Текст книги "Злая. Сказка о ведьме Запада"

Автор книги: Грегори Магуайр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)

– Но и росточка в тебе чуть-чуть! – заключила она. – Ты же манникинец, господи!

Но он уже целовал, целовал, целовал её – по чуть-чуть.

На следующий день Эльфаба, Галинда, Бок и Громметик – и, конечно, матушка Клатч – предприняли шестичасовое путешествие назад в Шиз, едва ли обменявшись по пути десятком реплик. Аварик остался развлекаться с Пиффани и Шэн-Шэн. На окраинах города зарядил проливной дождь, и к тому времени, как они наконец добрались до дома, величественные фасады Крейг-холла и Бриско-холла тонули в густом тумане.

6

Когда Бок вновь увиделся с Кроупом и Тиббетом, у него не оказалось ни времени, ни желания рассказывать о своём романтическом приключении. Библиотекарь-Носорог, всё лето следивший за своими работниками вполглаза, внезапно осознал, как мало они успели сделать. Теперь он не сводил с них взгляд по целым дням, постоянно проверял их работу, да к тому же ревматически кряхтел. Юношам было не до разговоров: они чистили щёткой пергаменты, натирали маслом лапчатонога кожаные переплёты и полировали латунные застёжки. Впрочем, до конца этой каторги оставались считанные дни.

Однажды днём Бок рассеянно скользнул взглядом по странице летописи у себя в руках. Обычно он выполнял работу, не вчитываясь в содержание книг, но тут его взгляд привлекла ярко-красная краска иллюстрации. На картинке – ей было, наверное, лет четыреста, а то и пятьсот? – была изображена Кумбрийская ведьма. Неизвестно, что больше вдохновило кисть монаха-художника: религиозный пыл или тревога по поводу магии. Ведьма стояла на перешейке, соединяющем два скалистых берега, и по обе стороны от неё простирались участки лазурно-синего моря с белыми гребнями удивительно высоких и тщательно прорисованных волн. На руках у неё было существо неузнаваемого вида, но, несомненно, утонувшее или практически утонувшее. Она ласково обнимала его одной рукой – вопреки фактическим ограничениям гибкости человеческого скелета, её конечность полностью обвивалась вокруг спины зверя, покрытой колючим мокрым мехом. Другой рукой она высвобождала из-под одежды грудь, точно хотела покормить несчастное создание своим молоком. Выражение её лица было трудноразличимым – возможно, у художника дрогнула рука или возраст манускрипта и пыль затенили её черты эффектом лёгкой дымки. Ведьма глядела на зверька, точно мать на несчастного ребёнка. В её взгляде, обращённом будто внутрь себя, сквозила глубокая печаль… или что-то ещё. Но положение её ног не сочеталось с этим тихим чувством: она попирала узкую полоску земли весьма уверенно, и это было заметно, несмотря на серебряные башмачки – как раз и они изначально привлекли внимание Бока, поскольку сияли, как королевские монеты. Более того, стопы ведьмы были развёрнуты врозь. В профиль они выглядели как зеркальные отражения друг друга – каблуки сведены вместе, а носки направлены в противоположные стороны, как в балетной позиции. Платье было бледно-голубого цвета, как небо на рассвете. По насыщенным оттенкам красок Бок догадался, что этот манускрипт, возможно, не открывали уже несколько столетий.

Сюжетно или даже телеологически этот образ был своеобразным гибридом мифов о сотворении Животных. Вот воды потопа – неважно, восходят они к легендам о Лурлине или Безымянном Боге, наступает вода или идёт на спад. Вмешалась ли Кумбрийская ведьма в предначертанную судьбу животных или, напротив, помогла исполнить жребий? Бок не мог прочитать текст – письмена были слишком древними и витиеватыми, – но, возможно, этот манускрипт подтверждал сказание о том, что Кумбрийская ведьма своим заклинанием даровала Животным речь, память и способность к состраданию. А может, напротив, с блеском его опровергал. Как ни взгляни, даже по иллюстрации было заметно характерное для мифов свойство впитывать в себя разные повествовательные мотивы. Может быть, эта картина была апокрифическим предположением обеспокоенного монаха-художника об ещё одном возможном способе крещения Животных. Что, если они получили свои силы из молока Кумбрийской ведьмы? Были крещены через грудное вскармливание?

