Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"
Автор книги: Герберт Джордж Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 54 страниц)
Я перестал прислушиваться к спору ботаника с паганистом. Ботаник, как и подобает ученому, усиленно защищал ученые профессии. Он думает и спорит, точно рисует по клеткам! Мне показалось замечательным, что человек, который не смог заставить себя позабыть о себе и о своих огорчениях в первые минуты нашего переселения на другую планету, который не постеснялся испортить мне первый вечер в Утопии эгоистичным любовным сплином, вдруг так преобразился и так объективно, с таким жаром спорит в пользу научного подхода. Он был натурально поглощен этим делом! Не знаю, как себе объяснить такие переходы в человеке со здравым рассудком – но против очевидного не попрешь.
– Вы говорите, – ботаник поднял указательный палец и с торжествующим видом загнул его, – что предпочитаете естественную смерть искусственной жизни. Но скажите, пожалуйста, что такое определяете вы словом «искусственная»?
Такое – и после славного завтрака. Я отбросил окурок папиросы за зеленую сетчатую оградку беседки, уселся поудобнее в кресло, вытянул ноги и принялся размышлять о домах и полях, которые виднелись передо мной в долине. Наблюдаемая пастораль неким образом резонировала с речью нашего говорливого собеседника и с направлением моих собственных мыслей. Дорога с трамваем и тенистыми аллеями по обеим сторонам делала крутой поворот, спускаясь и переходя на ту сторону долины. Ниже она еще раз пересекала долину по мосту очень красивой постройки и скрывалась в идущем к Бристенстоку туннеле, прорезанном в горе. Наша гостиница выделялась на высоте над дорогой, около которой группами гнездились дома, расположенные также по боковому пути, спускавшемуся почти вертикально вниз, к долине Ройсса. Несколько утопистов занимались берегом реки: засаживали изобилующую цветами горную траву на старательно выровненных и орошаемых полянах. Работали они с помощью легких автоматов с быстро бегающими ножками. Много детей и женщин виднелось около ближайших домов. Я понял, что центральное здание на большой дороге должно быть школой, откуда шли дети, и обратил внимание на здоровый вид и чистоту этих юных граждан Утопии, проходивших внизу под нами.
Главной чертой всей этой сцены было впечатление здравого порядка, плавно решаемых задач, прогрессирующей идеи, стойко направляемой к цели. И это впечатление особенно меня поразило своей несовместимостью с эффектом, производимым нашим диким собеседником. Представьте, с одной стороны, положение вещей, управляемое могучей организованной волей и претворяемое руками многих скооперированных граждан, общими силами утверждающих и поддерживающих прогресс, а с другой – нашего паганиста с его раздутым самомнением и почти жеманной нарочитостью, легкомысленного и язвительного, очевидно неспособного к какой бы то ни было кооперации.
Не наткнулся ли я на совершенно безнадежную несовместимость? Было ли это reductio ad absurdum[21]21
Сведение к абсурду (лат.)
[Закрыть] моего видения, должно ли оно, пока я сидел, меркнуть, растворяться и исчезать у меня на глазах?
Отрицать существование нашего белокурого собеседника невозможно. Если эта Утопия действительно должна воспроизводить наш мир зеркально, от территорий до индивидуумов, то людей такого сомнительного сорта здесь, вестимо, немало.
Увы, не все одарены способностью и желанием использовать жизнь во всей ее целости. Служение истине – это привилегия избранных, а красноречивые глупцы, загромождающие все выходы мышления, не останавливающиеся ни пред какой бы то ни было несообразностью, вечно возражающие, вечно все путающие, перед всеми мелькающие, найдут себе еще более обширную сферу действий при свободе в Утопии.
Они продолжали все спорить, ботаник и наш белокурый собеседник, пока я мысленно разрешал эту задачу. И их спор представлялся мне поединком между воробьем и черепахой – оба держались упорно своего пути, не обращая внимания на выпады противника. Дискуссия со стороны казалась очень оживленной, как бы не дошло до рукоприкладства!
