Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 54 страниц)

Глава шестая
«Женская доля» в Утопии

§ 1

Пусть я сам и дошел до того, что проблема Утопии очень просто разрешилась в проблему управления и руководства, я обнаружил, что ботаник за мной не поспевает. Откровенно говоря, он не может думать так уверенно, как я. Я чувствую, чтобы думать, он думает, чтобы чувствовать. Я и мне подобные способны гораздо шире все понимать, ибо мы становимся одинаково легко как на отвлеченную точку зрения, так и на личную. Вот почему я в состоянии понять своего спутника, а он сам – совершенно не в силах понять меня. Он, например, желает чувствовать закат солнца и вполне убежден, что сильнее ощущал бы его, если бы не знал, что расстояние Солнца от Земли равняется девяноста двум миллионам миль. Ему ужасно хочется чувствовать себя свободным и сильным, и это чувство он предпочитает действительной свободе и силе. Он не мечтает о том, чтобы совершить что-нибудь великое, но он прельщается блеском тех великолепных деяний, с коими его случайно сталкивает судьба. Он не постигает, что на горные высоты, куда возносится мысль философа, взбираются по составленному плану, и что, тратя на это свои силы, можно в это же время переживать самые разнообразные чувства. Он не может постичь также, что самая мысль – это тоже чувство, но в более утонченном виде.

Обыкновенно он останавливается на источнике, по его понятиям, наиболее обладающем чувствами, – на женщине вообще, и в частности на той женщине, благодаря которой он много перечувствовал. Он старается склонить меня к тому же.

Положение для меня очень неблагоприятное.

Возвращение наше в ту местность Утопии, которая схожа с Люцерном на Земле, живо пробуждает в нем те меланхолические чувства, которые томили его в то время, когда мы перенеслись в Утопию. Однажды – когда мы все еще дожидались решения своей судьбы, – он вдруг заговорил на прежнюю тему. Было еще не поздно, и мы, закончив наш скромный обед, решили пройтись по берегу озера.

– Здесь была набережная, вдоль которой стояли огромные отели, – начал он. – Они отражались в воде. Как странно, право, когда подумаешь, что еще недавно они были здесь и я их видел, а теперь от них ничего не осталось… Куда-то они пропали?

– Исчезли силой простой гипотезы.

– Что?

– Они остались на своем месте. Это мы перенеслись в Утопию.

– Ах да, конечно. Я и забыл. Но все-таки, помните, вдоль набережной тянулась аллея со скамеечками, и она часто сидела на одной из них, устремив взор на озеро… Я встретился с ней на этой аллее после десятилетней разлуки. – Говоря это, он продолжал оглядываться с видом крайнего изумления, словно не веря глазам своим.

– А теперь мы здесь, – продолжал он. – Та встреча с нею и разговор представляются мне как во сне.

Он умолк и задумался. Я тоже молчал.

Секунду спустя он опять принялся за свое.

– Я сейчас же узнал ее. Она сидела в профиль ко мне… Но я не сразу заговорил с ней. Я прошел несколько раз мимо ее скамьи, стараясь успокоиться… Затем я обошел кругом и сел около нее. Она обернулась и взглянула… и передо мной сразу воскресло все, решительно все… Одну минуту я думал, что расплачусь…

Это желание расклеиться, казалось, доставило ему такое большое удовольствие, что и в прошедшем времени все еще продолжало утешать его.

– Мы заговорили сначала как обыкновенные знакомые… про погоду, чудный вид и так далее…

Он опять задумался.

– В Утопии все было бы по-иному, – продолжил я.

– Думаю, вы правы.

И он продолжал, прежде чем я сумел прервать его:

– После этого я почувствовал… Это было нечто вроде откровения… Наступила та самая минута. Мне кажется, она тоже поняла это. Вы, конечно, может быть, станете смеяться… Вы ведь не признаете сердечных откровений.

Но он ошибался. Я не смеялся, но в душе проклинал ботаника за его откровения, а себя – за то, что покорно слушаю. Всегда такие люди одержимы претензией испытывать какие-то особо высокие чувства и мысли!

