь в этой борьбе?

Эльфаба не ответила. Лишь раздражённо покачала узкой головой, а затем с неожиданной яростью швырнула через всю комнату свой платок с розами, как будто её вывела из себя эта конкретная вещь.

– А если, целясь в генерала-мясника, ты убьёшь какого-нибудь невинного прохожего? – настаивал Фиеро.

– Я ничего особо не знаю о мучениках, и этот вопрос меня не волнует, – сказала она. – Так можно дойти до рассуждений о высшем замысле и прочей космологии – а я в такое не верю. Если мы не в силах осознать происходящее сейчас, с чего бы высший замысел имел больше смысла? А коль бы я верила в мученичество, то, думаю, сказала бы так: мучеником можно стать, только если знаешь, за что умираешь, и выбираешь такую судьбу по своей воле.

– А, так, значит, в этой игре всё-таки есть невинные жертвы. Те, кто не выбирал смерть, но оказался под обстрелом.

– Есть… Наверное, будут несчастные случаи.

– А в вашем идейном круге признают существование горя, сожаления? Есть ли понятие ошибки? Трагедии?

– Фиеро, потерянный ты дурак, трагедия вокруг нас – везде! Волноваться о чём-то меньшем – лишь отвлекаться попусту. Любая жертва в борьбе – это их вина, а не наша. Мы не прославляем насилие, но и не отрицаем его существование. Как можно отрицать его, когда его последствия повсюду? Вот такое отрицание – грех, если уж что-то и можно назвать…

– Ага, вот и прозвучало слово, которое я никак не ожидал услышать из твоих уст.

– Отрицание? Грех?

– Нет. «Мы».

– Не понимаю, почему…

– Независимая бунтарка из Крейг-Холла вдруг становится частью сообщества? Верным товарищем? Командным игроком? Наша бывшая Мисс Одинокая Одиночка?

– Ты не так понял. Есть борьба, но нет зачинщиков, есть игра, но нет игроков. У меня нет соратников. У меня нет никакого «я». Впрочем, его и не было, но это неважно. Я всего лишь мышца в более крупном организме.

– Ха! Ты, самая отдельная, самая независимая, самая… настоящая…

– Как и все остальные, ты говоришь исключительно о моей внешности. И издеваешься надо мной.

– Я обожаю твою внешность и отдаю себе в этом отчёт. Фея!

В тот день они расстались в напряжённом молчании, а вечер Фиеро провёл в игорном зале, оставив там кучу денег.

* * *

На следующий раз, придя к Эльфабе, Фиеро принёс три зелёные свечи и три золотые и украсил её комнату к Лурлинским святкам.

– Я не отмечаю религиозные праздники, – сказала она.

Однако всё же смягчилась и добавила:

– Хотя они красивые.

– У тебя нет души! – в шутку воскликнул он.

– Ты прав, – ответила она на удивление серьёзно. – Не думала, что это так заметно.

– Ты просто играешь словами.

– Нет, – возразила Эльфаба. – Какие есть доказательства существования у меня души?

– Как же ты можешь обладать совестью, если у тебя нет души? – спросил Фиеро, сам того не желая. На деле он хотел сохранить лёгкость, вернуться на твёрдую землю после их последней моральной схватки и отчуждения.

– Как птица кормит своих птенцов, если у неё нет осознания «до» и «после»? Совесть, Фьеро, мой герой, это всего лишь сознание в другом измерении – во времени. То, что ты называешь совестью, я предпочитаю называть инстинктом. Птицы кормят птенцов, не понимая зачем, не стеная о том, что всё живое смертно, плак-плак. Я выполняю свою работу с той же мотивацией: что-то изнутри влечёт меня к пище, справедливости и безопасности. Я всего лишь животное, бегущее вместе с табуном, не больше. Лист на дереве, который забудут.

– Раз уж твоя работа – терроризм, это наиболее радикальный довод в пользу преступления, какой я когда-либо слышал. Ты полностью отказываешься от личной ответственности. Это ничуть не лучше, чем те, кто жертвует своей собственной волей, утопая в мрачных трясинах непостижимой воли какого-то безымянного бога. Ниспровергая идею личности, ты также отвергаешь идею личной ответственности.

– Что хуже, Фиеро? Подавить идею личности в себе или подавлять других живых существ – пытками, тюрьмой, голодом? Смотри: будешь ли ты переживать о спасении единственного ценного сентиментального портрета в музее изящных искусств, если весь город охвачен пожаром и живые люди гибнут в огне? Надо хоть немного знать меру!

– Но даже случайный невинный свидетель – допустим, назойливая светская дама – это живой человек, а не портрет. Твоя метафора искажает суть и обесценивает важные вещи, это слепое оправдание преступления.

– Светская дама сама выбрала выставлять себя напоказ, словно живой портрет. Значит, так её и следует воспринимать. Это её удел. А отрицать это – вот твоя склонность ко злу, если возвращаться к тому разговору. Я считаю так: да, нужно спасти невинного свидетеля, если можешь, даже если это светская дама или капитан промышленности, наживающийся на репрессиях, но ни в коем случае не за счёт других, более настоящих людей. А если спасти нельзя – значит, нельзя. Всё имеет свою цену.

– Я не верю в эту концепцию «настоящих» или «„более настоящих“ людей».

– Не веришь? – Она неприятно улыбнулась. – Когда я снова исчезну, милый, уж тогда я точно стану менее настоящей, чем сейчас.

Эльфаба на мгновение прижалась к нему демонстративно непристойным движением, и Фиеро отвернулся, сам удивившись, насколько отвратительным это ему показалось.

Позже той ночью, когда они помирились, Эльфаба страдала от мучительных судорог. Её бил озноб, кожа покрылась липким потом. Она не позволяла Фиеро прикасаться к себе.

