Текст книги "Злая. Сказка о ведьме Запада"

Автор книги: Грегори Магуайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Однажды Овси услышала, как мальчик назвал псу своё имя.

– Я Лирр, – сказал он. – Можешь быть моей собакой. Ну, вроде того.

Она невольно улыбнулась. Толстому ребёнку трудно заводить друзей, а у ребёнка одинокого должна быть собака.

Келлское озеро осталось позади, скрылось из виду. Многие чувствовали себя спокойнее вдали от него. С каждым часом пути Великие Келлские горы вырастали всё выше и темнее; теперь они напоминали коричневую кожуру масляной дыни. Дорога продолжала виться по долине, справа тянулась река Винкус, за ней вздымались горы. Овси знала несколько мест, где можно перебраться через реку, но обнаружить их было непросто. Пока искали брод, Ворчун наконец поймал на охоте добычу – ядовитого долинного пескуна. Пёс ободрался до крови, отравился и жалобно скулил, так что его пришлось лечить. Лирр вёз его на руках, и Эльфи почувствовала лёгкий приступ ревности. Она даже чуть было не рассмеялась над собой – откуда только взялось в ней такое старомодное выспренное чувство, как ревность?

Повара злило, что Ворчун предпочёл ему другую компанию, – он так тряс половником над головой, словно призывал на голову неверного пса гнев небесных покровителей-кулинаров. В глазах Эльфи он был мясником, а не поваром, раз не испытывал никаких угрызений совести, стреляя в кроликов и пуская их на жаркое.

– Откуда тебе знать, что это не говорящие Кролики? – возмущалась она и не ела ни кусочка.

– Тихо ты, или взамен я зажарю этого мальчишку! – отвечал он.

Эльфи попыталась поговорить с Овси о том, чтобы избавиться от повара, но та не пожелала слушать.

– Мы приближаемся к Кумбрийскому перевалу, – отмахнулась она, – у меня и без того проблем хватает.

Они поневоле замечали тревожный эротизм окружающего ландшафта. С востока Кумбрийский перевал походил на женщину, лежащую на спине с раздвинутыми ногами, словно приглашая их войти.

На склонах сосновые ветви заслоняли солнце, дикорастущие груши сплетались сучьями, будто сцепившись в схватке. Под этим ковром возникали особые условия, густая влажность – кора деревьев размокала, воздух тяжело оседал на коже путников, как полусырое полотенце. Из леса холмов больше не было видно. В воздухе висел острый запах папоротников: листьев и молодых побегов. А на берегу небольшого озера стояло мёртвое сухое дерево. Внутри ствола обитал рой пчёл, которые занимались своим обычным делом – наполняли соты гулом и мёдом.

– Я хочу взять их с собой, – сказала Эльфи. – Я поговорю с ними, посмотрю, согласятся ли.

Пчёл держали в саду при Крейг-холле, а затем в монастыре святой Глинды на Сланцевых Отмелях. Эльфи всегда зачарованно наблюдала за ними. Но Лирр их страшно боялся, а повар пригрозил сбежать, оставив караван в трауре по безупречному бешамелю, который теперь никто не сможет приготовить в диких условиях. Разгорелся спор. Старик из каравана, который отправился на запад умирать, потому что увидел вещий сон, заметил, что немного мёда улучшило бы безвкусный чай из воробьиного листа. Девушка из Гликкуса, вышедшая замуж по переписке, согласилась. И Овси, способная внезапно расчувствоваться в самых неожиданных ситуациях, проголосовала за мёд. Поэтому Эльфи забралась на дерево и поговорила с пчёлами, и они прилетели к ней всем роем. Однако после этого путники в других фургонах начали шарахаться от любой пылинки, которая касалась их кожи.

При помощи барабанного боя и тумана они послали сигнал, чтобы привлечь внимание рафики – провожатого из дружественного племени. Караванам не разрешалось передвигаться по землям разных племён Винкуса без проводника, который вёл переговоры о разрешениях и пошлинах.

Однажды вечером, со скуки, на фоне подступающего мрака и уныния, путешественники принялись обсуждать легенду о Кумбрийской ведьме. Кто появилась первой – она или королева фей Лурлина?