– Она взглянула на меня и быстро сказала: «Я несчастлива», – продолжал ботаник. – «Я знал это с первого взгляда на вас», – ответил я ей. И тогда она откровенно рассказала мне все. И только после я почувствовал, что это значило, почему она вот так, с первого раза, заговорила со мной о себе…

Терпение мое лопнуло, и я не выдержал.

– Да поймите же, – воскликнул я, – мы в Утопии! На Земле она, может быть, и связана какими-то узами. Допускаю, что она и вы – несчастны. Но не здесь! Не в Утопии! Здесь все иное. Законы, которые существуют для таких дел, должны быть гуманны и справедливы. Все, что вы говорили там, все, что вы делали на Земле, здесь не имеет никакого значения… говорю же вам – никакого!

С минуту он молча смотрел на меня, затем бросил равнодушный взгляд на окружающий нас чудесный новый мир.

– Да, – сказал он таким тоном, каким взрослые отвечают надоедающим им детям. – Думаю, уж здесь-то все очень славно устроено.

И он опять погрузился в молчание. В этом переходе от откровенных излияний к тишине, преисполненной достоинства, было нечто весьма внушительное. Я даже поверил ненадолго в то, что на самом деле недостоин слушать и воспринимать неуловимую прелесть того, что она сказала ему, и того, что он сказал ей.

Меня оскорбляют. Я также поражен, обнаружив, что меня пренебрегают. Я задыхаюсь от возмущения. Мы идем бок о бок, но теперь глубоко отчуждены.

Я смотрю на фасад утопических общественных учреждений Люцерна – я хотел привлечь его внимание к некоторым архитектурным особенностям этих зданий – другим взглядом, и весь благородный дух вымывается из моих глаз. Как жаль, что я притащил с собой сюда этого сентиментального осла! Но так как я – фаталист, то успокоюсь тем, что, вероятно, не в моей власти было оставить его на Земле. Тем не менее, удивительно – на что он сгодится здесь? Авторам прежних утопий никогда не приходилось обременять себя подобными спутниками.

§ 2

Я заверял ботаника, что «здесь все иное», но не уточнил, какие именно отличия можно выделить. Кажется, пора столкнуться с загадочными проблемами брака и материнства…

Утопия-модерн должна быть не только здоровым и счастливым Мировым Государством, но и развиваться от хорошего к лучшему. Но Мальтус доказал[28]28
  См. его «Опыт о законе народонаселения». – Прим. автора.


[Закрыть], что государство, население которого возрастает, подчиняясь ничем не сдерживаемому инстинкту, может прогрессировать и от дурного к худшему. С точки зрения человеческого комфорта и счастья рост населения, вовсе не имеющий на пути препятствий, – величайшее зло.

Природа стремится достигнуть в лице всех животных видов численного максимума, чтобы затем, раздавив и уничтожив слабых, усовершенствовать род. Так же всегда поступало и человечество, кроме тех случаев, когда условия жизни временно облегчались благодаря расширению запаса жизненных средств, достигнутому путем изобретений или открытий.

Число умирающих от голода и физических страданий, вызванных лишениями, всегда соответствует количеству рождений, превышающих норму населения, какую страна способна прокормить. Ведь, в самом деле, ни природа не может увеличить своих естественных средств, ни человек не достиг такой степени прогресса, чтобы явилась возможность избежать массовых голодных смертей. Простое неразборчивое ограничение рождаемости – цель, практически достигаемая в догматичной китайской цивилизации умерщвлением младенцев женского пола, – включает в себя не только прекращение страданий, но и стагнацию, а второстепенное благо в виде относительного комфорта и социальной стабильности завоевывается очень большой жертвой. Прогресс существенно зависит от конкурентного отбора, и от этого нам не уйти. Но совершенно возможно, что область бесплодной борьбы, страдания, неурядицы и смерти будет настолько сокращена, что почти уйдет, причем физическая и умственная эволюция не только не приостановится, но, напротив, ускорится. Достигнуть этого можно, упреждая рождение индивидуумов, которые при неограниченном действии сил природы появляются только для того, чтобы страдать и нести страдания другим.

