Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"
Автор книги: Герберт Джордж Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 54 страниц)
Как накапливались диспропорции старого порядка
Давайте рассмотрим некоторые основные явления, заставившие многие умы ожидать возникновения мирового сообщества в начале XX века. Во-первых, было достигнуто значительнейшее финансовое единство. Кредит Лондонского сити простирался до края земли, и золотой соверен быстро стал мировой монетой. На местном уровне ее можно было легко обменять. Курс, бывало, колебался, но незначительно. Экономическая жизнь превращалась в обобщенную структуру. На обширных территориях торговые отношения продвигались с малозначимыми препятствиями. Британцы все еще надеялись, что их космополитическая концепция свободной торговли будет принята всем миром. Международный институт сельского хозяйства в Риме разрабатывал ежегодную перепись производства основных продуктов питания и стремился к мировому контролю за их транспортировкой. Население активно перемещалось, и правительства этому не препятствовали. Так, например, поляки отправлялись в Восточную Германию на уборочные работы, а затем возвращались домой. Сотни тысяч итальянцев уплыли в Соединенные Штаты, где проработали несколько лет, отправляя заработок в родные деревни. Обычные путешественники могли отправляться куда угодно, и нигде у них не спрашивали паспорта. Требовался этот документ лишь для того, чтобы в почтовом отделении получить заказное письмо или подтвердить свою личность.
Появились пока еще немногочисленные, но значимые федеральные службы, которые уже обрели прочную юридическую силу во всем мире. Например, Почтовый союз. До 1914 года письменный документ передавался в руки адресата почти в каждой точке планеты. Происходило это, правда, не так быстро, как сегодня (Совет по историческим документам недавно переиздал небольшую книгу Л. С. Вульфа «Международное правительство», подготовленную для немногочисленного старого Фабианского общества в период Великой войны, где преподносится краткое описание соответствующих договоренностей – перечислены 23 важных мировых союза, занимавшихся в то время торговлей, промышленностью, финансами, связью, здравоохранением, наукой, искусством, литературой, лекарствами, борделями, преступностью, эмиграцией и иммиграцией, а также второстепенными политическими делами). Всемирное сотрудничество казалось – в особенности англоязычным народам – предвестником прямого и сравнительно плавного перехода от лоскутного политического одеяла XIX века, когда различия постепенно ослабевали, к стабильной конфедерации человечества. Мысль о грядущем Мировом государстве уже можно было кое-где отыскать, например, в стихотворении «Локсли-холл» лорда Альфреда Теннисона (издано в 1842 году). Однако не прикладывалось никаких усилий для его достижения, и, в действительности, не ощущалось ни малейшей необходимости в таких усилиях. Ожидалось, что Мировое государство возникнет само по себе вследствие воздействия неких сил, присущих развитию материи.
Эта вера в скрытую доброжелательность неконтролируемых событий являлась распространенной ошибкой, можно даже сказать, самой распространенной ошибочной идеей того времени. Это повлияло на каждую, без преувеличения, школу мышления. Точно так же последователи Маркса (до вдохновляющего прихода Ленина и большевистской реконструкции коммунизма) считали свою мечту о мировом коммунизме неизбежно реализуемой, а ученики Герберта Спенсера нашли благое Провидение в «свободной конкуренции». «Доверьтесь Эволюции», – сказал крайний социалист и крайний индивидуалист, столь же благочестиво, как христиане уповают на всемогущего Бога. Именно большевистское движение в ХХ веке вложило волю в коммунизм. Мысль как революционера, так и реакционера XIX века пропиталась самоуверенной безответственной ленью. Как заметил профессор Набин Чандра Сен, надежда в викторианский период являлась не стимулятором, а опиумом.
Мы, живущие в дисциплинированном порядке, ставшие победителями в упорной борбе, понимаем, насколько поверхностными и необоснованными были все эти обнадеживающие проявления. Великие процессы механического изобретения, какие описаны в нашем общем отчете об освобождении экспериментальной науки от дедуктивного интеллектуализма, увеличивали мощность и дальность каждой действующей материальной силы совершенно независимо от ее пригодности или непригодности для новых возможностей человечества. С одинаковой беспристрастностью эти процессы привносили в человеческие устремления как всемирное понимание, так и всемирную бойню.
