Текст книги "Злая. Сказка о ведьме Запада"

Автор книги: Грегори Магуайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Глинда стала находить утешение в учёбе. Колдовство вела одиозная новая преподавательница по имени мисс Грейлинг. Она испытывала огромное уважение к предмету, но, как вскоре стало очевидно, едва ли обладала даже крупицей магического дара.

– В своей самой элементарной форме заклинание – лишь описанный путь изменения, – щебетала она.

Однако когда курица, которую мисс Грейлинг пыталась превратить в тост, вместо этого сделалась кофейным жмыхом, завёрнутым в салатный лист, все студенты отметили про себя, что не стоит принимать приглашения отобедать с ней.

Периодически в дальний конец аудитории крадучись, точно не желая, чтобы её заметили, пробиралась мадам Моррибль. Обычно она качала головой и осуждающе хмыкала на своём наблюдательном посту – но пару раз не сумела сдержаться и вмешалась в ход занятия.

– Не будучи экспертом в колдовских делах, я всё же хочу спросить, – вклинивалась она, – вы, мисс Грейлинг, наверняка пропустили несколько шагов, чтобы ученицы сами заметили взаимосвязь и осознали ошибку? Я просто уточняю. Позвольте мне. Вы же знаете, для меня наше обучение колдуний – отдельное удовольствие.

После этого мисс Грейлинг неизбежно садилась на то, что осталось от предыдущей демонстрации, или роняла свою сумочку, умирая от стыда и унижения. Девушки хихикали и совершенно не ощущали, будто многому научились.

Но так ли это было на самом деле? У неуклюжести мисс Грейлинг были свои плюсы – по крайней мере, её ученицы не боялись пробовать новое. И она с энтузиазмом встречала чужие успехи, если студентке на лекции удавалось выполнить задание. Когда Глинда впервые смогла на несколько секунд скрыть катушку ниток заклинанием невидимости, мисс Грейлинг захлопала в ладоши, подпрыгнула и сломала на туфле каблук. Это было по-своему приятно и воодушевляюще.

– Не то чтобы у меня были возражения по существу, – сказала однажды Эльфаба, когда она, Глинда и Нессароза (и, конечно же, няня) сидели под деревом жемчужницы на берегу канала Самоубийц. – Но мне просто интересно. Как в университете, с его изначальным строго унионистским уставом, допускают преподавание колдовства?

– Ну, по сути, в колдовстве нет ничего религиозного, равно как и противоречащего религии, – сказала Глинда. – Разве не так? И с культом наслаждения оно никак не связано.

– Заклинания, превращения, иллюзии? Это же всё ради развлечения, – парировала Эльфаба. – Это спектакль.

– Ну, порой это правда выглядит как спектакль, а в исполнении мисс Грейлинг – как весьма неудачный, – признала Глинда. – Однако истинный смысл магии далёк от её применения. Это практический навык, как чтение и письмо. Дело не в том, как вы это делаете, а в том, что именно вы пишете или читаете. Или, к примеру, заклинаете.

– Отец всегда осуждал магию, – вступила Нессароза нежным тоном невозмутимой верующей. – Он говорил, что магия – следствие ловкости рук дьявола. А культ наслаждения – всего лишь лжеучение, чтобы отвлечь массы от служения истинному богу.

– Речи унионистки, – легко парировала Глинда, не обижаясь. – Здравое мнение, если приходится иметь дело с шарлатанами или уличными фокусниками. Но ведь магия этим не ограничивается. А как же обычные ведьмы в Гликкусе? Они говорят, что заколдовывают коров, привезённых из Манникина, чтобы те не забредали на край скалы. А как иначе, не ставить же ограждение на каждом выступе? Магия – это местное мастерство, вклад в благосостояние общества. Она ни в чём не противоречит религии.

– Может быть, и не противоречит, – неохотно согласилась Нессароза, – но если ей свойственна такая предрасположенность, вероятно, и нам надлежит быть с ней осмотрительнее.

– Осмотрительнее! – улыбнулась Глинда. – Ну, допустим, я весьма осмотрительно отношусь к воде, которую пью: при плохом её качестве могу отравиться. Но ведь это не значит, что я перестану пить воду.