Метод природы, чьи зубы и когти обагрены кровью, заключается в том, чтобы мучить и убивать слабейших и наименее пригодных членов каждого вида и положения и таким образом улучшать породу. Идеалом научной цивилизации является способ, нивелирующий рождение слабых. Другого средства избежать наказания и гнева природы нет. Борьба за существование, наблюдаемая в среде животных и некультурных людей, непременно влечет за собой страдание низших индивидуумов. Эти страдания и смерть имеют целью не дать этим индивидуумам возможности явиться производителями новых поколений. В утопическом государстве можно сделать жизнь сносной для каждого живого существа, но при условии, что слабейшие будут лишены права иметь детей – это последнее условие должно непременно строго соблюдаться. Вместо того чтобы соперничать между собой в более или менее ловком спасении от смерти и страданий, мы можем соперничать на поприще права давать жизнь, а побежденным будет выдаваться какое угодно вознаграждение. Утопическое государство пытается всеми силами ограничивать зло, порождаемое наследственностью, заботясь о воспитании и вскармливании детей – и делается посредником между отцами и детьми в интересах будущих поколений. Оно все больше и больше берет на себя ответственность за общее благополучие детей, и по мере этого его право решать, каких именно детей оно будет спасать, становится все более и более оправданным.

До какого предела дойдут эти условия в Утопии-модерн?

Оставим в стороне все те глупости, обсуждаемые в определенных кругах, где людей предлагается заводить как коней[29]29
  См. «Человечество в процессе создания», гл. II. – Прим. автора.


[Закрыть]. Мысль Платона о разведении детей государством в свое время была чрезвычайно остра, но не стоит забывать, во-первых, чисто метафизический метод мыслителя, а во-вторых – состояние биологии как науки в то время. Для всех, кто родился после Дарвина, платоновская идея однозначно одиозна и нелепа.

При этом целая школа социологов указывает на нее как на одно из самых блестящих открытий последнего времени. Очевидно, эти «социологи» не вполне осознают: за последние пятьдесят лет понятия «вида» и «индивидуума» значительно изменились. Индивидуумы им до сих пор видятся неудачными копиями платоновских идеальных видов, чье совершенствование весьма проблематично. Индивидуализм для них не более как не стоящее особенного внимания различие между отдельными людьми, исток самомнения, и весь наплыв биологических идей прошел мимо них незамеченным.

Но для современного мыслителя индивидуальность – весьма значимый фактор жизни, а порука заинтересованному лишь поддержанием общего необходимого уровня государству выбора индивидуумов для спаривания и улучшения расы – нелепость: с тем же успехом можно установить подъемный кран на равнине, чтобы поднять повыше пики холмов. В инициативе индивидуума, стоящего выше среднего, заключается реальность будущего, коей государство, представляющее средний уровень, может служить, но которую не может контролировать. И естественный центр эмоциональной жизни, основная воля, высшее и значительное выражение индивидуальности должны лежать в выборе партнера для продолжения рода.

Однако принудительное спаривание – одно, а установление общих ограничивающих условий – другое. Последнее может входить в круг задач государства, и оно имеет право требовать, чтобы лица, поручающие обществу своих детей, являющихся для этой общины тяжкой ношей, представляли собою известную минимальную действующую силу, то есть занимали бы обеспеченное положение, чтобы были не моложе определенного возраста, чтобы отличались минимальным установленным физическим развитием и не страдали бы недугами, которые передаются потомству. За ними не должно числиться тяжких преступлений. Конечно, избавившийся от своих преступных качеств индивидуум снова вступает в свои права. Если кто-то, сочетаясь браком вопреки этим правилам, производит на свет существо, негодное для жизни по своим врожденным качествам, государство тогда берет на себя защиту этой жертвы человеческих страстей, а виновные в нарушении охраняющих общественное благополучие правил становятся его, государства, неоплатными должниками. Чтобы взыскать этот долг, оно может даже прибегнуть к лишению свободы. Если же нарушившие уже раз государственные постановления вторично оступаются, или ребенок их оказывается идиотом, то государство считает себя вправе принять против провинившихся весьма энергичные меры, гарантирующие спокойствие на будущее время.