Иго, больной старик, процитировал «Озиаду» и напомнил остальным миф о творении: Дракон Времени создал солнце и луну, а Лурлина прокляла их и сказала, что их дети не будут знать своих родителей. А затем явилась Кумбрийская ведьма, принесла с собой потоп и битвы, и зло выплеснулось в мир.

Овси Полторы Руки не согласилась. Она сказала:

– Эх вы, старые дураки! «Озиада» – это всего лишь приукрашенная романтическая поэма, написанная по мотивам более древних и жестоких преданий. Истина живёт в народной памяти, а не в изложении всякого вычурного рифмоплёта. А в народной памяти зло всегда предшествует добру.

– Неужто правда так? – заинтересовался Иго.

– Есть же целая уйма детских сказок, которые начинаются так: «Жила-была в чаще леса старая ведьма» или «Как-то раз дьявол бродил по свету и встретил человеческое дитя», – развила мысль Овси, показывая, что у неё хватает не только житейской смекалки, но и образования. – Для бедняков, живущих в вечной нужде, не нужно никаких историй, которые растолковывают, откуда берётся зло. Оно просто появляется. Оно всегда есть. Никто не рассказывает, как ведьма стала злой, верно ли она сделала, что стала такой, – и могла ли вообще поступить иначе? Старался ли дьявол снова стать добрым, и если да, то дьявол ли он вообще? Это, по крайней мере, вопрос определения.

– Это уж точно, – согласился Иго. – Преданий о Кумбрийской ведьме предостаточно. Любая другая ведьма – лишь тень, дочь, сестра, выродившийся потомок. Кумбрийская ведьма – прародительница, раньше которой, кажется, уже ничего нет.

Эльфи припомнила то загадочное изображение Кумбрийской ведьмы – если это была она – на свитке, который Бок нашёл в библиотеке Трёх Королев много лет назад. Женщина в блестящих башмачках, стоящая над целым континентом, которая кормила – или душила? – полуутопленного неведомого зверька.

– Я не верю в Кумбрийскую ведьму, даже на Кумбрийском перевале, – хвастливо заявил повар.

– Ты и в говорящих Кроликов не веришь, – огрызнулась Эльфи, неожиданно разозлившись. – Вопрос в том, верит ли Кумбрийская ведьма в тебя?

– Держи себя в руках, – протянула Овси и превратила эти слова в песенку для хорового исполнения.

Эльфи сердито ушла. Всё это слишком напоминало её детство, бесконечные разговоры с отцом и Нессарозой о том, с чего начинается зло. Будто можно было знать наверняка! Отец выстраивал доказательства зла, чтобы склонить паству к раскаянию. Ещё в Шизе Эльфи начала думать, что мужчины пользуются доказательствами подобно тому, как женщины пользуются парфюмом, – чтобы самоутвердиться и таким образом стать привлекательнее. Но ведь зло, несомненно, не поддаётся доказательству – так же, как Кумбрийская ведьма находится за пределами постижимой истории?

2

Прибыл рафики – худой, лысеющий мужчина с боевыми шрамами. Он предупредил, что в этом году могут быть неприятности с племенем Юнамата.

– Караван идёт следом за сезоном грязных набегов кавалерии из Изумрудного города. Всё эти облавы на винков, – пожаловался он.

Неясно было, говорит он о местном раздоре из-за пьяного оскорбления какой-нибудь винкской девицы или о работорговле и переселении жителей в неволю.

Лагерь свернули, озеро осталось позади. Молчаливый лес тянулся ещё полдня. Время от времени солнечные лучи пробивались сквозь полог листвы, но свет этот был бледный, цвета жидкого яичного желтка, и, казалось, никогда не падал прямо на дорогу, всегда оставаясь лишь сбоку. Впечатление было жуткое – точно сама Кумбрийская ведьма двигалась рядом, незримая, незваная, скользя между деревьями, прячась за камнями, поджидая в тенях, наблюдая, подслушивая. Больной старик гнусаво причитал и молился о том, чтобы выйти из зачарованного леса до того, как он умрёт, иначе его духу никогда не найти дорогу обратно. Мальчик плакал, как девчонка. Повар свернул шею курице.