– Ну, я полагаю, это не такая большая проблема, – сообщила Эльфаба. – Мне кажется, колдовство – это мелко. Оно в основном замкнуто на себя, а не влияет на мир.

Глинда изо всех сил сосредоточилась и попыталась поднять над каналом остатки сэндвича Эльфабы. Но получилось лишь взорвать его, и всех осыпал дождь из майонеза, тёртой моркови и мелко рубленых оливок. Нессароза от смеха потеряла равновесие, и няне пришлось её ловить. Эльфаба принялась собирать с себя кусочки еды и отправлять рот, вызывая у остальных брезгливые и весёлые смешки.

– Это все показуха, Глинда, – невозмутимо сказала она. – С точки зрения бытия в магии нет ничего интересного. Не то чтобы я была приверженкой унионизма, – добавила она тотчас. – Я атеистка, и в духов тоже не верю.

– Ты говоришь это нарочно, чтобы всех шокировать и привлечь к себе внимание, – чопорно отчитала её Нессароза. – Глинда, не слушай её. Она всегда так делает, чтобы разозлить отца.

– Отца здесь нет, – напомнила сестре Эльфаба.

– Я здесь вместо него, и меня такие высказывания оскорбляют, – возразила Нессароза. – Как прекрасно воротить нос от унионизма, когда этим носом тебя наградил Безымянный Бог. Довольно смехотворно, правда, Глинда? Ребячество.

Судя по её виду, она очень разозлилась.

– Отца здесь нет, – повторила Эльфаба близким к извинению тоном. – Тебе не обязательно бросаться на защиту его навязчивых идей.

– То, что ты клеймишь его навязчивыми идеями, – мои символы веры, – холодно и твёрдо припечатала Нессароза.

– Ну, для новичка ты весьма неплохо колдуешь, – заметила Эльфаба, повернувшись к Глинде. – Мой обед ты извела подчистую.

– Спасибо, – неловко откликнулась Глинда. – Я не хотела кидаться в тебя едой. Но мои навыки становятся лучше, правда? Уже есть что показать на публике.

– Зрелище ради зрелища, – осудила Нессароза. – Именно за это отец порицает колдовство. Привлекательность поверхностна.

– Согласна. По вкусу оливки остались оливками, – мирно заключила Эльфаба, нашла на рукаве кусочек чёрной оливки и протянула на кончике пальца ко рту сестры. – Хочешь попробовать, Несса?

Но Нессароза отвернулась от них и погрузилась в безмолвную молитву.

3

Несколькими днями спустя Боку удалось поймать взгляд Эльфабы на перемене между парами естественных наук, и они встретились в нише в главном коридоре.

– Как тебе этот новый доктор Никидик? – спросил он.

– Мне трудно его слушать, – призналась она, – но это потому, что я до сих пор хочу услышать голос доктора Дилламонда и не могу поверить, что его больше нет.

На лице Эльфабы застыло выражение гнетущей покорности этим немыслимым обстоятельствам.

– Ну, есть ещё кое-что, что я хотел бы узнать, – продолжил Бок. – Ты рассказала мне столько всего о научном прорыве доктора Дилламонда. Ты не знаешь, его лабораторию уже разбирали? Может, там есть что-то стоящее. Ты писала для него заметки. Может, из них получится основа для проекта или хотя бы дальнейших исследований?

Она смерила его острым, почти звенящим от напряжения взглядом.

– Ты думаешь, я тебя не опередила? Конечно, я пробралась туда в тот же день, когда нашли его тело. До того, как дверь успели запереть замками и заклинаниями. Бок, ты что, считаешь меня полной дурой?

– Нет, нисколько. Поэтому расскажи мне, что ты нашла.

– Теперь все его материалы надёжно спрятаны, – сказала она, – и, хотя в моих знаниях есть колоссальные пробелы, я изучаю их самостоятельно.

– Ты хочешь сказать, что не покажешь мне? – в изумлении переспросил Бок.

– Ты никогда всем этим особо не интересовался. Кроме того, пока на основании этой теории невозможно ничего доказать, какой смысл? Не думаю, что доктор Дилламонд так далеко продвинулся.