Да, здесь есть чему возмутиться. Но прежде чем громко возмущаться, попробуйте сами разрешить эту задачу и ознакомьтесь ближе с жизнью ночлежных домов. По всей вероятности, мне возразят: разрешив лицам, явно неудовлетворяющим условиям, иметь не более одного или двух детей, вы не достигнете желанной цели. Но это не так. Условное дозволение, это известно каждому государственному деятелю, может оказать воздействие на социальные условия, не нося в то же время характера абсолютного запрещения, что, как тоже известно, всегда производит неприятное впечатление. Проводя жизнь в хороших и удобных условиях, имея ясное представление о том, что уготовано в будущем, люди научатся сами быть предусмотрительными и сдерживать свои страсти, лишь бы избежать нужды и неудобства.

Возрастающая любовь к комфорту, самоуважение и развитие английской нации, между прочим, сказываются на сокращении числа внебрачных рождений: с 1846 по 1850 год их было 2,2 на 1000; с 1890 по 1900 – 1,2 на 1000. Этот наиболее желательный результат, безусловно, является следствием не какого-то значительного возвышения национального морального тона, а просто повышения уровня комфорта и более живого чувства последствий и ответственности. Если такая заметная перемена возможна в ответ на такой прогресс, которого добилась Англия за последние пятьдесят лет, если сдержанность может быть настолько действенной – кажется разумным предположить, что в более широких знаниях и в более чистой, более откровенной атмосфере Утопии-модерн рождение ребенка тяжелобольными или умственно неразвитыми родителями, притом еще – против желания государства, явится крайним исключением.

И с повальной детской смертностью Утопия тоже не столкнется. Поверьте, на этот свет дети появляются вовсе не для того, чтобы в самом начале пути их жизнь прервалась. На Земле вследствие несовершенства нашей медицины и методов воспитания, а также несовершенств нашей организации, бедности и беспечности, вследствие того, что мы даем жизнь таким детям, которым не следовало бы родиться, один из пяти детей умирает, не достигнув и пятилетнего возраста. Может статься, и тебе, читатель, приходилось присутствовать при этой наиболее ужасной из всех человеческих трагедий, и ты знаешь, сколь глубок колодец сопутствующих страданий. Нет никаких причин, по которым девяносто девять из каждых ста рожденных детей не способны дожить до зрелого возраста. Соответственно, в любой современной утопии нужно настаивать на том, чтобы у них была такая возможность.

§ 3

Все утопии-предшественницы под влиянием модных стремлений грешили чрезмерным вмешательством государства в брачные дела своих граждан и непосредственно в рождение детей. В Утопии-модерн этого произвола, по факту, будет значительно меньше, чем в какой бы то ни было стране на Земле. Здесь, как и в отношении предпринимательства, закон играет регулирующую роль сугубо для обеспечения максимальной свободы и инициативы.

Вплоть до начала этого параграфа наши утопические спекуляции, разделяя грех многих парламентских актов, игнорировали различие между полами, но теперь мы должны подойти к современному идеалу общественного строительства с половой точки зрения, ибо в идеальном обществе с развитым индивидуализмом женщины должны быть так же свободны, как и мужчины. И, конечно, этот идеал должен быть осуществлен в Утопии-модерн, если вообще он когда-либо может быть осуществлен – и не только в интересах женщин, но и в интересах мужчин.

Однако женщины могут быть свободными в теории и несвободными на практике, и это может продолжаться до тех пор, пока они будут страдать от своей экономической слабости сравнительно с мужчинами, от неспособности к исполнению такого же количества труда в известный промежуток времени, какое могут исполнить мужчины. В такой сравнительной слабости женщин не может быть сомнения, а пока она продолжается – до тех пор равноправие перед законом и на практике будет лишь видимым, а не действительным. Кроме того, никуда не девается постоянная возможность осложнений, когда женщина находится в экономической зависимости от мужчины. Своим отличием от мужчин она, по косному мировоззрению, может пользоваться для извлечения выгод лишь в одном направлении: соблазняя на брак, продавая себя ради почти неизбежной брачной сделки и следуя за мужем и в горе, и в радости.