Однако размышления о символах в искусстве не были стезёй Бока. Ему и с ячменём-то хватало мороки – с его удобрениями и вредителями. Похоже, Боку оставалось только поступить немыслимым образом: передать манускрипт доктору Дилламонду. На случай, если это открытие представляет какую-то ценность.

«А может, – думал Бок, спеша на встречу с Эльфабой, после того как надёжно спрятал манускрипт в глубоком кармане накидки и тайком вынес из библиотеки Трёх Королев, – может быть, Ведьма вовсе не кормила утопленное существо, а убивала его? Приносила в жертву, чтобы остановить потоп?»

Нет, всё-таки искусство оставалось за гранью его понимания.

Он столкнулся с матушкой Клатч на базаре и упросил её передать записку Эльфабе. Добрая женщина как будто стала к нему теплее, чем раньше; быть может, Галинда обсуждала его с компаньонкой и пела ему дифирамбы?

Эльфабу, прыгучую зелёную фасолинку, он увидел впервые с момента возвращения в Шиз. Она появилась в кафе, как всегда, точно ко времени – в сером, почти бесцветном платье, похожем на саван призрака, в мешковатой кофте с обтрёпанными рукавами, держа в руке мужской зонт – большой, чёрный, в сложенном виде похожий на копьё.

Эльфаба неграциозно плюхнулась на стул и впилась глазами в свиток – тот как будто заинтересовал её гораздо больше, чем сам Бок. Однако толкование друга она всё же выслушала – и сочла его притянутым за уши.

– Почему ты так уверен, – скептически спросила она, – что это не королева фей Лурлина?

– Ну, как видишь, здесь нет никаких символических атрибутов волшебства. Где же золотой ореол волос? Грация? Прозрачные крылья? Волшебная палочка?

– Заметнее всего эти серебряные башмачки. – Эльфаба надкусила сухую галету.

– Не похоже, будто персонаж на этой картинке героический – ну, понимаешь, не получается такой портрет матери-основательницы. Эта фигура скорее реагирует на обстоятельства, нежели действует. Да и вид у неё несколько растерянный, тебе не кажется?

– Ты слишком долго болтаешься с Кроупом и Тиббетом, возвращайся лучше к ячменю, – посоветовала она, пряча находку в карман. – Пускаешься в высокопарные разглагольствования. Однако я отдам свиток доктору Дилламонду. Он, знаешь, совершил уже целую серию открытий. Эта штука с противоположными линзами дала ему целый мир корпускулярной архитектуры. Он однажды предложил мне взглянуть, но я смогла разобрать только общий абрис: движение, импульс, цвет. Дилламонд очень взволнован. Сейчас главная проблема скорее в том, что он не может ни на чём остановиться. Нет какого-то конечного промежуточного результата. Я думаю, он вплотную подошёл к основанию совершенно новой отрасли знаний, и каждый день его открытия вызывают сотню новых вопросов. Клинических, теоретических, гипотетических, эмпирических – даже онтологических, в какой-то степени. Профессор допоздна засиживается в лаборатории, почти не спит. Когда мы задёргиваем шторы на ночь, то видим у него в кабинете свет.

– Он ещё что-нибудь от нас требует? У меня осталось всего два дня в библиотеке, а потом начнётся учёба.

– Я не могу заставить его сосредоточиться на списках. Думаю, он просто собирает воедино всё, что у него есть.

– А как там Галинда? – спросил Бок. – Раз уж с академическим шпионажем временно покончено. У неё всё хорошо? Она спрашивала обо мне?

Эльфаба, наконец, взглянула ему в лицо.

– Нет. Галинда ничего о тебе не говорила. Ты не особо заслуживаешь того, чтобы давать тебе надежду, но я всё же добавлю: она и со мной практически не беседует. Она в глубокой хандре.

– Когда я снова увижу её?

– Это так важно? – Она слабо улыбнулась. – Бок, неужели она так много для тебя значит?

– Она – весь мой мир, – ответил он.