– Я манникинец, – гордо ответил он. – Послушай, Эльфи, ты более или менее убедила меня поверить в то, что задумал Волшебник. Снова загнать Животных на фермы – чтобы у недовольных фермеров нашей страны сложилось впечатление, будто он что-то для них делает. А также с помощью принуждения набрать новых рабочих для бурения бесполезных новых колодцев. Это отвратительно. Но ситуация затрагивает Венд-Хардингс и те селения, которые меня сюда отправили. Я имею право знать то, что знаешь ты. Может быть, мы сможем разобраться вместе, объединить силы, чтобы что-то изменить.

– Тебе есть что терять, – ответила она. – Я собираюсь взять это бремя на себя.

– Да какое бремя?!

Эльфаба лишь покачала головой.

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше. И я подразумеваю под этим «лучше для тебя самого». Тот, кто убил доктора Дилламонда, не хочет, чтобы его выводы увидели свет. Какой же я друг, если подвергну тебя такому риску?

– А каким другом буду я, если не попытаюсь настоять на своём? – парировал Бок.

Но она так и не рассказала ему. Остаток занятия Бок, сидя рядом с Эльфабой, подсовывал ей сложенные записки, она их игнорировала. Позже он предполагал, что на этом их дружба могла бы зайти в тупик, не произойди во время того самого занятия странное нападение на новичка.

Доктор Никидик читал лекцию о Жизненной Силе. Обвивая каждое запястье отдельными прядями своей длинной всклокоченной бороды, он так понижал тон к концу каждого предложения, так что до задних рядов доходила лишь первая половина. Почти никто из студентов его не слушал. Когда же доктор Никидик достал из кармана жилета маленькую бутылочку и пробормотал что-то про «Эссенцию жизненной воли», только студенты в первом ряду выпрямились и открыли глаза. Для Бока, Эльфабы и остальных его речь слилась в бессвязное бормотание:

– Некоторая приправа к главному блюду… бу-бу-бу… если бы творение было незавершённым… бу-бу-бу… невзирая на обязательства всех разумных… бу-бу-бу… и чтобы эта небольшая демонстрация заставила тех, кто задремал на задних… бу-бу-бу… вот вам скромное мирское чудо, любезно предоставленное… бу-бу-бу…

Лёгкий трепет возбуждения пробежал по аудитории, разбудив всех. Доктор откупорил дымчатую бутылочку и резко встряхнул. Все увидели, как из горлышка вырвалось небольшое облачко пыли, похожее на щепотку пудры. Оно взвихрилось и поднялось ввысь. Доктор пару раз взмахнул руками снизу вверх, направляя потоки воздуха в нужную сторону. Сохраняя удивительную целостность в пространстве, облако начало плавно подниматься вверх и чуть вбок. В аудитории уже готовы были раздаться восхищённые охи и ахи, но доктор Никидик воздел палец, призывая студентов к тишине, – и они сразу поняли почему. Резкий выдох мог бы изменить движение воздушных потоков и сбить с курса парящую взвесь. Но всё же студенты невольно начали улыбаться. Над сценой, между стандартных церемониальных оленьих рогов и медных труб на витых шнурах, висели четыре масляных портрета основателей колледжа Башен Озмы. В старинном облачении, с суровыми лицами, они взирали на аудиторию сверху вниз. Если бы «жизненная воля» повлияла на кого-либо из основателей, что он сказал бы, увидев на занятии в большом зале и юношей, и девушек? Да и вообще, какие слова бы сорвались с его уст? Все замерли в предвкушении.

Но тут, нарушив механику воздушных потоков, распахнулась боковая дверь у сцены. В проёме с озадаченным видом замер студент. Он был, судя по всему, новенький и довольно странно одет: в замшевые штаны и белую хлопковую рубашку. На смуглой коже его лица и рук виднелся узор из синих ромбов. Никто раньше не видел ни его самого, ни таких, как он.

Бок крепко стиснул руку Эльфабы и зашептал:

– Смотри! Горец из Диккуса!