– Вы не понимаете моей точки зрения, – постоянно повторял белокурый, теребя свои длинные волосы, и без того всклокоченные во время жаркого спора, – и нарочно уходите от моей доказательной базы.
– А вы, – вторил ему ботаник, – попросту отказываетесь видеть дальше своих потешных заблуждений о соразмерности сил в природе!
– М-да, – протянул я, закурил другую папиросу и вновь углубился в свои мысли.
Доказательная база, ну только подумайте. Так рассуждают все интеллигентные глупцы во всем мире: изобретают доказательства и блестящие силлогизмы, поражая своим веселым остроумием, выставляя себя необоримыми. У них своя база… Мы «занимаем свои позиции», глупенькие спорщики, мы не видим друг в друге правды, не хотим терпеливо констатировать и переформулировать, честно приспосабливаться и планировать, так и остаемся – каждый при своей нелепице. В каждом из нас есть что-то от Гладстона[22]22
По-видимому, подразумевается Уильям Юарт Гладстон. Гладстон (1809–1898) – видный политический деятель Англии во второй половине XIX века, вождь либералов. В молодости был тори и протекционистом, но потом начал «леветь» и уже в 1847 г. сделался умеренным тори, примыкая к так называемым «пилитам» (сторонникам левого тори Роберта Пиля).
[Закрыть], и мы до точки невозврата склонны отрицать, что переобулись в воздухе.
Не беда, когда приходится иметь дело с такими субъектами, как наш белокурый паганист – на таких людей не стоило бы и внимание обращать. Значительно хуже, если из того же теста оказываются сделанными люди, именуемые лидерами мнений, люди, управляющие массами, сильные и высоко забравшиеся.
Когда видишь, какими несправедливыми они могут быть, как упорно они не поддаются убеждениям, какими узкомыслящими они оказываются именно в тех случаях, где необходим широкий взгляд на вещи, как мало у них доброты – тогда зарождаются и растут сомнения, как туман, заволакивающий эту долину в Утопии, скрывающий ее от взгляда, превращающий ее обитателей в призраков, а ее порядок и счастье – в большой вопросительный знак…
Если когда-либо вообще народится какая-нибудь Утопия, то у всех ее обитателей должна быть общая, ясно осознанная цель и упорная, стойкая воля – чтобы свести к минимуму ущерб от всех несгибаемых эгоистов. Необходимо что-нибудь настолько широкое и глубокое, чтобы потопить весь мировой эгоизм. Утопию нельзя создать за один день, единым порывом. Моя Утопия не могла родиться случайно из анархии. Ее должны были строить силы, связанные одной целью. Говорить же о разумном управлении, о хорошо откалиброванной экономической системе, о достойном социальном устройстве, о справедливых законах, не говоря о том, каким образом всего этого достигли люди и как это поддерживается в борьбе с изменчивостью мысли, незрелыми фантазиями, страстями и самомнением – значило бы строить дворец без окон, без дверей. Я об этом не подумал, приступая к своей задаче.
Где-то в этом мире должны быть достойные люди, полные противоположности нашему собеседнику – самоотверженные, смелые, благородные и настойчивые в достижении цели. Должна существовать и литература, выражающая их идеи, чьим материальным воплощением и является Утопия-модерн. Должна существовать и некая организация, которая сплачивает тех людей. Кто же они? Обособлены ли они в особую касту, принадлежат ли к особой расе или организации вроде церкви? Но тут вспомнились слова нашего собеседника, заявившего, что он не принадлежит к «самозваным патрициям».
Сначала меня это выражение поразило своей странностью, но затем я стал соображать, что в нем-то именно и заключается выход из затруднения.
Желчность, с которой эти слова были произнесены, давала основание предположить, что они относились к лицам, перпендикулярным блондину-паганисту. Очевидно, не схожие с ним и должны составлять тот класс, который здесь более всего нужен.