– В таком случае твой мир довольно мал.

– Нельзя критиковать размер чужого мира. Я ничего не могу с этим поделать, не могу это остановить и тем более не могу отрицать.

– Наверное, стоило бы сказать тебе, что ты выглядишь очень глупо, – вздохнула Эльфаба, допивая последний глоток остывшего чая. – Что потом ты будешь вспоминать это лето со стыдом. Она, может, и прелестна, Бок… Нет, она и правда прелестна, тут я с тобой согласна. Но ты стоишь дюжины таких, как она.

Увидев его потрясённое выражение лица, Эльфаба всплеснула руками.

– Нет, не в том смысле, что для меня! – поспешно добавила она. – Я не про себя говорила! Только не этот страдальческий взгляд!

Однако Бок всё-таки не до конца ей поверил. Эльфаба торопливо похватала свои вещи и выскочила из кафе, напоследок с грохотом опрокинув плевательницу и проткнув своим большим зонтом чью-то газету. Она ринулась напрямик через Вокзальную площадь, не глядя по сторонам, и её чуть не сбил старый Вол на громоздком трёхколёсном велосипеде.

7

Когда Бок в следующий раз увидел Эльфабу и Галинду, ему было уже не до романтики. Это случилось в маленьком треугольном парке у ворот Крейг-холла. Он просто проходил мимо, опять-таки случайно, – на этот раз с Авариком. Ворота распахнулись, и оттуда вылетела белая, как мел, матушка Вимп, хлюпая носом, а за ней хлынул поток девушек. Среди них были Эльфаба, Галинда, а также Шэн-Шэн, Пиффани и Милла. Выбравшись за пределы стен кампуса, девушки сбивались в кучки и шептались, или потрясённо стояли в тени деревьев, или обнимались, причитали и вытирали друг другу глаза.

Бок и Аварик поспешили к подругам. Эльфаба держала плечи так напряжённо, что они торчали, как вздыбленный кошачий хребет; она единственная не плакала. От Галинды и остальных она держалась на расстоянии вытянутой руки. Боку мгновенно захотелось заключить Галинду в объятия, но она лишь бегло взглянула на него и уткнулась лицом в меховой воротник Миллы.

– Что случилось? Что такое? – беспокоился Аварик. – Мисс Шэн-Шэн, мисс Пиффани?

– О, это слишком ужасно, – воскликнули они в один голос, и Галинда кивнула, нечаянно вытерев нос о плечо блузки Миллы. – Там полиция и врач, но, кажется, уже…

– Что, – сказал Бок и повернулся к Эльфабе. – Эльфи, что же случилось, что?

– Они узнали, – сказала она. Глаза её блестели, как старинный шизский фарфор. – Каким-то образом эти ублюдки узнали.

Ворота снова скрипнули, и лепестки ранних осенних виноградных лоз, синие и фиолетовые, взвились над стенами колледжа. Кружась и порхая, словно бабочки, они медленно опускались вниз – и на этом фоне возникли четверо с носилками: трое полицейских в накидках и врач в тёмной шапочке. Пострадавший был укрыт красным одеялом, но ветер, играющий лепестками, поймал угол ткани и откинул его назад, образовав треугольную складку. Девушки завизжали, а матушка Вимп бросилась вперёд расправить одеяло. Однако в ярком солнечном свете носилки было видно слишком хорошо, и все мгновенно различили сгорбленные плечи и запрокинутую голову доктора Дилламонда. Его горло было испещрено полосами чёрной запёкшейся крови, – порезы были настолько глубокие, будто покойник закончил свои дни на скотобойне.

От глубочайшего отвращения и тревоги Бок сел там же, где стоял. Ему хотелось надеяться, что их глазам предстала не смерть, а серьёзное, но излечимое ранение. Но полиция и врач не торопились, словно для спешки уже не было причин. Бок устало откинулся на стену, и Аварик, который и знаком-то с Козлом не был, крепко взял его за руку и свободной ладонью закрыл своё лицо.

Вскоре Галинда и Эльфаба опустились рядом с ними, и сначала вместо слов звучали одни лишь рыдания. Наконец, Галинда справилась с собой и рассказала историю целиком.