– Нет, уходи, я тебя не достойна!.. – стонала она.

А некоторое время спустя, успокоившись, пробормотала перед тем, как снова уснуть:

– Я так тебя люблю, Фиеро, но ты просто не понимаешь: родиться с талантом или склонностью к добру – это отклонение от нормы.

Она была права: он не понимал. Фиеро промокнул ей лоб сухим полотенцем и остался рядом.

Чердачное окно заиндевело, и, чтобы согреться, они спали под зимними пальто.

* * *

В один яркий зимний день Фиеро отправил домой богатые подарки, чтобы загладить перед семьёй свое отсутствие: яркие деревянные игрушки для детей и драгоценное ожерелье для Саримы. Вьючный караван обходил Великие Келлские горы с севера. Святочные подарки прибудут с ним в Киамо Ко только весной, но ведь Фиеро может притвориться, будто отправил их раньше. Если снегопады затянутся, к тому времени он уже будет дома – беспокойно бродить в раздражении по высоким узким залам закрытой горной крепости. Но, возможно, он заслужит похвалу за предусмотрительность. А почему бы и нет? Конечно, Сарима по зиме будет, как обычно, хандрить (по весне она капризничала, летом изнывала от скуки, осенью страдала от врождённой меланхолии). Ожерелье поднимет ей настроение, хотя бы немного.

Фиеро зашёл выпить кофе в кафе в богатом и вместе с тем богемном квартале, расположенном достаточно в стороне от людных улиц, чтобы сочетать в себе эти два свойства. Управляющий извинился: зимний сад, который обычно обогревали жаровнями и украшали дорогими тепличными цветами, прошлой ночью стал местом взрыва.

– В здешних краях стало неспокойно; кто бы мог подумать? – сказал управляющий виноватым тоном, дотрагиваясь до локтя Фиеро. – А ведь наш славный Волшебник должен был искоренить гражданские беспорядки. Разве не ради этого вводили комендантский час и особые меры по сдерживанию?

Фиеро не стал ничего отвечать, и управляющий принял его молчание за согласие.

– Я перенёс несколько столиков в личную гостиную наверху, если вас не смутит обстановка – семейные реликвии и всё такое, – сказал он, указывая путь. – К тому же найти хороших рабочих из Манникина, чтобы устранить ущерб, становится всё сложнее. Они владеют особым мастерством машинерии, с ними никто не сравнится. Однако многие наши друзья-рабочие вернулись на свои восточные фермы. Боятся нападений… хотя, сами посудите, они ведь такие крошечные, ну просто сами провоцируют насилие своим видом. Трусы. – Он вдруг прервал себя. – У господина вроде вас наверняка нет манникинских родственников, иначе я бы не стал так говорить.

– У меня жена родом из Нест-Хардингс, – солгал Фиеро: неубедительно, но подтекст был ясен.

– Сегодня рекомендую шоколадный фраппе с вишней – новинка в меню, отменный вкус, – сказал управляющий, покаянно возвращаясь к более формальной манере общения.

Он отодвинул для Фиеро стул у столика рядом с высокими старинными окнами. Гость сел и посмотрел наружу. Одна из резных ставен покоробилась и больше не складывалась, как было задумано, но обзору это почти не мешало. Крыши, фигурные дымоходы, странно высокий короб под окном с тёмными зимними анютиными глазками – и голуби, полноправные хозяева выси, рассекающие небесную гладь.

Управляющий принадлежал к особой городской породе. После многих поколений в Изумрудном городе казалось, что это уже отдельная этническая ветвь. На семейных портретах угадывались одинаковые яркие карие глаза с пронизывающим взглядом и изящные залысины – как у мужчин, так и у женщин (и даже у детей, которым их выщипывали в стремлении соответствовать моде столичного среднего класса). При виде этих мальчиков, разряженных в атлас, и девочек, накрашенных тёмными женственными румянами, в платьях с глубокими вырезами (невинно демонстрирующими полное отсутствие груди), Фиеро снова ощутил внезапную тоску по собственным холодным и далёким детям. Даже перенеся в семье немало боли (а кто этого избежал?), в его памяти Иржи, Манек и Нор выглядели куда более настоящими, чем эти тепличные отпрыски семьи, пробивающей себе путь наверх.

Впрочем, думать так было жестоко – ведь он реагировал сугубо на художественные условности, а не на самих детей. Когда принесли заказ, Фиеро отвернулся к окну – подальше от этой пародии на искусство и от других людей в комнате.

Из зимнего сада внизу, где он обычно сидел с чашкой кофе, открывался вид на заросшие виноградом кирпичные стены, кустарники и какую-нибудь случайную мраморную статую неправдоподобно прекрасного и беззащитно обнажённого юноши. Однако с верхнего этажа можно было заглянуть за стену, во внутренний двор. Часть его занимали конюшни, а часть, судя по всему, служила общественным нужником. В поле зрения Фиеро также попал разрушенный взрывом участок стены. Поперёк проёма, ведущего в школьный двор, натянули скрученную сетку из колючей проволоки.

Пока он наблюдал, одна из дверей соседнего здания распахнулась, и во двор вышла небольшая группа, потягиваясь и щурясь от солнца. Там были – Фиеро пригляделся – пара пожилых квадлингских женщин и несколько юношей-квадлингов, долговязых, с ранней растительностью на лице, отбрасывавшей синеватую тень на их рыжевато-розовую кожу. Пять, шесть, семь квадлингов – и двое коренастых мужчин, возможно с примесью гилликинской крови, хотя сложно сказать наверняка, – а ещё… семейство медведей. Нет, Медведей. Небольшие Красные Медведи: мать, отец и Медвежонок.