§ 4Наблюдения мои были прерваны самым неожиданным манером: паганист подошел ко мне и похлопал по плечу. Оглянувшись, я увидел, что ботаника рядом не было. Вероятно, он отправился в гостиницу.
Несколько минут белокурый господин молчал, разглядывая меня.
– Эй, – выдал он наконец. – Вы меня что, не слушали?
– Нет, – откровенно признался я.
Он уставился на меня в изумлении. Вспомнить, с чем он ко мне обращался, потребовало от него некоторых усилий – после такого-то откровения.
– Ваш друг сейчас рассказал мне, несмотря на то что я ежеминутно прерывал его рассказ, самую невероятную историю, – начал он.
– Он что, и с вами говорил про ту женщину? – У меня невольно вырвался вздох.
– О мужчине и женщине, которые не приемлют друг друга, но не могут разойтись.
– Вот оно что. Ясно…
– Но ведь это же глупо.
– Конечно.
– Почему они не могут разойтись? Что связывает их? Это нелепо, это смешно. Я…
– Вы правы.
– Он непременно хотел поделиться этим со мной.
– Об этом он талдычит всегда и всем.
Тут белокурый человек перебил меня.
– Что он?.. – он несколько поколебался. – Он не сумасшедший?
– Такими сумасшедшими полон весь мир, – заметил я после некоторой паузы.
Удивление, проступившее на лице блондина, усилилось стократ.
– Голова моя садовая! – воскликнул он, проводя пятерней по роскошной шевелюре. – И что, значит, правда, что вы появились здесь внезапно, на склоне горы?.. Я думал, вы шутите…
Я повернулся к нему во внезапном приступе серьезности. По крайней мере, я хотел, чтобы мои манеры были серьезными, но ему они вполне могли показаться дикими.
– Вы большой оригинал, не такой, как все, – сказал я. – Не тревожьтесь понапрасну и постарайтесь понять. Мы и не думали шутить.
– Но… как же?
– Ну да, мы явились из мира, стоящего ниже вашего. Наш мир похож на ваш, разве что похуже будет.
– Да быть такого не может.
– Увы, практика утверждает обратное. Наш мир, например, лишен всякого понятия об единстве.
– Более разрозненного мира, чем этот, я не могу себе представить.
– Мир без всякого порядка, благоустройства…
– Что может быть хуже того, что есть здесь? Да ничего.
– Вы так думаете? Нет предела несовершенству. У нас, знаете ли… хотите узнать?
Он кивнул, но без особого энтузиазма – и без былого расположения.
– В нашем мире люди умирают с голоду; они мрут тысячами от болезней и нужды, мрут бесполезно и мучительно. Мужчины и женщины прикованы друг к другу, и их совместная жизнь превращается в ад. Дети рождаются на свет в муках и растут среди жестоких и глупых воспитателей. Резня, называемая у нас на Земле войной – отдельная песня. Право, мне иногда кажется, что всеми нами управляет какое-то беспредельное дикое безумие. Вам, жителю этого благоустроенного мира, такое не понять.
– Но… – Очевидно, мой собеседник собирался произнести длинную речь о недостатках Утопии, но я перебил его.
– Когда при мне вы браните этот чудный, полный надежд мир, когда я вижу, что вы задерживаете его развитие и нарушаете его законы, слышу, как вы насмехаетесь над наукой и порядком, над людьми, работающими над распространением науки – того, в чем заключается спасение, то спасение, о котором столетиями уже слезно молит наша бедная Земля…
– Вы, думаю, хотите одурачить меня, говоря, что явились из другого мира, где царят другие, худшие порядки, – заявил он.
– Уверяю вас…
– И вы собираетесь рассказывать мне о них, вместо того чтобы выслушать меня?
– Именно.