Похоже, это действительно был студент из Винкуса в необычном церемониальном наряде, – он опоздал на занятие и зашёл не ту дверь. Вид у него был смущённый и виноватый, но за его спиной уже захлопнулась створка, замок в ней щёлкнул, а свободных мест в первых рядах не было. Поэтому студент сполз по стене, где стоял, и сел у двери, надеясь, вероятно, казаться как можно более незаметным.

– О проклятье, штуковина сбилась с курса, – пробормотал доктор Никидик. – Да чтоб тебя, почему ты не можешь приходить на занятия вовремя?

Блестящая дымка размером с букет цветов поднялась вверх на сквозняке и миновала ряды давно умерших достойных мужей, лишив их шанса вновь обрести дар речи. Вместо этого она обволокла одни из оленьих рогов, на несколько мгновений словно зацепившись за их извилистые отростки.

– Ну, не стоит надеяться услышать от них хоть единое мудрое слово, и я не намерен больше тратить ценнейшую субстанцию на показательные эксперименты, – оскорблённо пробурчал доктор Никидик. – Исследование ещё не завершено, и я думал, что бу-бу-бу… бу-бу-бу… Придётся вам самим узнать бу-бу-бу… Мне не хотелось бы предвосхищать ваш бу-бу-бу бу-бу-бу бу-бу-бу…

Вдруг рога на стене содрогнулись в судорожном спазме и с треском вырвались из дубовой обшивки. Они с грохотом рухнули на пол под визг и смех студентов – особенно весело им стало потому, что доктор Никидик сперва даже не понял, из-за чего поднялась суматоха. Профессор обернулся как раз в тот момент, когда рога поднялись и замерли на кафедре, дрожа и подёргиваясь, точно бойцовый петух, готовый вот-вот кинуться в драку.

– И нечего на меня смотреть, – огрызнулся доктор Никидик, собирая свои книги, – вас я ни о чём не спрашивал. Если ищете виноватого – вот он.

И он, не задумываясь, указал на винкского студента, который съёжился у двери, тараща глаза так отчаянно, что наиболее циничные из старшекурсников начали подозревать, что вся эта сцена была подстроена.

Оленьи рога встали на свои концы и вприпрыжку боком понеслись через сцену. Студенты повскакивали с мест с криками, а рога тем временем вскарабкались по телу винкского парня и пригвоздили его к запертой двери. Один из рогов зацепил его за шею углом раздвоенного, точно рогатка, отростка, а второй нацелился поразить его прямо в лицо.

Доктор Никидик двинулся к ним, собираясь вмешаться, но его подвели артритные колени. Однако прежде, чем профессор сумел подняться, из первого ряда уже вскочили двое юношей. Они выбежали на сцену и схватились за рога, пытаясь повергнуть их на пол. Винкский студент провизжал что-то на своём языке.

– Это Кроуп и Тиббет! – изумился Бок, толкнув Эльфабу в плечо. – Смотри!

Студенты с направления колдовства подпрыгивали на местах и кидались в смертоносные рога заклинаниями, а Кроуп и Тиббет то теряли хватку, то снова вцеплялись в отдельные отростки, пока, наконец, им не удалось сломать один ведущий зубец, затем другой. Обломки упали на подиум, всё ещё дёргаясь, но больше не пытались ни на кого наброситься.

– Ох, бедолага, – проговорил Бок, увидев, что винкский студент в ужасе осел на пол и разрыдался, закрыв лицо руками в синих ромбах. – Я никогда раньше не видел студентов из Винкуса. Первый день в Шизе у него просто жуть.

Нападение на винкского студента породило волну пересудов и догадок. На следующий день на занятии по колдовству Глинда попросила мисс Грейлинг ответить на её вопрос.

– Как «Эликсир жизненной воли» доктора Никидика – или как там его – может относиться к категории наук о жизни, если действует как высшее заклинание? В чём истинная разница между наукой и колдовством?

– Ах, – протянула мисс Грейлинг, которая именно в этот момент решила поправить причёску. – Наука, дорогие мои, занимается систематическим препарированием природы. Она раскладывает её на отдельные работающие части, которые более или менее подчиняются универсальным законам. А колдовство движется в противоположном направлении. Оно не расчленяет, а соединяет. Оно – синтез, а не анализ. Оно создаёт заново, а не раскрывает старое. В руках по-настоящему искусного человека… – тут она нечаянно укололась шпилькой и вскрикнула, – оно становится Искусством. На самом деле его можно было бы назвать Высшим или даже Тончайшим Искусством. Оно превосходит Изящные Искусства живописи, театра и декламации. Оно не изображает, не представляет мир – оно становится миром. Это величайшее призвание.