– Вчера ночью мы легли спать, и матушка Клатч встала задёрнуть шторы. Как обычно, она всегда так делает. И она посмотрела за окно и сказала почти себе под нос: «Ну вот, свет горит, доктор Козёл в своём репертуаре». Затем она вгляделась во что-то ещё во дворе и проговорила: «Вот смех-то». Я уже не особо слушаю её, просто сижу, смотрю в стенку, но тут Эльфаба говорит: «Что смешного, матушка Клатч?» А матушка Клатч очень плотно задёргивает шторы и отвечает забавным писклявым голосом: «О, ничего, голубки мои. Я просто спущусь вниз убедиться, что всё в порядке. Главное – вы, девочки, уже лежите в постельке». Она пожелала нам спокойной ночи и ушла, и я не знаю, спускалась она туда или нет, но мы обе успели заснуть. А утром она не пришла к нам с чаем. Она всегда приносит нам утренний чай! Всегда!

Тут Галинда дала волю слезам: она согнулась так низко, что уткнулась в собственные колени, затем снова выпрямилась, судорожно вцепившись в собственное чёрное шёлковое платье с белыми плечами и белыми буфами рукавов. Эльфаба, с сухими, как камень в пустыне, глазами, продолжила за неё:

– Мы подождали до конца завтрака, но потом пошли в кабинет к мадам Моррибль и сказали ей, что не знаем, куда делась матушка Клатч. И Глава сообщила нам, что у матушки Клатч ночью случился рецидив болезни и она приходит в себя в лазарете. Сначала она не хотела пускать нас к ней, но потом, когда доктор Дилламонд не явился вести первую в семестре лекцию, мы просто пошли туда сами и сумели пробиться внутрь. Матушка Клатч лежала на больничной койке. Лицо у неё было странное, деформированное, точно последний блин из остатков теста. Мы спросили: «Матушка Клатч, матушка Клатч, что с тобой случилось?» Она не ответила, хотя лежала с открытыми глазами. Как будто не слышала нас. Мы подумали, что она спит или в шоке, но дыхание у неё было ровное, а цвет лица – совершенно здоровый, несмотря на искажённые черты. И в конце, когда мы уходили, она обернулась посмотреть на прикроватную тумбочку.

Рядом с бутылочкой с лекарством и чашкой лимонной воды на серебряном подносе лежал длинный ржавый гвоздь. Она протянула дрожащую руку к гвоздю, подняла его, нежно положила на ладонь – и заговорила с ним. Она бормотала что-то вроде: «Ну же, я понимаю, что ты вовсе не хотел воткнуться мне в ногу в том году. Ты просто пытался привлечь моё внимание. Вот ради чего и ведут себя дурно – просто хотят получить ещё крупицу любви и просят о ней так, как умеют. Ну, не волнуйся, гвоздик, я буду любить тебя ровно столько, сколько тебе нужно. А после того, как я немного вздремну, ты можешь рассказать мне, как оказался на платформе железнодорожной станции во Фроттике. Ведь это грандиозный карьерный скачок по сравнению с твоими ранними годами, когда ты был обычным крючком для таблички „ЗАКРЫТО НА СЕЗОН“ в том унылом отеле, о котором ты мне раньше рассказывал».

Бок не мог слушать эту болтовню. Он не желал вдумываться в историю о живом Гвозде, пока мёртвого Козла истерически оплакивали его сокурсники. Невозможно было слушать звуки молитв об упокоении духа Животного. Невозможно было смотреть, как уносят, а затем увозят труп. Ибо с одного взгляда на застывшие черты Козла было ясно: нечто неукротимое, что заставляло доктора неуклонно двигаться вперёд, исчезло навеки.

Круг избранных

1

Ни у кого из тех, кто видел труп, не было сомнений, что единственное верное слово для описания произошедшего – убийство. Слипшаяся от крови шерсть на шее, точно плохо очищенная кисть маляра; остекленевшие янтарные глаза. Официальная версия заключалась в том, что доктор сломал увеличительную линзу, споткнулся, нечаянно упал прямо на неё и таким образом перерезал себе артерию, – но никто в это не верил.