– Глупости! – воскликнул он. – Вам не удастся этого сделать. Могу вас заверить, безумие в этом мире дошло до крайних пределов. Вы вместе со своим приятелем, который мне только что рассказывал о своей любви к даме, неизвестно зачем связанной какими-то тайными узами с господином, которого она не терпит, – просто-напросто выдумщики. Разве возможно, чтобы были на свете люди, которые могли бы устраивать такие глупости? Это, уж извините, слишком смешно. И с чего это он начал рассказывать мне все эти нелепости? Мы говорили, то есть я говорил, вначале о бесполезности закона о браке, о свободной и естественной жизни, и вдруг его… этого вашего странного приятеля точно прорвало… – Он остановился, чтобы перевести дух. – Нет, нет, никогда не поверю… Это невозможно. Это какая-то гадкая выдумка, разве жизнь может быть похожа на детскую страшилку?.. – Блондин развел руками, окинул меня недоверчивым взглядом и, заметив выходящего из гостиницы ботаника, быстро отошел в сторону, видимо, избегая его.
Я слышал, как он повторил несколько раз подряд:
– Нет, это невозможно… Это невозможно…
По-видимому, он был очень недоволен и рассержен нами. Я видел, как он, выходя из сада, встретился с хозяином, отошел с ним чуть подальше и начал разговаривать, все время подозрительно косясь на нас. Хозяин тоже все время косился в нашу сторону и недовольно покачивал головой. Наконец белокурый незнакомец распростился с ним и вскоре исчез вдали, не махнув нам даже издали в знак прощания своей палкой.
Больше мы с ним, к счастью, не виделись.
Подождав несколько минут и убедившись, что он не возвращается, я стал выяснять у ботаника наше положение.
– Думаю, что нам будет трудно объяснять, кто мы такие, – сказал я в заключение. – Мы находимся здесь потому, что перенеслись в этот мир силой воображения, а это как раз одна из тех метафизических операций, которую очень нелегко признать вероятной. Многие совсем не поверят в возможность такого перехода. Я заключаю, что наши манеры и платье в сравнении с манерами и платьем здешних жителей кажутся весьма непривлекательными. И еще у нас нет ничего, чем мы бы могли объяснить свое присутствие здесь – даже летательного аппарата. Мы не можем также сослаться на странствующую звезду и вообще ни на что, на что принято ссылаться в подобных случаях. У нас нет с собой денег, так как та небольшая сумма золотых монет, которая у нас с вами имеется в настоящую минуту, по нравственным и гражданским законам Утопии должна принадлежать кому-нибудь из местных уроженцев. Я уверен, что нам предстоят осложнения с местными властями из-за этого проклятого номера в гостинице.
– Но почему же вы так думаете? – попробовал возразить мне ботаник.
– Рано или поздно – полагаю, в самом скором времени, – жители Утопии поступят с нами точно так же, как поступают со своими бродягами, – поделился опасением я.
– Если мы до этих пор не найдем себе никакой работы?
– Именно, если не будем совсем ничем заняты.
– Что ж, тогда – надо искать работу, – объявил ботаник.
– Да, работу, – подтвердил я.
Ботаник подпер голову обеими руками и принялся разглядывать даль с возрастающим удивлением.
– Что за удивительный мир, – заметил он. – Странный и новый. Я только теперь начинаю отдавать себе отчет в этой поразительной перемене. Горы те же, да и старик Бристенсток – на месте, но дома и эта дорога, и одежда, и, посмотрите, там, на лугу, какая удивительная машина убирает траву. Вот только… – Он смолк, подыскивая правильное выражение. – …Только кто знает, что мы увидим за поворотом? Кто знает, что может случиться с нами вообще? Мы даже не уяснили пока, кто в этом мире – власть имущие… даже этого – и то не знаем.
– Да, мой дорогой друг, – констатировал я, – мы в полнейшем неведении.