Отнюдь не по вине изобретателей и исследователей созданные ими новые возможности использовались не по назначению. Это неизменно оставалось за пределами досягаемости. Еще не сформировалась общая собственная культура. Кроме того, поскольку каждый работал в своей узкой области, лучшие умы не могли нести ответственности за фрагментарность своих открытий. Биологические и особенно социальные изобретения значительно отставали от практических достижений точных наук. Применить эти изобретения на практике было делом невероятно сложным. Затрагиваемые вопросы глубоко укоренились в традициях и привычках. Новинка в какой-либо области обыкновенно встречалась в штыки, и трудно было применить ее к какому-то важному делу. На усыпанной щебнем дороге легко заменить карету и лошадей паровым двигателем и железной дорогой. Вызывая изменение, не нужно что-либо делать с каретой, лошадьми и даже с дорогой. Эти субстанции просто оставляют в покое, а железная дорога и, позднее, автомобиль аккуратно вытеснят устаревшие бытовые аксессуары. Но невозможно тем же способом создавать новые социальные институты, новые социальные, политические и производственные отношения и ожидать, что они будут мирно существовать бок о бок со старыми. Это должно стать сложной и медленной работой. Ведь речь идет не о вытеснении, а о реконструкции! Старое должно быть преобразовано в новое, ни на мгновение не переставая оставаться постоянной всеобщей заботой. Замена биологически старого на механически новое была неизбежна, и процесс этот достиг экстремума в XX веке.
Здесь может оказаться уместной патологическая аналогия. В прошлом, то есть еще до того, как всерьез начали изучать взаимосвязь развития в живых организмах, люди беспомощно и ужасающе страдали от всевозможных нарушений нормального роста, происходивших с их телами. Медицинские службы того времени, какими бы они ни были, совершенно не умели это лечить. Одно из таких патологических состояний называли «соотношением Нурми в крови»; речь шла о перепроизводстве костной ткани, как локально, так и по всему организму. Тело больного постепенно приобретало искаженные черты; несчастный превращался в неуклюжую карикатуру на себя самого – такого, каким он был прежде. Лицо приобретало грубые и карикатурно массивные черты, кости черепа чудовищно расширялись, изменялись пропорции конечностей, и мышцы отныне работали совсем по-другому. Человек выглядел гротескным, словно злой газетный шарж, становился все более выраженным калекой и, в конце концов, умирал. Некий параллелизм этому процессу можно наблюдать в отношении человеческого общества за сто лет до Великой войны. Под влиянием механических изобретений и экспериментальной физики оно достигло, если и дальше следовать нашей метафоре, гипертрофии костей, мышц и желудка без какого-либо соответствующего расширения нервных органов управления.
Задолго до Великой войны эту прогрессирующую диспропорцию стали смутно замечать многие наблюдатели. В качестве излюбленной формулы мыслителей объявлялось, что «духовное», – в те дни все еще принималось изначальное противостояние духа и материи, – не поспевает за «материальным» прогрессом. И произносилось это с видом глубочайшего морального превосходства над всем миром. То есть подразумевалось, что если бы другие люди энергично воздерживались от использования современных изобретений, чаще ходили в церковь, вступали бы в браки в более молодом возрасте, читали более «духовную» литературу, воздерживались от смешанных купаний, работали усерднее и получали более низкую зарплату, проявляли больше почтительности по отношению к авторитету и были ему во всем послушны, – вот тогда, дескать, все еще могло бы быть хорошо. Но такого рода взгляды не получали обширного признания в широкой и постоянно растущей дисгармонии социальной общности вплоть до окончания Великой войны.
Юный читатель спросит: «А где же было Центральное наблюдательное бюро? Куда смотрел профессорско-преподавательский состав и студенты? Кому, как не им, пристало регистрировать любые нарушения и составлять планы корректировки!»