Даже пчёлы перестали жужжать.

Посреди ночи повар исчез. Все были в смятении, кроме Эльфи – она отнеслась к этому с полным безразличием. Что с ним случилось – похищение, приступ лунатизма, самоубийство? Может быть, это злобные дикари юнамата следили за ними? Или сама Кумбрийская ведьма решила отомстить им за дерзкое обсуждение? Версий было немало, а вот завтрак оказался испорчен – яичница вышла жидкой и несъедобной.

Ворчун не заметил исчезновения повара. Он свернулся калачиком, скалясь в своём коматозном сне, под боком у Лирра.

Пчёлы впали в загадочную спячку внутри полого обрубка ствола, который путники взяли с собой, чтобы насекомые чувствовали себя как дома. Ворчун, все ещё страдавший от яда пескуна, спал едва ли не целыми днями. Путники, боясь, что их подслушают, почти перестали разговаривать.

К вечеру сосны, наконец, начали редеть, и лес сменился на лиственный. Вокруг появились оленерогие дубы, чьи широкие ветви пропускали больше неба – блекло-жёлтого, тусклого, но всё же неба. А впереди уже виднелся край обрыва. Караван поднялся выше, чем казалось. Внизу раскинулся оставшийся путь через Кумбрийский перевал – ещё четыре-пять дней дороги. А за ним начинались Тысячелетние Пастбища.

Никто не сожалел о том, что теперь появилось больше света и простора. Даже Эльфи неожиданно почувствовала, как у неё отлегло от сердца.

Посреди ночи пришли юнамата. Они принесли в дар сушёные фрукты, пели племенные песни и заставили всех, кто мог, подняться и пуститься в пляс. Их гостеприимство ужаснуло путников больше, чем предполагаемое нападение.

Чем больше Эльфи наблюдала за пришедшими юнамата, тем мягче и уступчивее они ей казались – пугливые и бесстрашные одновременно, как школьницы. По крайней мере, такими они себя показывали. Болтливые, непосредственные, упрямые в споре – они напоминали девушке квадлингов, среди которых она выросла. Возможно, этнически эти народы были некогда родственны друг другу. Длинные ресницы. Узкие локти. Гибкие, почти детские запястья. Вытянутые головы и тонкие, напряжённые губы. Невзирая на чужестранную речь, с ними Эльфаба чувствовала себя как дома.

Юнамата ушли утром, недовольно ругаясь на жидкие яйца за завтраком. Рафики заверил, что теперь от племени не будет проблем. Казалось, он сам был немного разочарован тем, что его услуги не пригодились.

О поваре не прозвучало ни слова. Юнамата, похоже, ничего не знали о его судьбе.

Когда караван продолжил спуск, над ним вновь распахнулось небо – прохладное, осеннее, безбрежное, как раскаяние. Оно тянулось от края до края земли, куда хватало глаз. Равнина внизу по сравнению с горами казалась гладкой, как озеро. Ветер пробегал по ней, чертя узоры, словно выводил что-то на незнакомом языке завитков и полос. С такого расстояния не было видно ни одного животного, хотя кое-где горели племенные костры. Кумбрийский перевал практически остался позади.

Затем прибежал юнаматский гонец, бесшумно касаясь земли кожаными подошвами. Он прибыл с перевала с новостью: у подножия утёса нашли тело. Возможно, оно принадлежало повару; предположительно, это был мужчина, но кожа покойного так распухла от язв, что внешность почти невозможно было различить.

– Это всё пчёлы! – зло воскликнул кто-то.

– О, неужто? – ровно парировала Эльфи. – Они так давно спят. Разве не было бы криков, напади насекомые на человека посреди ночи? Пчёлы что, сначала ужалили его в горло, чтобы опухли голосовые связки? Какие они сообразительные.

– Это пчёлы, – пробормотали снова, и намёк был ясен. Это сделала ты.

– Ах, я и забыла, какое богатое у людей воображение, – ядовито огрызнулась Эльфи. – Поистине нет ему пределов.