Единственная, кого можно было бы расспросить, матушка Клатч лишь бессмысленно улыбалась, когда студенты приходили навещать её с охапками красивых пожелтевших листьев или тарелкой позднего пертского винограда. Она жадно ела виноград и болтала с листьями. Такой болезни никто прежде не видел.

Глинду – в качестве запоздалого извинения перед несчастным убитым Козлом за свою первоначальную грубость, теперь она стала называть себя так, как некогда он выговаривал её имя, – так вот, Глинду абсолютно выбил из колеи случай матушки Клатч. Глинда не навещала бедную женщину и ни с кем не обсуждала её состояние, поэтому Эльфаба раз-два в день пробиралась в лазарет одна. Бок полагал, что болезнь матушки Клатч вскоре отступит. Однако через три недели мадам Моррибль начала беспокойно намекать, что у Эльфабы и Глинды, которые по-прежнему жили вместе, теперь нет матушки-компаньонки. Она предложила им обеим переехать в общую спальню. Глинда, которая больше не ходила к мадам Моррибль одна, кивнула и безропотно согласилась на эти стеснённые условия. Тогда именно Эльфаба придумала решение их проблемы, пытаясь в основном хоть немного уберечь остатки достоинства соседки.

Вот так десять дней спустя Бок оказался в летнем дворике кабачка «Петух и Тыквы», ожидая будний дилижанс из Изумрудного города. Мадам Моррибль не позволила Эльфабе и Глинде присоединиться, поэтому ему пришлось самому определять, кто из семи вышедших пассажиров – няня и Нессароза. Изъян сестры умело скрыт, предупредила его Эльфаба. Нессароза может самостоятельно выйти из дилижанса, даже с некоторым изяществом, – конечно, при условии, что там крепкие ступеньки, а сходить придётся на ровную землю.

Бок встретил их, поприветствовал. Няня оказалась краснолицей и дряблой старушкой, похожей на тушёную сливу: её морщинистое лицо, казалось, держалось на одних только складках в уголках рта и набрякших век. Более двадцати лет, проведённых в бесплодных землях Края Квадлингов, сделали её апатичной, неряшливой и обиженной на весь мир. В её возрасте следовало бы дремать в каком-нибудь тёплом уголке у камина.

– Приятно видеть настоящего маленького манникинца, – пробормотала няня Боку в качестве приветствия. – Как в старые добрые времена.

Затем она обернулась в тень и позвала:

– Иди сюда, моя крошка.

Если бы его не предупредили, Бок ни за что не счёл бы Нессарозу сестрой Эльфабы. Зелёной она, конечно, не была – не была даже сине-белой, точно светская особа с плохим кровообращением. Нессароза вышла из кареты грациозно, осторожно, с некой неуловимой странностью, нарочно опуская вниз пятку, чтобы встать на железную ступеньку всей стопой. Эта необычная походка невольно заставляла наблюдателя сперва посмотреть на её ступни, и тело не так бросалось в глаза – по крайней мере, поначалу.

Ноги опустились на землю, утвердились на ней с неуклонным намерением удержать равновесие, и Нессароза оказалась перед Боком в полный рост. Она была точно такой, как описывала Эльфаба: прекрасной, розовой, тонкой, как пшеничный стебель, и безрукой. Немного сглаживала впечатление академическая накидка, искусно драпировавшая её плечи.

– Приветствую, добрый господин, – поздоровалась она с лёгким кивком. – Саквояжи наверху. Справитесь?

Её голос, в отличие от резкой манеры разговора, свойственной Эльфабе, звучал мягко и гладко. Няня осторожно подтолкнула Нессарозу к двуколке, которую нанял Бок. Он заметил, что девушка не может двигаться уверенно, не имея возможности опереться на поддерживающую руку.

– Вот так повезло старой нянюшке – следить за девочками, пока они на обучении, – пожаловалась няня Боку, пока они ехали. – Ну мать-то их мало того что святая, так ещё и давно лежит в подводной могиле, а отец совсем голову потерял. Но семья всегда была выдающаяся, а такие, как вы знаете, и в упадок приходят блестяще. Безумие – самый яркий путь. Старик, Владыка Тропп, ещё жив – правда, разума в нём как в старом лемехе. Пережил и свою дочь, и внучку. Эльфаба – третья наследница Троппов. Станет в будущем Владычицей. Ну, вы сами из Манникина, вы знаете, как всё устроено.