Голос преподавательницы дрогнул, и она тихонько всхлипнула под впечатлением от собственной речи.

– Разве может быть более возвышенное стремление, чем изменить мир? – продолжила она. – Не рисовать утопические проекты, а действительно воплощать перемены? Исправлять безобразное, перекраивать ошибочное, придавать некий смысл трепещущим краям прорехи в мироздании? Выживать посредством колдовства?

За чаем, будучи немного под впечатлением, хоть и посмеиваясь, Глинда пересказала горячее выступление мисс Грейлинг обеим сёстрам Тропп.

Нессароза нахмурилась:

– Сотворять может только Безымянный Бог, Глинда. Если мисс Грейлинг путает колдовство с творением, она рискует пагубно повлиять на твою нравственность.

Глинде на ум тут же пришла матушка Клатч, прикованная к постели вымышленной душевной болезнью, которую девушка сама и изобрела.

– Ну, – задумчиво протянула она, – стоит начать с того, что я и так не образец нравственности, Несса.

– Тогда если от колдовства и есть польза, то только в том, чтобы исправить твой характер, – строго заявила Нессароза. – Если направишь свой дар в эту сторону, я думаю, что в итоге всё закончится хорошо. Владей магией, а не позволяй ей владеть тобой.

Глинда подозревала, что Нессароза нарочно развивает в себе способность говорить свысока. Она заранее поморщилась, представив, какой та станет в будущем, – даже притом, что предложение Нессарозы пришлось ей по душе.

Но тут вмешалась Эльфаба:

– Глинда, это хороший вопрос! Хотела бы я, чтобы мисс Грейлинг на него ответила. Весь этот кошмар с рогами тоже показался мне больше похожим на магию, чем на науку. Бедный винкский парень! Может, спросим доктора Никидика на следующей неделе?

– Кому же на это хватит смелости? – воскликнула Глинда. – Мисс Грейлинг хотя бы забавна. А доктор Никидик, пусть и со своей очаровательной манерой бубнить и путаться в словах, всё-таки настоящий научный авторитет.

На лекции по естественным наукам на следующей неделе все взгляды были прикованы к новичку. На этот раз он пришёл заранее и устроился на балконе – как можно дальше от кафедры. У Бока были некоторые предубеждения против кочевников, присущие всем оседлым фермерам. Но и он вынужден был признать, что глаза у нового студента умные.

Аварик, усевшись рядом с Боком, поделился:

– Говорят, что он князь. Без казны и трона. Нищий князь своего племени, из правящего рода. Он учится в Башнях Озмы, а зовут его Фиеро. Настоящий горец, чистокровный. Интересно, как ему цивилизация?

– Если на прошлой неделе он свёл знакомство с цивилизацией, то теперь, должно быть, тоскует по собратьям-варварам, – заметила Эльфаба с места по другую руку от Бока.

– И все эти дурацкие рисунки – зачем они? – упорствовал Аварик. – Он только привлекает к себе внимание. Да и кожа у него… Бр-р-р, не представляю, как бы я жил, будь у меня кожа цвета дерьма.

– Ой да что ты, – скривилась Эльфаба. – Ты ведь со своими дерьмовыми аргументами как-то живёшь.

– Ох, только не начинайте, – взмолился Бок. – Давай просто все замолчим.

– Ах да, Эльфи, я забыл, что цвет кожи для тебя – больная тема, – не унимался Аварик.

– Оставь меня в покое, – отмахнулась она. – Мы только что пообедали, а от тебя у меня несварение случится, Аварик. От тебя и фасоли с обеда.

– Я сейчас от вас отсяду, – предупредил Бок.

Но тут вошёл доктор Никидик, и класс поднялся на ноги в дежурном приветствии, а затем снова уселся на места – шумно, по-дружески переговариваясь.