И всё же она не расстроилась всерьёз. Ведь Ворчун наконец-то пришёл в себя, и пчёлы тоже пробудились. Возможно, это большая высота на вершине Кумбрийского перевала погрузила их в сон. Нередко Эльфи предпочитала их общество остальным путешественникам. Подобно тому, как пробудились во время спуска пчёлы, чем ближе караван был к равнине, тем бодрее себя чувствовала женщина.

Рафики указал на несколько поднимающихся столбов дыма на горизонте. Сперва путники предположили, что это пыльные вихри, но Овси одновременно разубедила и встревожила их: это были вечерние костры большого лагеря. Племя скроу. Наступил осенний охотничий сезон, хотя на всём пути им ни разу не попадалось никого крупнее зайца или луговой лисы (чей пушистый хвост бронзовой вспышкой мелькал на увядающем золотом лугу, а чёрные лапки напоминали чулки на служанке). Ворчун был в восторге от перспективы встречи с дичью и по ночам едва мог спать. Даже во сне он дёргал лапами, точно на охоте преследовал добычу.

Путешественники боялись скроу больше, чем племени юнамата. Рафики не слишком старался развеять их страхи. Он оказался осторожнее, чем представлялся вначале, – возможно, сама его работа, состоявшая в посредничестве между недоверчивыми народами, требовала осмотрительности. Лирр начал безнадёжно боготворить его уже спустя первые несколько дней путешествия. Эльфи подумала: какие же глупые создания – дети. И такие неловкие, потому что всё время меняются из-за стыда, из-за потребности быть любимыми или чего-то ещё. А вот животные рождаются такими, какие есть, принимают это – и на том всё. В отличие от людей, они живут спокойно.

Эльфаба почувствовала неожиданный прилив радостного предвкушения при мысли о встрече со скроу. Наряду со многим другим она успела забыть, каково оно – предвкушение.

С наступлением ночи все насторожились от страха и волнения. Небо пульсировало бирюзой, даже в полночь. Звёздный свет и хвосты комет превращали кончики бескрайней травы в чеканное серебро. Как тысячи свечей в храме – только что задутых, но ещё мерцающих.

«Если бы можно было утонуть в траве, – подумала Эльфи, – это была бы лучшая смерть».

3

К полудню караван достиг окраины лагеря скроу. Навстречу им выехала группа представителей племени, остановившись у границы своих владений, там, где песочного цвета шатры постепенно уступали место нетронутой траве. На всадниках – их было семь или восемь, мужчин и женщин – выделялись синие ленты и браслеты из слоновой кости. Но главным лицом среди них явно была огромная старуха, подобная каменной глыбе. Её несли в каком-то паланкине, вся рама которого была увешана бубнами, звенящими амулетами и полупрозрачными газовыми вуалями. Она позволила рафики и племенным воинам обменяться любезностями или оскорблениями, а затем, спустя некоторое время, громко хмыкнула и велела раздвинуть занавеси, чтобы увидеть всё самой. Нижняя губа у неё отвисала так сильно, что загибалась назад, напоминая перевёрнутый носик кувшина. Глаза были обведены сурьмой. На плечах сидели два ворона крайне нездорового вида. Их лапы были окольцованы золотом, и золотые цепочки тянулись к петлям на её богато украшенном воротнике, на который стекал сок от фруктов – старуха жевала их в ожидании. Плечи её были запятнаны вороньим помётом.

– Княгиня Настойя, – наконец провозгласил рафики.

Из всех княгинь мира эта наверняка была самой неухоженной и дикой, но всё же обладала некоторым внутренним достоинством. Даже самый убеждённый демократ среди путешественников почтительно преклонил колено. Настойя разразилась хриплым смехом и затем приказала носильщикам унести её туда, где обстановка будет менее скучной.