– Няня, не сплетничай, это ранит мою душу, – недовольно призвала её Нессароза.

– О, моя милая, не волнуйся. Этот Бок – наш давний друг, или почти что давний, – отмахнулась няня. – В адских болотах квадлингов, друг мой, мы и вовсе разучились культурно разговаривать. Всё квакаем хором с тем, что осталось от лягушачьего народа.

– У меня сейчас от стыда голова лопнет, – очаровательно выбранила её Нессароза.

– Но я правда знал Эльфи в детстве, – сообщил Бок. – Я из Раш-Маргинс в Венд-Хардингс. Должно быть, мы и с вами встречались.

– По большей части я предпочитала жить в Кольвен-Граундс, – сказала няня. – Скрашивала последние дни леди Партры, второй наследницы Троппов. Но пару раз посетила Раш-Маргинс. Так что, может, я и вправду вас видела, когда вы по малолетству ещё бегали без штанов.

– Здравствуйте, – церемонно сказала Нессароза.

– Меня зовут Бок, – представился Бок.

– Это Нессароза, – сообщила няня, как будто девушке было больно или неудобно представляться самой. – Она должна была прибыть в Шиз только в будущем году, но мы узнали, что какая-то гилликинская воспитательница внезапно сошла с ума. Поэтому все и призвали на выручку старушку-няню, а разве может няня оставить свою малютку? Сами видите, почему нет.

– Эта болезнь – печальная загадка. Мы все надеемся, что этой даме станет лучше, – сказал Бок.

В Крейг-холле Бок стал свидетелем воссоединения сестёр. Оно прошло на удивление тепло и радостно. Мадам Моррибль приказала железяке Громметику приготовить чай и угощения для наследниц Тропп, а также для няни, Бока и Глинды. Бок, которого уже начало беспокоить упорное молчание Глинды, с облегчением заметил, что та бросила суровый, оценивающий взгляд на элегантное платье Нессарозы. Возможно, предположил он, Глинда также задавалась вопросом: как могут две сестры, обе калеки, одеваться так несхоже? На Эльфабе было самое скромное из её тёмных платьев; сегодня она выбрала тёмно-фиолетовое, почти чёрное. Нессароза старательно удерживала равновесие, сидя на диване рядом с няней: та помогала ей, поднимая чашку к её рту и отламывая кусочки маслянистых пышек. Девушка была в зелёных шелках – цвета мха, изумруда и жёлто-зелёных роз. Зелёная Эльфаба, сидела по другую сторону от сестры, осторожно поддерживая её под спину, когда та откидывала голову назад, чтобы отпить чай, – и казалась модным аксессуаром к её наряду.

– Наша договорённость весьма необычна, – говорила мадам Моррибль, – но у нас, увы, нет столько жилого пространства для всех особенных девушек. Мы оставим мисс Эльфабу и мисс Галинду – теперь Глинду, дорогая? Как необычно – мы оставим этих давних приятельниц вместе, как и повелось, а вас, мисс Нессароза, поселим с вашей няней в соседней комнате, которая была прежде отведена бедной старой матушке Клатч. Комната маленькая, но лучше воспринимайте её как уютную.

– А как быть, когда матушка Клатч поправится? – подала голос Глинда.

– О, моя дорогая, – умилилась мадам Моррибль, – сколько уверенности у молодых! Трогательно, правда. – Она продолжила более жёстким тоном. – Вы уже рассказывали мне о прошлом рецидиве этого необычного заболевания. Я могу только предположить, что он перешёл в постоянный. – Она жевала печенье в своей медленной, рыбьей манере, втягивая и надувая щёки, как кожаные клапаны мехов. – Конечно, мы все будем надеяться. Боюсь, не более того.

– И молиться, – добавила Нессароза.

– Ну да, это само собой разумеется в благовоспитанном обществе, мисс Нессароза.