Центрального наблюдательного бюро в те времена еще не существовало. И оно не появится еще целое столетие. О такой сложной организации обсуждений, расчетов, критики и прогнозов не могло быть и речи. Эти величественные города из мыслей, полные безмятежной деятельности, появились только после организации Сети архивов и библиотек при Воздушной диктатуре между 2010 и 2030 годами. Даже материнский город мысли, учреждение Всемирной энциклопедии, был основан только в 2012 году. В начале ХХ века все еще не существовало адекватной оценки экономических сил и связанных с ними социальных реакций. По всей земле разбросало лишь несколько десятков профессоров и разобщенных любителей, кто занимался принципиально важными исследованиями. Этих людей рассеяло во всех смыслах – даже связь между ними осуществлялась бессистемно. У них не было ни полномочий на поиски истины, ни адекватной статистики, ни мало-мальски значимого престижа; мало кто прислушивался к высказываниям зарождающихся провидцев.
Вполне возможно, что они и не заслуживали большего. Они только и делали, что глупо препирались и дискредитировали друг друга. Какой-нибудь гений никак не желал слушать своего соседа и, более того, намеренно подвергал его идеи неверной интерпретации. Невозможно читать социальную и экономическую литературу, созданную в этот период, не осознавая чрезвычайной отсталости мировой интеллектуальной жизни. В наши дни трудно поверить, что авторы публикаций, одновременно и утомительных, и поразительно скучных, жили в то же время, что и деятельное множество работников экспериментальной науки, которые ежедневно изменяли и дополняли знания, добиваясь новых практических триумфов. С 1812 года, когда впервые организовалось газовое освещение городов, и до начала Великой войны, когда мир создавался заново газом, паром и нефтью, а затем и стремительным развитием электротехники, когда были исследованы и нанесены на карту последние неизвестные земли, когда появилось множество доселе немыслимых элементов и соединений и сотни тысяч новых веществ, в то время, когда эпидемические заболевания сдерживались и подавлялись, в то время, когда смертность сократилась вдвое, а средняя продолжительность жизни возросла на десятки лет, социальные и политические науки оставались застойными и непригодными для практического использования. За все это столетие материальных достижений не обнаружено ни одного случая успешного применения социального, экономического или образовательного обобщения.
Из-за этого печального запаздывания социальных наук прогрессирующее смещение утонченной, хотя и социально ограниченной и нестабильной цивилизации более развитых суверенных государств XVIII и XIX веков продолжалось без какого-либо эффективного современного понимания того, что именно разрывает ее на части. Европейцы и американцы начала ХХ века воспринимали социальные и политические силы, которые разрушали человеческие жизни, едва ли более отчетливо, чем граждане Римской империи в период ее краха. ВОЗНИКАЛО мнимое ощущение безопасности, вследствие чего ВОЗНИКЛО неизбежное. Тем не менее, по-прежнему не появлялось никакого внятного анализа причинно-следственных связей. В течение многих лет события преследовали даже самых смелых и прогрессивных мыслителей. Люди поняли, что на самом деле произошло, только много позднее и поэтому никто ничего не смог предвидеть. Не существовало никакого предвидения, и, следовательно, не могло существовать никакого осмысленного контроля.
Глава 4Ранние попытки понять и разобраться с диспропорциями; критика Карла Маркса и Генри Джорджа
Невозможно не затронуть одно или два исключения из этого всеобщего отсутствия диагностики в истинном положении дел XIX и ХХ веков. Даже люди, серьезно изучающие общую историю, не могут игнорировать занимающие особое место анализ и прогнозы экономического развития, сделанные Карлом Марксом и его единомышленниками.
В любом случае марксизм потребовал бы нашего внимания, как любопытная современная квинтэссенция саморазрушительных элементов в методах ведения бизнеса XIX века, но случайный выбор этого социального течения в качестве якобы кредо революционной России после краха царизма придал марксизму почти первостепенное значение в истории кинетических идей.