Лагерь скроу был устроен концентрическими кругами, в центре которых располагался шатёр княгини. Со всех сторон к нему примыкали выцветшие полосатые балдахины, придавая ему более нарядный вид. В таком виде он казался воздушным дворцом из шёлка и муслина. Её советники и мужья-наложники, похоже, жили в ближайшем круге. (Эльфи невольно изумилась, насколько же тщедушными были эти мужчины, – но, возможно, их выбирали именно за робость и щуплость, чтобы на их фоне княгиня смотрелась ещё громаднее.) За пределами её поселения располагалось ещё четыреста шатров, что означало примерно тысячу человек. Тысяча людей – с розоватой кожей цвета вяленого лосося, влажными выпуклыми глазами (местные тем не менее опускали их, чтобы избежать встречного взгляда), благородными широкими носами, большими ягодицами и крутыми бёдрами – и у мужчин, и у женщин.

Почти все путники из каравана жались к своим фургонам, воображая себе, что их прирежут сразу же за ближайшим шатром. Однако Эльфи не могла усидеть на месте – её манила новизна. Стоило ей пройти мимо, как раздавались вздохи, взрослые с робостью уступали дорогу. Но не прошло и десяти минут, как за ней уже бежала шумная толпа из шестидесяти детей – по пятам, наперерез, роем, словно туча мошек.

Рафики советовал быть осторожнее, предлагал вернуться к каравану; но детство в болотах квадлингов сделало Эльфабу не только смелой, но и любопытной. Жить можно по-разному – не только так, как велят тебе старшие или высшие по статусу.

После ужина появилось посольство из нескольких важных старейшин племени Скроу. Они с напряжённым видом подошли к Травяному обозу и о чём-то долго беседовали с рафики. В конце концов он передал послание: нескольких человек приглашали – звали – принуждали явиться в святилище Скроу. Путь занимал час верхом на верблюдах. За своеобразный цвет кожи или, возможно, за наглость гулять в одиночку среди шатров племени туда позвали и Эльфабу. Ещё с ней отправлялись Овси, рафики, старик Иго – возможно, из-за его почтенного возраста – и один из ушлых дельцов по имени Щипач (впрочем, это могло быть и злорадной кличкой).

Верблюды, осёдланные роскошными попонами, шагали, покачиваясь, по истоптанной тропе, освещённой факелами из сернистого дерева. Это походило на одновременный подъём и спуск по лестнице. Эльфи сидела над травами, обозревая сверху этот мерцающий простор. Море было лишь мифологическим образом, но она почти что видела, откуда могла возникнуть такая легенда: мелкие травяные ястребы взмывали вверх из травы, как рыбы, выпрыгивающие из пены, хватали светлячков и падали обратно с шелестом, похожим на всплеск. Пролетали мимо летучие мыши, издавая тонкий свист, который заканчивался внезапным угасающим хлопком крыльев. Сама равнина, казалось, порождала меняющиеся ночные краски: окрашивалась то в цвет гелиотропа, то в бронзово-зелёный, то в серовато-коричневый с проблесками алого и серебристого. Взошла луна – опаловая богиня-мать, проливающая свет с острия изогнутого ятагана. Больше ничего не происходило, однако Эльфабе достаточно было собственной неожиданной способности испытывать этот странный восторг от одних только мягких переливов цвета и ощущения безопасности. Но нет – они ехали всё вперёд и дальше.

Наконец Эльфи заметила рощицу деревьев, на удивление тщательно высаженную и возделанную посреди этого беспощадного простора. Сначала шёл ряд искривлённых ветром елей, скрученных в причудливые фигуры: потрескавшаяся кора, шелестящая хвоя, языческий запах смолы. Дальше – заросли повыше. Затем – ещё более внушительные деревья. Круговой узор лагеря скроу повторялся вновь. Они двигались через него молча, как сквозь лабиринт, по извилистым коридорам шелестящей поросли. Они шли от внешних кругов к внутренним, освещённым масляными лампами, которые были прибиты к резным столбам.

Внутри, в центре, стояла княгиня Настойя, облачённая, по обычаям своего народа, в плетёное одеяние из кожи и трав. Её наряд эффектно дополнял кусок полосатого бело-фиолетового полотна, которое она, вероятно, выменяла у какого-то путешественника.

Она стояла отрешённая, тяжело дыша, опираясь на крепкие посохи. Вокруг неё камни менгиров, торчащие как редкие зубы, образовывали подобие каменной клети, из которой она едва ли могла бы выбраться, учитывая её размеры.