Но в Утопии-модерн равноправие между полами может быть достигнуто иным и притом единственно возможным путем. Признаем, что материнство есть служение государству и дает право на соответственное обеспечение. Раз государство пользуется правом санкционирования деторождения, то женщина, делающаяся матерью, приобретает такое же право на добавочное содержание сверх заработной платы на поддержку, свободу, уважение и обеспечение своего достоинства, какое есть у полицейского, адвоката, короля, епископа государственной церкви, преподавателя государственной школы и всякого иного государственного служащего, чей труд оплачивается из казны. Возможно, государство будет обеспечивать женщинам, которые на законных условиях становятся матерями, особое содержание от мужей, дабы застраховать их от утраты работоспособности и от забот. Возможна и выплата государственных премий за каждого рожденного ребенка, и пособий, достаточных для того, чтобы обеспечить матери и ее ребенку полную независимость во все время, пока ребенок становится здоровым и умным.

Возможно также, что государство будет увеличивать это пособие в тех случаях, когда ребенок значительно возвышается над общим уровнем установленного для детей физического и умственного развития. Так материнство превратилось бы в такую же профессию, как и все остальные, сопряженную с известными выгодами.

Одновременно государство может запретить постороннюю работу матерям, имеющим детей, которые нуждаются в особенных заботах и в особенном уходе, в тех случаях, когда матери не могут заменить себя помощницами для ухода за детьми. Чем же при таких условиях отличалась бы жизнь в Утопии от актуальных условий земной жизни?

Во-первых, такое вмешательство государства в семейную жизнь уничтожило бы, по меньшей мере, две или три главные причины житейских невзгод и несчастий современного цивилизованного общества. Оно облегчило бы жизнь для большинства вдов, которые на земле тем беднее и обременены тем большими заботами, чем больше исполняли они главнейшую обязанность женщины. Это вмешательство устранило бы невзгоды тех женщин, которые теперь, по недостатку средств, лишены возможности выходить замуж и не смеют иметь детей.

Страх бедности, так часто заставляющий женщину вместо брака по любви идти замуж по расчету, исчезнет из жизни. В Утопии профессия здорового материнства, при описанных мной условиях, была бы нормальным выгодным женским занятием. Способная и даровитая женщина, родившая и вырастившая восемь-девять здоровых, разумных и успешно развитых детей, была бы богатой и совершенно не зависящей от имущественной обеспеченности мужа. Конечно, она должна была бы быть выдающейся женщиной и должна была бы избрать себе в супруги мужчину, хоть несколько возвышающегося над общим уровнем, но ее не разорили бы ни его смерть, ни его дурное поведение, ни несчастье. Такого рода нормировка материнства является просто естественным выводом из предложений сделать некоторую долю образования бесплатной и обязательной для всякого чада в государстве. Если вы препятствуете родителям извлекать материальную пользу из своих детей – теперь все государства, даже такая крепость старомодного индивидуализма, как северо-американские Соединенные Штаты, убедились в необходимости такого воспрещения, – и если, вместе с этим, обеспечиваете родителей пенсией на старость, вместо того чтобы предоставить поддержку родителей сознающим свой сыновний и дочерний долг детям, то тем самым вы значительно сокращаете практические побуждения к деторождению у всех людей, за исключением лишь крайне богатых. Чувство любви к детям, составляющее один из факторов в этом деле, редко ведет к рождению более одного ребенка (максимум – двух). Учитывая рост требований к комфортабельному существованию и общее нежелание людей идти на риск – сомнительно, что процент деторождения когда-либо резко повысится.

Но в Утопии будет понимание, что в том случае, если вы удерживаете детей от занятий, сопряженных с заработком, ради устройства их будущей жизни, и если вместе с тем вы хотите, чтобы рожали детей не только богачи и легкомысленные эгоисты, то поддержка детей должна быть отнесена на государственный счет.

Короче говоря, Утопия будет считать, что здоровое деторождение и воспитание – это служение не отдельному мужчине, а всему сообществу, и все ее юридические механизмы материнства будут основаны на этой концепции.