Бок увидел, что Нессароза и Эльфаба покраснели. Глинда извинилась и вышла. Обычный приступ паники, который Бок испытывал при её уходе, несколько смягчился осознанием того, что он снова увидит её на естественных науках на следующей неделе. С новыми запретами на найм Животных колледжи решили читать лекции для всех студентов одновременно. Бок увидит Глинду на первой совместной лекции в Шизе. Он не мог дождаться этого момента.

Хотя она изменилась. Она, несомненно, изменилась.

2

Глинда изменилась. Она и сама это понимала. Она приехала в Шиз тщеславной дурочкой и угодила в скопище ядовитых змей; возможно, по собственной вине. Она выдумала нелепую хворь для матушки Клатч – и та заболела ею. Доказывало ли это, что у Глинды есть врождённый дар к колдовству? Девушка решила на втором курсе выбрать основной специальностью колдовство и приняла как наказание тот факт, что мадам Моррибль не сменила ей соседку по комнате, как обещала. Глинду это больше не волновало. После смерти доктора Дилламонда многие вещи казались незначительными.

Но и мадам Моррибль она не доверяла. Никто, кроме Главы колледжа, не знал о её глупой безрасчётной выдумке. Потому девушка решила для себя, что больше не допустит, чтобы мадам Моррибль вмешивалась в её жизнь даже капельку. Однако Глинде всё ещё не хватало смелости признаться кому-либо ещё в своём непреднамеренном преступлении. Пока она терзалась сомнениями, Бок, точно надоедливая блоха, продолжал скакать вокруг, добиваясь её внимания. Она сожалела, что позволила ему поцеловать себя. Это была ужасная ошибка! Ну, что ж, всё это теперь осталось позади – балансирование на грани социальной катастрофы. Глинда увидела мисс Пиффани и всех прочих такими, какими они были на самом деле: поверхностными, эгоистичными выскочками, – и больше не желала иметь с ними ничего общего.

Поэтому Эльфаба имела все шансы перейти из разряда неприятных социальных обязательств в настоящую подругу. Если только не помешает бремя её ответственности за младшую сестру – сломанную куколку. Глинде потребовалось долго ходить вокруг да около и упрашивать Эльфабу, чтобы та чуточку рассказала о сестре, – как иначе хоть немного подготовиться к прибытию Нессарозы и расширению их круга общения?

– Она родилась в Кольвен-Граундс, когда мне было около трёх лет, – сообщила ей Эльфаба. – Моя семья тогда ненадолго вернулась в родовую усадьбу. Это случилось во времена особо сильной засухи. Позже, после смерти матери, отец рассказал нам, что рождение Нессарозы совпало с моментом, когда в колодце поблизости снова появилась вода. Местные устраивали языческие пляски и даже принесли в жертву человека.

Глинда во все глаза уставилась на Эльфабу: та говорила о случившемся одновременно неохотно и с напускной небрежностью.

– Убили друга моих родителей, стеклодува из Края Квадлингов. На него напала толпа, подстрекаемая какими-то фанатиками-сектантами, поклонниками пророческих часов. Его звали Черепашье Сердце. – Эльфаба, сложив ладони поверх свои чёрных поношенных туфель, упорно смотрела в пол. – Я считаю, именно поэтому родители и стали миссионерами среди квадлингов и уже больше не возвращались ни в Кольвен-Граундс, ни в Манникин.

– Но ведь твоя мать умерла при родах? – удивилась Глинда. – Как она могла сделаться миссионеркой?