Гости присоединились к хозяевам – ели, пили, по очереди курили трубку с чашей, вырезанной в форме головы вороны. На вершинах менгиров расселись настоящие вороны: два, три, четыре десятка птиц? Голова у Эльфи закружилась. Над равниной, скрытой от глаз зелёным лабиринтом окружающих деревьев, взошла луна – но всё равно казалось, что всё вокруг менгиров пришло в движение и вращается, как детский волчок. Эльфи почти слышала его звук. Старейшины скроу хором затянули размеренный напев.

Когда он стих, княгиня Настойя подняла голову.

Огромные дряблые складки под её крошечным подбородком задрожали. Полотнище упало на землю. Она осталась полностью обнажённой – старой и сильной. То, что казалось усталостью, обернулось терпением, памятью, самообладанием. Княгиня тряхнула распущенными волосами, они скользнули ей за спину и исчезли. Её ноги тяжело переступали, словно подыскивая верную точку опоры – как колонны, как каменные столпы. Она подалась вперёд, опустила руки; спина её выгнулась куполом, на поднятой голове ярко сияли глаза и шевелился огромный нос – нет, хобот! Это была разумная Слониха.

Богиня Слонов, подумала Эльфи. Ужас и восторг волной захлестнули её разум, но княгиня Настойя произнесла:

– Нет.

Говорила она по-прежнему через рафики. Тот явно видел это зрелище прежде, но, будучи немного пьяным, запинался и долго подбирал слова.

Одного за другим Слониха расспрашивала путешественников об их намерениях, о том, что они ищут в землях винков.

– Деньги и торговлю, – выпалил ошарашенный и оттого честный Щипач. – Торговлю и деньги любой ценой, хотя бы и разбоя и грабежа.

– Место для смерти, где я смогу упокоиться с миром и дух мой улетит на волю, – прошептал Иго.

– Безопасность и возможность вовремя убраться с пути беды, – бойко отозвалась Овси, но было ясно, что она имеет в виду: убраться подальше от мужчин.

Рафики знаком показал: от Эльфи также требуется ответ.

Такому Животному она не могла отвечать неискренне. Поэтому она ответила настолько полно, насколько могла:

– Уйти от мира, но прежде удостовериться, что семья моего возлюбленного жива и благополучна. Встретиться с его вдовой, Саримой, покаяться перед ней и признать свою вину, а потом… исчезнуть из этого мрачного мира.

Слониха велела всем остальным, кроме рафики, уйти.

Затем она подняла хобот и принюхалась к ветру. Её слезящиеся старые глаза медленно моргнули, а уши задвигались вперёд и назад, улавливая в воздухе тончайшие оттенки звуков. Она обильно помочилась горячим потоком, с достоинством и невозмутимостью, – но всё равно не спускала глаз с Эльфабы.

А затем, через рафики, произнесла:

– Дочь Дракона, я тоже заколдована. Я знаю, как можно разрушить заклятье, но предпочитаю жить оборотнем. На Слонов в наши дни идёт охота. Скроу принимают меня. Они поклонялись слонам ещё в те времена, когда у людей не было ни языка, ни истории. Они знают, что я не богиня. Знают: я зверь, выбравший магический плен в человеческом облике вместо опасной свободы в собственном могучем теле. В суровые времена, когда в воздухе чувствуется приближение бури, те, кто остаётся самим собой, становятся жертвами.

Эльфи лишь молча смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

– Но выбор спасти себя также может быть гибельным, – добавила княгиня Настойя.

Эльфи кивнула, отвела взгляд, но затем вновь посмотрела на неё.

– Я дам тебе трёх ворон в услужение, – сказала княгиня. – Ты скрываешься под личиной ведьмы. Таков твой новый облик.

Она шепнула что-то воронам, и три облезлые, злобного вида птицы подлетели ближе и уселись в ожидании.

– Ведьмы? – переспросила Эльфаба. Что сказал бы её отец-священник! – От чего же мне скрываться?