Несколько минут Эльфаба махала рукой, надеясь привлечь внимание профессора. Но она сидела слишком далеко, а тот уже принялся бормотать о чём-то другом. Наконец она сдалась, наклонилась к Боку и шепнула:

– На перемене я пересяду поближе, чтобы он меня видел.

Однако вскоре после этого доктор Никидик закончил свою неразборчивую преамбулу и кивком велел студенту открыть ту самую боковую дверь у сцены, в которую на прошлой неделе ввалился опоздавший Фиеро.

Вошёл юноша из колледжа Трёх Королев. Он катил перед собой столик на колёсиках, похожий на сервировочный. На нём, съёжившись, будто пытаясь сделаться как можно меньше, сидел львёнок. Даже с балкона можно было почувствовать, насколько он напуган. Его хвост – тонкий, цвета толчёного арахиса – метался из стороны в сторону, спина напряжённо выгнулась. Грива у львёнка ещё не отросла, он был слишком мал. Однако его рыжеватая голова вертелась туда-сюда, точно он подсчитывал угрозы. В конце концов малыш открыл пасть и издал жалкий, испуганный взвизг – детскую версию взрослого рыка. По аудитории пронёсся вздох умиления.

– Он почти котёнок, – заметил доктор Никидик. – Я думал назвать его Мур, но он дрожит и фыркает чаще, чем мурлычет, поэтому я дал ему имя Фыр.

Львёнок глянул на доктора Никидика и поспешно перебрался на самый край столика.

– Вопрос на повестке дня таков, – продолжил доктор Никидик. – Продолжая тему несколько односторонних исследований доктора Дилламонда, который бу-бу-бу… а также бу-бу-бу… Кто может сказать, Животное это или животное?

Эльфаба не стала дожидаться, пока её вызовут. Она поднялась с места на балконе и громко, чётко произнесла:

– Доктор Никидик, ваш вопрос был: кто может сказать, Животное это или обычное животное. Мне кажется, верный ответ даст нам его мать. Где же она?

По аудитории пробежали смешки.

– О, вы, насколько я вижу, ступили на зыбкую почву семантики и провалились, – шутливо ответил доктор. Он повысил голос, будто только сейчас заметил в лекционной зале балкон. – Превосходно, мисс. Перефразирую вопрос. Кто из вас рискнёт выдвинуть гипотезу о природе этого экземпляра? И дать обоснование своей точки зрения? Перед нами животное в нежном возрасте – задолго до того, как смогло бы овладеть языком, если у него есть таковая врождённая способность. Итак, до появления речи – коль лев вообще способен ей обучиться – остаётся ли он Животным?

– Я повторяю свой вопрос, доктор, – громко заявила Эльфаба. – Это совсем маленький детёныш. Где его мать? Почему его отняли у матери так рано? Чем он вообще питается?

– Эти вопросы не имеют отношения к сути рассматриваемой научной проблемы, – отрезал доктор. – Но, конечно, юное сердце легко растрогать. Мать, скажем так, пала жертвой скверно рассчитанного взрыва. Ради продолжения дискуссии предположим, что определить, была она Львицей или просто львицей, не представляется возможным. В конце концов, как вы могли слышать, некоторые Животные возвращаются в дикую природу, чтобы избежать последствий действующих законов.

Эльфаба в замешательстве села.

– Мне всё это не нравится, – сказала она Боку и Аварику. – Притащить сюда львёнка без матери только ради занятия по естественным наукам? Смотрите, как он напуган. Он весь дрожит. И точно не от холода.

Другие студенты начали высказывать мнения, но доктор опровергал их одно за другим. Он, очевидно, пытался доказать, что без языка и знания контекста на ранних стадиях развития невозможно однозначно отнести существо к Животным или животным.

– Здесь есть политический подтекст! – снова подала голос Эльфаба. – Я думала, это занятие по естественным наукам, а не обсуждение повестки.

Бок и Аварик зашикали на неё. У Эльфабы и без того складывалась ужасная репутация крикуньи и спорщицы.