Карл Маркс (1818–1883), являясь сыном христианизированного еврейского юриста из Тревиса, обладал значительными социальными притязаниями, сделав отличную университетскую карьеру в Бонне и Берлине. Он усвоил радикальную мысль своего времени и стал пожизненным другом куда более скромного и успешного торговца ситцем из Ланкашира Фридриха Энгельса (1820–1895). Вдохновленный как беседами с Энгельсом, так и влиянием английского социалистического движения Роберта Оуэна, Маркс разработал теорию экономического развития, которая и является сущностью марксизма. Сама концепция воплощена в огромном незавершенном труде под названием «Капитал» и обобщена в коммунистическом манифесте, составленном Марксом и Энгельсом в 1848 году (этот и другие труды Маркса с соответствующим сборником тезисов и кратким их изложением вы можете найти в Библиотеке исторической мысли, тома 17252–59). Главная заслуга Маркса заключается в четком признании предельной зависимости социальных и политических форм и реакций от физической необходимости («Материалистическая концепция истории»). Его ошибкой являлась безумная ненависть к среднему классу (буржуазии), главным образом из-за того, что он изображал аристократа весьма зависимым от торговца Энгельса, аристократа, невероятно озлобленного своей материальной и интеллектуальной зависимостью от него же. Собственные попытки Маркса применить свои теории на практике с помощью заговора и политических действий оказались неумелыми и тщетными. Он умер в Лондоне разочарованным и обиженным человеком, совершенно не подозревая о посмертной славе, ожидающей его доктрины. Объединение его последователей в дисциплинированную Коммунистическую партию и модернизация самих доктрин гениальным Лениным внесли имя Маркса в историю.
Интересно будет рассмотреть общие положения марксистской теории в свете свершившихся событий, отметить успехи и промахи героических рассуждений – героических в том смысле, что они измеряются интеллектуальным мужеством своего времени.
В наши дни каждый школьник знает, что существенным и постоянным конфликтом в жизни человека является конфликт между завершенным прошлым и будущими усилиями. Этого школьника убеждают в том, что конфликт заключен в его собственном биологическом поведении. Так он приходит к пониманию постоянной автоматической борьбы за достигнутое, за удержание нового, за сохранение новорожденного индивида, новорожденной идеи, расширяющихся потребностей вида. И все это в условиях непрекращающегося рабства. Показанный конфликт проходит через всю историю. В старой классической мифологии консервативный глава богов Сатурн пожрал всех своих детей, но один из них сбежал и стал Юпитером. О том, как Юпитер связал Прометея, в свою очередь, может рассказать каждый любитель Шелли. Нам нужно только направить студента к записанной в истории борьбе Республиканского Рима и Иудеи – конфликту между должником и кредитором; к плебейским Сецессиям Вечного города и Юбилейному году его восточной провинции; к легенде об Иосифе в Египте (так богато интерпретированной сегодня благодаря тщательному изучению современных египетских документов студентами Фонда памяти и совести); к английскому Уставу мертвой руки; к замечательному исследованию Остина Лайврайта «О банкротстве на протяжении веков» (1979) и напомнить этому студенту о вечном противостоянии кредитора и «мертвой руки». Но Маркс, подобно большинству его современников, был глубоко несведущ в исторической науке и пристрастился к странной «диалектике», разработанной псевдофилософом Гегелем. Скудно оснащенный знаниями ум воспринял этот извечный антагонизм только с точки зрения финансов промышленного производства. Дескать, предприниматели и капиталисты стали злодеями в собственных же пьесах, используя преимущество своего капитала для присвоения «прибавочной стоимости» производства. Так доля покупательской способности этого класса становилась все более и более непропорционально большой.
Маркс, по-видимому, никогда четко не различал ограничительную и производительную собственность, которую в настоящее время мы признаем как различие фундаментальной важности. Эксплуатация ради наживы – это сын-радикал, удушение ради господства – это консервативный отец. Для Маркса же эти принципиально разные ипостаси являлись единым целым. Предложения по экспроприации прибыли «капиталиста» являлись весьма расплывчатыми. Маркс не имел ни малейшего представления о реальной психологии экономической деятельности и сложной организации мотивов, необходимых для замены стимулирующей роли прибыли. В самом деле, у него вообще не было никаких практических способностей, и никто не удивится, узнав, что этому мыслителю никогда не доводилось зарабатывать себе на жизнь. Он претендовал на все привилегии пророка, на всю распущенность и лень гения, но при этом даже не смог закончить свою «великую книгу».
Гораздо более способный и тонко мыслящий Ленин ((1870–1924), у власти в России после 1917 года), в отличие от Маркса, организовал на практике революционные силы коммунизма и сделал Коммунистическую партию самой жизненной творческой силой в мире, пока Сталин не свернул это грандиозное начинание. Существенное интеллектуальное различие между Марксом и Лениным очень ясно объясняется Максом Истманом (1895–1980), чей компактный научный труд, который так и называется «Маркс и Ленин», прекрасно воспринимается сегодняшним студентом. В свое время Ленину пришлось выдавать себя за ученика и воплотителя идей Маркса. Только гораздо позднее критика раскрыла всю тонкость блестящих его усилий, направленных на извлечение практического здравого смысла из устаревших доктрин старого пророка.