– У нас один враг, – ответила княгиня. – Мы обе в опасности. Если тебе понадобится помощь, пришли ко мне воронов. Если я буду ещё жива, старой правительницей племени или свободной Слонихой, я приду к тебе на выручку.

– Почему? – спросила Эльфи.

– Потому что бегство от мира не может скрыть того, что написано у тебя на лице, – заявила та.

Княгиня сказала и другое. Прошло много лет – больше десятилетия – с тех пор, как Эльфи последний раз говорила с Животным. Кто, спросила Эльфи у Княгини, заколдовал её? Но та не призналась – отчасти из самозащиты, поскольку смерть чародея порой прекращала действие его заклинаний, а её проклятие обеспечивало ей безопасность.

– Но стоит ли жизнь того, чтобы существовать не в своём облике? – спросила Эльфи.

– Внутренняя суть не меняется, – ответила она, – кроме как по собственной воле. А этого бояться не стоит, разве что действовать осторожно.

– У меня нет никакой внутренней сущности, – покачала головой Эльфаба.

– Но ведь что-то заставило пчёл убить повара, – заметила княгиня Настойя, и глаза её блеснули.

Эльфаба побледнела.

– Я этого не делала! – запротестовала она. – Нет, это не я! И откуда ты это узнала?

– На каком-то уровне это сделала именно ты. Ты сильная женщина. А я слышу пчёл, как ты понимаешь. Уши у меня чуткие.

– Я бы хотела остаться здесь с тобой, – попросила Эльфаба. – Жизнь у меня выдалась очень трудная. Если ты видишь во мне то, чего я сама в себе не вижу, – а этого не умела даже мать-настоятельница, – ты могла бы помочь мне не приносить новые беды в наш мир. Это всё, чего я хочу, – не приносить бед.

– Ты сама говорила, что у тебя есть дело, – проговорила Княгиня. Она обхватила хоботом лицо Эльфабы, ощупывая его черты, улавливая правду. – Ступай и закончи его.

– Можно мне будет вернуться к тебе? – спросила Эльфи.

Однако Княгиня не ответила. Она уже уставала – она была очень стара, даже для Слонихи. Её хобот качнулся взад и вперёд, словно маятник часов. А затем эта грандиозная рука-нос протянулась к Эльфабе и опустилась на её плечи с удивительной точностью и тяжестью. Слегка обвила её шею.

– Послушай меня, сестра, – сказала Слониха. – Запомни: ни на что нет воли звёзд – ни этих, ни каких-либо иных. Никто не управляет твоей судьбой.

Эльфаба не смогла ответить – так потряс её этот жест. Когда её отпустили, она отступила на шаг, почти ничего не сознавая, не владея собой.

Затем последовало возвращение на верблюдах через зыбкие краски ночной травы: гипнотические, смутные и тревожные.

В этой ночи было и некое благословение. Эльфаба успела забыть, каково это чувство – как и многие другие.

4

И вот стоянка скроу и княгиня Настойя тоже остались позади.

Травяной обоз теперь двигался широким кругом на север.

Иго умер, его похоронили в песчаной насыпи.

– Пожелаем его душе свободного полёта, – сказала Эльфи на церемонии прощания.

Позже рафики признался, что думал, будто одного из гостей на торжественной встрече с княгиней Настойей ритуально зарежут, принеся в жертву. Такие случаи уже бывали. Княгиня, хоть и сжилась со своей двойственной природой, была не чужда чувству мести. Щипача спасла только его честность, поскольку он был самым очевидным выбором. Или, возможно, близкая смерть оставила на Иго заметный отпечаток, которого не могли видеть люди, и Слониха сжалилась над ним.

Вороны были невыносимы: они донимали пчёл, гадили по всему фургону, задирали пса. Рарайни из Гликкуса во время остановки у колодца повстречала одинокого вдовца, предназначавшегося ей в мужья, и покинула Травяной обоз. Её беззубый жених уже воспитывал шестерых осиротевших детей, и они мгновенно прилипли к Рарайни, точно осиротевшие утята – к пастушьей собаке. Путешественников осталось десять.

– Теперь мы въезжаем на земли племени Арджики, – объявил рафики.