Доктор растянул дискуссию надолго, хотя все уже давно уяснили его мысль. Но наконец он повернулся к аудитории и сказал:

– Как вы полагаете, если бы мы могли искусственно снизить чувствительность той доли мозга, что отвечает за развитие речи, разве не исчезло бы вместе с языком и само понятие боли – и, таким образом, её ощущение? Первые опыты на этом маленьком самце льва показывают интересные результаты.

Он поднял маленький молоточек с резиновой головкой и шприц. Зверёныш вскинулся и зашипел, а затем, попятившись, свалился со столика на пол и стрелой метнулся к двери – но она уже была захлопнута и наглухо заперта изнутри, как и на прошлой неделе.

Теперь возмущённо кричала не только Эльфаба – на ноги вскочили ещё человек пять студентов.

– Исключить боль? Боль? Да вы посмотрите на него – он в ужасе! Ему уже больно! Что вы делаете, вы что, с ума сошли?!

Доктор замер, стиснув рукоять молоточка так, что побелели пальцы.

– Я не потерплю в своей аудитории столь вопиющего отказа учиться! – заявил он оскорблённо. – Вы делаете опрометчивые выводы, опираясь на чистые эмоции вместо наблюдений. Немедленно принесите животное обратно. Верните его на место. Юные леди, я настаиваю. Я буду очень сердит.

Но две студентки из Бриско-холла его ослушались – они уже выбежали из аудитории, придерживая с двух сторон широкий передник, в котором барахтался, извиваясь и цепляясь когтями, львёнок. В зале поднялся невообразимый гвалт, и доктор Никидик сердито сошёл со сцены.

Эльфаба повернулась к Боку:

– Ну что ж, думаю, мне так и не удастся задать хороший вопрос Глинды о разнице между наукой и колдовством. Сегодня мы явно пошли другим путём.

Но её голос дрожал.

– Тебе так жалко этого львёнка? – растроганно спросил Бок. – Эльфи, да тебя всю трясёт. Не обижайся, но ты от переживаний чуть ли не побелела. Пойдём, слиняем отсюда и выпьем чаю в кафе на Вокзальной площади, как в старые добрые времена.

4

Возможно, в истории любой случайной компании есть короткий благодатный период – между застенчивостью и предубеждением в начале и неизбежным разладом и предательством в конце. Теперь Боку казалось: его летнее пылкое увлечение тогдашней Галиндой было оправдано хотя бы тем, что в итоге привело его к новому, более зрелому ощущению уюта в кругу друзей, среди людей, тепло и крепко привязанных друг к другу.

Юношам по-прежнему не разрешалось посещать Крейг-холл, а девушкам – мужские колледжи. Однако центр Шиза стал для них продолжением залов и аудиторий, где им разрешалось общаться. В середине недели после обеда или утром в выходной они встречались у канала с бутылкой вина, в кафе или студенческих питейных заведениях, или гуляли по городу, обсуждая тонкости архитектуры, или смеялись над чудачествами преподавателей. Бок и Аварик, Эльфаба и Нессароза (с няней), Глинда, а иногда и Пиффани с Шэн-Шэн и Миллой, а порой Кроуп и Тиббет. Как-то раз Кроуп привёл с собой Фиеро и познакомил его с остальными, и ещё примерно неделю это приводило Тиббета в холодное бешенство – до того вечера, когда Фиеро проговорил своим застенчивым чинным тоном:

– Разумеется, я уже давно женат. У нас в Винкусе женятся рано.

Это сообщение закономерно пробудило в остальных невероятное любопытство, и заодно все сразу ощутили себя зелёными юнцами.

Конечно, Эльфаба и Аварик безжалостно подкалывали друг друга. Нессароза испытывала терпение окружающих своими религиозными разглагольствованиями. Поток дерзких острот Кроупа и Тиббета не раз приводил к тому, что их сбрасывали в канал. Но Бок с радостью обнаружил, что его увлечение Глиндой несколько ослабевает. Теперь на пикниках она с тем же уверенным видом сидела на краю пледа – но умело уводила разговор от собственной персоны. Бок полюбил девушку, помешанную на собственной красоте и обаянии, но теперь та девушка исчезла. Однако Глинда была замечательной подругой. Иными словами, он любил Галинду, а теперь это была Глинда – и её он никак не мог разгадать до конца. Вот и всё.