Глава пятая
Провалы в Утопии
§ 1Старые утопии – за исключением тех, что придерживались «схем размножения» Платона и Кампанеллы, – игнорировали репродуктивную конкуренцию между индивидами, которая и составляет суть жизни, освещая ее лишь от случая к случаю. Бесконечное разнообразие людей, их бескрайняя градация качеств, над которыми играет рука отбора и которым мы обязаны неуправляемой сложностью реальной жизни, молчаливо отодвигаются в сторону. Реальный мир – это огромное полотно хаоса, сотканное из случайностей и неисчислимых сил, в котором люди либо тянут, либо обрывают свою нить. Утопия-модерн, в отличие от предшественниц, не смеет претендовать на изменение этого условия. Можно упорядочить и очеловечить сам конфликтный процесс, но людям все равно остается только выживать или гибнуть.
Большей частью все утопии являются воплощением идеального счастья. Авторы утопий полагают, по-видимому, что счастливая страна не должна иметь истории, что все граждане ее, которых показывает нам автор, красивы и честны, что все они без исключения представляют собой совершенство в умственном и нравственном смысле. Но преподнося нам такие Утопии, авторы забывают, что простая логика заставит нас задать следующий вопрос: что же делать в Утопии с калеками от рождения, с идиотами и сумасшедшими, с пьяницами и порочными людьми, с жестокими безумцами, которые не могут быть полезны для общества? Что там делают с людьми, которые лишены всякой энергии, которые стоят так же низко, как стоят на земле люди праздные, шатающиеся без работы и куска хлеба или просящие подаяние, дрожа от холода, в рваном платье с чужого плеча?
Такие люди в Утопии должны представлять из себя вымирающее поколение – от этой истины никуда не деться. Им на смену должны прийти люди исключительного качества. Лучшие мужчины (насколько таковых вообще можно выделить) должны иметь самую полную свободу государственной службы и равно полную возможность быть отцом. И каждый должен быть открыт для утверждения себя достойным господства.
Роль Природы в этом процессе состоит в том, чтобы убивать более слабых и глупых, сокрушать их, морить голодом, подавлять их, используя в качестве своего оружия более сильных и хитрых. Но человек есть неестественное животное, бунтующее дитя природы, и он все более и более восстает против суровой и капризной руки, воспитавшей его. Он с растущим негодованием смотрит на легионы страждущих бесплодных жизней, которые его род попирает в своем восхождении; в Утопии-модерн он вознамерится изменить древний закон. Неудачники больше не должны страдать и гибнуть, чтобы не умножилось их потомство, но не должно и размножаться племя неудачников, чтобы не страдать и не гибнуть, подталкивая к той участи и всю человеческую расу.
Здесь уже нет нужды пускаться в споры о том, что ресурсов мира и энергии человечества, будь они организованы разумно, вполне достаточно для удовлетворения всех материальных потребностей каждого живого человеческого существа. И если можно сделать так, чтобы каждый человек жил в состоянии разумного физического и умственного комфорта, без воспроизводства низших типов, то нет никаких причин, по которым это не должно быть обеспечено. Но в жизни должно остаться какое-то соревнование, чтобы определить, кого вывести за скобки, а кого утвердить и приумножить. Что бы мы ни делали, человек останется соревнующимся существом, и, пускай нравственная и интеллектуальная подготовка может изменять и расширять его представление об успехе и подкреплять его утонченностью и гуманизмом, никакая утопия никогда не избавит его полностью от эмоциональной драмы борьбы, от ликования и поражений, от гордыни, унижения и стыда. Успехи и неудачи – такие же неизбывные константы, как пространство и время.
Но мы можем многое сделать предпринять более терпимой. На Земле, при всей расточительности милосердия, борьба многих людей на дне общества сводится к стремлению, порой принимающему безобразные формы, наесться, отвоевать жилой угол и облачиться потеплее. Смерти от холода и голода, как хочется верить, ныне более редки, чем прежде, но все равно многим людям достаются аварийные жилища, плохая и скудная еда, обноски вместо нормальных нарядов.