Первые представители племени встретились им несколько дней спустя. Они носили не столь роскошные синие узоры, как Фиеро. Это были кочевники, простые пастухи, сгонявшие овец с западных отрогов Келлского горного хребта для ежегодного подсчёта – вроде бы они продавали скот на Восток. Тем не менее один их облик рвал сердце Эльфи на части. Их дикость. Их инаковость. «Возможно, это ещё одно наказание перед моим смертным часом», – подумала она.

К этому времени в Травяном обозе осталось всего два фургона: в одном ехали рафики, Овси, мальчик Лирр, делец Щипач и гилликинский механик по имени Коуп. В другом – сама Эльфи, пчёлы, вороны и Ворчун. Её окончательно начали считать ведьмой, но эта новая личина не вызывала у неё отторжения.

До Киамо Ко оставалась неделя пути.

Травяной обоз повернул на восток, к серо-стальным перевалам и кручам Великих Келлских гор. Почти наступила зима, и последние путники благодарили судьбу, что снег пока не выпал. Овси собиралась перезимовать на одной из стоянок племени Арджики примерно в двадцати милях. Весной она отправлялась обратно в Изумрудный город, двигаясь северным путём через Угабу и Пертские холмы в Гилликине. Эльфи задумалась, не отправить ли записку Глинде, если после стольких лет та всё ещё живёт на прежнем месте. Однако, не в силах принять однозначное решение, посчитала, что не стоит.

– Завтра, – пообещала Овси, – мы увидим Киамо Ко. Горную крепость правящего клана Арджики. Ты готова, сестра Эльфи?

Она как будто подтрунивала над собеседницей, и Эльфи это не понравилось.

– Я больше не святая сестра, я ведьма, – мрачно возразила она и попыталась мысленно наслать на Овси какой-нибудь сглаз.

Но та, по-видимому, была покрепче повара, потому что лишь рассмеялась и ушла по своим делам.

Травяной обоз остановился у небольшого горного озера. Остальные говорили, что вода в нём приятно освежающая, хоть и ледяная; Эльфи не собиралась проверять. Зато посреди озера был островок – крошечный, размером не больше матраса, и на нём росло одно безлистное дерево, точно голый остов зонтика.

Эльфаба не успела толком разглядеть его, – в это время года смеркалось рано, а в горах ещё раньше, – и тут Ворчун ринулся в воду и с плеском поплыл к островку, как будто прежде уловил там некое мелкое движение или занятный запах. Он пошарил в осоке, а затем сжал зубы (во всём его облике они были наиболее похожи на волчьи) и аккуратно, за череп поднял из травы какого-то маленького зверька.

Эльфи не видела в точности, кто это, но ей показалось, что пёс держит младенца.

Овси пронзительно закричала, Лирр затрясся, как студень, Ворчун ослабил хватку, но только для того, чтобы перехватить добычу удобнее. Из его пасти на скальп пойманного существа текли слюни.

Путь через воду был немыслим – верная смерть.

Но ноги как будто сами понесли её вперёд.

Её ступни с силой ударились о воду – и водная гладь ответила тем же.

Там, где бежала Эльфи, вода под ней превращалась в лёд – фут за футом вслед за каждым её торопливым шагом. Возникавшая на глазах серебристая пластина тянулась вперёд, создавая холодный, но безопасный мост к острову.

Туда, где можно было рявкнуть на собаку и спасти ребёнка, хотя она даже не надеялась, что успеет. Эльфи силой разжала челюсти Ворчуна и подняла его добычу. Это был маленький зверёк; он дрожал от пережитого ужаса и от холода. Настороженные чёрные глаза-бусинки внимательно наблюдали за ней, в них читалась готовность мгновенно упрекнуть, осудить или полюбить – как у любого разумного существа.

Остальных удивило это зрелище – не меньше, чем внезапно возникший лёд. Однако, возможно, это какая-то странствующая ведьма или колдун наложили чары на озеро. Зверёк оказался маленькой обезьянкой из породы снежных обезьян. Мать и сородичи либо бросили детёныша, либо потеряли случайно.