– Она прожила ещё пять лет, – покачала головой Эльфаба, разглядывая складки своего платья, как будто вся эта история для неё казалась позором. – А умерла, когда родился наш младший брат. Мой отец назвал его Панци – в честь Черепашьего Сердца, как мне кажется. Так что Панци, Нессароза и я жили как цыганские дети, кочуя из одного поселения квадлингов в другое вместе с няней и Фрексом, нашим отцом. Он проповедовал, а няня учила нас, воспитывала и вела хозяйство – какое уж было. Тем временем люди Волшебника начали осушать бесплодные земли, чтобы добраться до залежей рубинов. Конечно, ничего не вышло. Им удалось выгнать квадлингов с их земли, перебить или загнать в лагеря для поселенцев – якобы ради их же собственной безопасности – и заморить там голодом. Люди разграбили бесплодные земли, вывезли рубины и ушли восвояси. Отец из-за этого совсем спятил. Найденных рубинов не хватило, чтобы окупить такие усилия, и систему каналов, чтобы провести легендарную воду из Винкуса через все земли к манникинцам, так и не построили. И засуха не утихает по-прежнему – после нескольких кратких передышек. Говорящих Животных насильно возвращают обратно на земли, где жили их предки, – уловка, чтобы внушить фермерам иллюзию, будто они хоть над чем-то имеют власть. Это систематическая маргинализация целых народов, Глинда. Вот в чём суть всей политики Волшебника.

– Мы говорили о твоём детстве, – напомнила Глинда.

– Так я о нём и говорю, это всё его часть. Личная жизнь неотделима от политики, – возразила Эльфаба. – Или ты хочешь знать, что мы ели? Во что играли?

– Я желаю узнать, какие они – Нессароза и Панци.

– У Нессарозы стальная воля, но она почти беспомощная калека. Она очень умная и считает себя святой. Такая же религиозная, как отец, – унаследовала от него эту одержимость. О других заботиться не умеет, потому что так и не научилась заботиться о себе. Это ей просто не по силам. Большую часть моего детства отец заставлял меня с ней нянчиться. Что она будет делать, когда умрёт няня, я не знаю. Думаю, снова станет моей заботой.

– Отвратительная перспектива на жизнь, – заметила Глинда, не успев прикусить язык.

Но Эльфаба лишь мрачно кивнула:

– Полностью с тобой согласна.

– А Панци?.. – начала Глинда, уже опасаясь, что этим вопросом тоже заденет больное место.

– Обычный мальчишка, белокожий и совершенно здоровый, – равнодушно сообщила Эльфаба. – Ему сейчас лет десять. Он останется дома с отцом, будет за ним приглядывать. В целом он такой же, как все мальчишки его возраста. Немного тугодум, пожалуй, но в отличие от нас лишён одного существенного преимущества.

– Какого же? – удивлённо спросила Глинда.

– Пусть недолго, но у нас была мать. Легкомысленная, пьющая, мечтательная, неуверенная, отчаянная, смелая, упрямая женщина. Мелена. Она всегда была на нашей стороне. У Панци не было матери, кроме няни – она, конечно, старалась изо всех сил, но…

– А кто из вас был у матери любимцем? – полюбопытствовала Глинда.

– Не могу сказать, – Эльфаба не удивилась вопросу, – не знаю. Наверное, был бы Панци, он же мальчик. Но она умерла, так и не увидев его, так что не вышло в её жизни никакого утешения.

– А у отца?

– О, вот это очевидно. – Эльфаба вскочила, схватив с полки свои книги, словно внезапно решила сбежать, оборвав разговор на полуслове. – Нессароза. Ты поймёшь почему, когда с ней познакомишься. Её все любят.

И она выскользнула из комнаты, не прощаясь, лишь коротко махнув зелёной рукой.

Глинда не прониклась к сестре Эльфабы большой симпатией. Нессароза оказалась очень требовательной. Няня буквально тряслась над ней, Эльфаба постоянно предлагала как-нибудь ещё изменить их быт, сделать условия для сестры идеальными. Надо закрепить шторы под особым углом, чтобы солнце не падало на нежную кожу Нессарозы. Надо будет поднять масляную лампу повыше, чтобы Нессароза могла читать. Тише, никаких разговоров после отбоя – Нессароза уже легла в постель, а сон у неё очень чуткий.

Странная, причудливая красота Нессарозы немного пугала. Одевалась она хорошо, в какой-то степени экстравагантно. Однако даже больше, чем её недуг, привлекала внимание целая система мелких символических жестов: благочестиво склонённая голова, опущенные долу ресницы. Особенно трогательно – и раздражающе – было вытирать с щёк Нессарозы слезинки, вызванные каким-то озарением в её богатой внутренней духовной жизни, о котором и не подозревали сторонние наблюдатели. Вслух ничего не говорилось.