В Утопии-модерн такому печальному положению вещей будет, несомненно, положен конец. Она будет настаивать на том, чтобы каждый гражданин имел надлежащее жилище, хорошее питание и отменное здоровье, был достаточно чист и хорошо одет; на этом главном требовании и будут основаны утопические законы о труде. Выражаясь формулировкой, что знакома всякому, интересующемуся вопросами социальных реформаций, Утопия-модерн будет поддерживать уровень жизни. Любой дом, не являющийся общественным памятником, который не соответствует высоким стандартам здоровья и удобства, утопическое государство немедленно снесет, свалит в кучу материал и возьмет с владельца плату за работу; любой дом, чрезмерно заселенный или антисанитарный, будет каким-либо действенным образом – прямо или косвенно, – экспроприирован, расселен и очищен.
И любой гражданин, бедно одетый, оборванный и грязный, или откровенно нездоровый, или бездомный, или каким-либо иным образом заброшенный и покинутый, будет браться под опеку в утопическом государстве. Ему подберут работу, если он способен к труду, или дадут пособие до тех пор, пока он не сможет обеспечивать себя, приютят и выходят, если он болен.
Государство будет стоять в тылу экономической борьбы как резервный работодатель. Эта превосходнейшая идея действительно лежит в основе британского учреждения работных домов, но она перемешана с призрением старых и немощных, налажена далеко не всеместно, да и основана на предположении, что все население статично и локализовано, тогда как оно с каждым годом становится более мобильным и рассредоточенным. Я уж не говорю, что такими «идейными» работными домами часто управляют с большой неохотой, спустя рукава, да и на растущие стандарты комфорта и самоуважения в прогрессивной цивилизации внимания не обращают. «Невольная благотворительность» властей, нередко выливающаяся в конкуренцию за дешевую рабочую силу что в сельской местности, что в Лондоне – вот с чем мы имеем дело.
Но если бы любой гражданин, нуждающийся в деньгах, имел возможность прибегнуть к общественным работам как к праву и трудиться неделю или месяц без ухудшения положения на определенных условиях, то, по-видимому, никто, кроме как жертва какого-то совершенно исключительного и временного несчастного случая, не шел бы работать за плату, которую и «мизерной» стыдно назвать.
Общественные работы, конечно, потребуют физического напряжения, но они не должны быть по сути своей эксплуатационными и подрывающими здоровье трудящегося. Всякому, опять же, должен быть предоставлен выбор подходящей отрасли, чтобы реализовать себя мог как условный работник интеллектуальной сферы, так и «трудовик».
Государственный институт общественных работ успешно разрешает многие вопросы и задачи экономики. Это не благотворительная организация, а общественное учреждение. На случай экономических кризисов она может поставлять товары, не утрачивающие ценности от простаивания на складах – кирпичи, железо, гвозди, шерсть, полотно, бумагу и стекло. Это – вещи первой цивилизованной необходимости, которые, не обедняя казну, дадут верный доход бедствующим обывателям.
Правительство может также прокладывать новые дороги и перестраивать общественные здания до тех пор, пока частные предприниматели не окажутся снова в состоянии взять на себя инициативу в этом отношении. Государство обязано заботиться о своих гражданах – и все без исключения имеют право на эту заботу.
Все жители Утопии являются акционерами в общественных предприятиях и поэтому не нуждаются в благотворителях. Но вместе с тем в Утопии установлено, что гражданин не имеет права иметь детей, пока труд его не будет представлять известную ценность и пока он не уплатит всех своих долгов. Пока мужчина или женщина бездетны – до тех пор государство не заявляет никаких претензий; точно так же и первые их сбережения не облагаются налогом. Государство определяет пенсию всем лицам престарелого возраста. Для одиноких оно учреждает особые дома-пансионы, где старики без забот могут спокойно жить на свои пенсии.
Вследствие такого благоустройства процент слабых людей с каждым поколением уменьшается. Путем достижения минимума страдания и беспорядка достигается максимум устранения непригодного и слабого элемента.