Они все словно попали в зачарованный круг избранных.

Девушки старались держаться подальше от мадам Моррибль, насколько это было возможно. Но однажды прохладным вечером за сёстрами Тропп явился Громметик. Няня фыркнула, завязала за спиной тесёмки чистого фартука и подтолкнула Нессарозу и Эльфабу к лестнице, ведущей к гостиной Главы колледжа.

– Ненавижу эту жестянку Громметика, – пробормотала по дороге Нессароза. – Как он вообще работает? Это чистая механика, или колдовство, или какое-то их сочетание?

– Я всегда воображаю какую-нибудь чушь – будто внутри сидит гном или семья эльфов-акробатов и каждый управляет собственной конечностью, – поделилась Эльфаба. – Всякий раз, как вижу этого Громметика, у меня в руке возникает странный зуд – сама тянется к молотку.

– Даже не представляю, – откликнулась Нессароза. – Что такое зуд в руке в смысле.

– Тише вы, – зашипела няня, – у железного болвана уши есть.

Мадам Моррибль листала финансовые сводки и успела сделать несколько пометок на полях, прежде чем соизволила обратить внимание на своих студенток.

– Это не займёт много времени, – сказала она. – Я получила от вашего уважаемого отца письмо и посылку для вас. Решила, что милосерднее будет сообщить вам новости лично.

– Новости? – переспросила побледневшая Нессароза.

– Он мог бы написать не вам, а нам напрямую, – настороженно отметила Эльфаба.

Мадам Моррибль её проигнорировала.

– Он осведомляется о здоровье и успехах Нессарозы и желает сообщить вам обеим, что намерен держать особый пост и совершить покаяние во имя возвращения Озмы Типпетариус.

– О, благословенное дитя, – подхватила няня, мигом воодушевляясь одной из своих любимых тем. – Когда Волшебник много лет назад захватил дворец и бросил регента в тюрьму, мы все ждали, что святая малышка Озма низвергнет страшную кару на его голову. Но говорят, что её похитили и замуровали в ледяной пещере, как Лурлину. Неужто у Фрекспара хватит духу растопить лёд? Пришла ли ей пора пробудиться?

– Прошу вас, – сказала мадам Моррибль сёстрам, кисло глянув на няню, – я не для того пригласила вас сюда, чтобы послушать, как ваша нянюшка пересказывает современные небылицы и тем более порочит имя нашего славного Волшебника. Переход власти произошёл абсолютно мирно. Тот факт, что здоровье регента ухудшилось во время домашнего ареста, – простое совпадение, не более. Что до способности вашего отца пробудить пропавшую наследницу от якобы летаргического сна – ну, вы и сами некогда упоминали, что отец ваш не вполне нормален, если вообще в своём уме. Я лишь могу пожелать ему крепости духа в его начинаниях. Однако считаю своим долгом напомнить вам обеим, что в Крейг-холле мятежные настроения не приветствуются. Надеюсь, вы не принесёте роялистские устремления вашего отца в здешние общежития.

– Мы служим Безымянному Богу, а не Волшебнику или остаткам королевского рода, – с гордостью заявила Нессароза.

– Мне вообще нечего об этом сказать, – пробормотала Эльфаба, – кроме того, что отец любит безнадёжные случаи.

– Очень хорошо, – кивнула Глава. – Я вас услышала. Также у меня есть для вас посылка.

Она вручила её Эльфабе, но добавила:

– Думаю, это для Нессарозы.

– Открой её, Эльфи, пожалуйста, – попросила Нессароза.

Няня подалась вперёд, чтобы лучше видеть.

Эльфаба развязала бечёвку и открыла деревянную коробку. Из-под слоя стружки она извлекла башмачок, а следом ещё один. Они были… серебряными? Или синими? А может, красными? Лаковая поверхность сияла леденцовой глазурью. Точно определить цвет было трудно, но это не имело значения – так ослепительно сверкали башмачки. Даже мадам Моррибль ахнула при виде их великолепия. Их поверхность переливалась сотнями бликов и дробящихся отражений, напоминая в свете камина бурлящие под увеличительным стеклом кровяные тельца.