Другим писателем XIX века, возможно, более ясно осознававшим удушающий эффект ограничительной собственности в отличие от стимулирующего эффекта эксплуатации, был американский печатник Генри Джордж (1839–1897), который приобрел популярность благодаря своим взглядам на экономические вопросы. Он видел, что жизнь человечества ограниченна и ничтожна, и одна из причин этого – постоянное повышение арендной платы. Наивное средство – обложить налогом землевладельца. Не менее наивно полагать, будто экспроприация имущества капиталиста сама по себе приведет к далеко идущим положительным последствиям. Маркс не оставил своим ученикам четких указаний, как именно следует управлять экспроприированными заводами и мировыми ресурсами. Генри Джордж также не удосужился объяснить, как в мире непримиримого индивидуализма, который он столь горячо отстаивал, налоговый орган должен будет найти применение для своих постоянно растущих налоговых поступлений.
Сегодня мы можем только улыбнуться ограниченности этих ранних пионеров экономической мысли. Но возможность улыбаться по этому поводу обретена нами благодаря позитивному опыту последних двух столетий. Мы живем гораздо позже тех, кто ошибался. И должны быть им благодарны за их доблестный, бескорыстный труд.
Наш долг перед ними, скорее, состоит в том, от чего они избавились, нежели в том, чего они достигли. Общие черты мировой экономической жизни довольно просты, поскольку сегодня мы видим их откровенно разоблаченными, но эти люди родились в атмосфере некритического использования возникающих идей, секретности, устоявшихся со временем заблуждений, фетишизма, рабочих вымыслов, – которые часто очень скверно реализовывались, – и почти безумного подавления мыслей и высказываний. Люди использовали термины, значения которых не понимали или понимали лишь частично. Термины искажались, воспринимались публикой смутно и непоследовательно. Люди заставляли свой разум стремиться к выражению реальности, пробивая путь через сложный ментальный и моральный клубок. Они разрушили прежнее представление о постоянстве устоявшихся институтов и обычаев, и хотя сейчас это кажется нам сущей мелочью, в то время это являлось чрезвычайно важным освобождением человеческого сознания. Детская привычка считать неизменным То, что Есть, в те времена представляла собой почти универсальную догму.
Марксистские доктрины, по крайней мере, указывали на то, что экономический рост обязательно должен определяться стремлением к получению прибыли, концентрацией контрольной собственности, прогрессирующим относительным обнищанием все больших и больших слоев мирового населения и последующим окончательным сокращением рынков. Быстрое свертывание человеческой деятельности после 1928 года широко признавалось в качестве подтверждения марксистского прогноза. Это был очень быстрый ментальный скачок, характерный для того времени. Коммунистическое стремление решить социальную проблему полностью одобрялось.
Несмотря на то, что нас сегодня не особенно смущает беспорядок в головах наших предков, фундаментальные процессы, происходившие в течение тяжелых третьего и четвертого десятилетия ХХ века, отнюдь не представляются нам сложными. Нам хорошо известно, что стабильное благополучие человека определяется общим уровнем цен, который никогда не должен падать, и у нас в Валютном совете существует достаточно эффективный и постоянно совершенствующийся всемирный орган для обеспечения этой цели. Из года в год доллар, каким мы его знаем сегодня, эквивалентен товарам и предметам первой необходимости. Уменьшение его стоимости бесконечно мало. Никакого увеличения никогда не допускается. Если свой честный доллар человек по какой-то причине не потратил, это не обернется для него ни приращением без заработка, ни убытком от бездействия. По мере роста производительной энергии нашего вида стоимость всего богатства в долларах неуклонно увеличивается в соответствующих пропорциях. Кредитор не обогащается и не лишается своих существенных ожиданий, а должник не сталкивается с необходимостью делать выплаты, выходящие за рамки его возможностей.
Сегодня не осталось ни малейших способов обогатиться, ничего не делая. Азартные игры безжалостно искоренены при Воздушной диктатуре и больше никогда не возвращались. Ростовщичество наравне с подделкой документов расценивается как финансовое преступление. Деньги даются людям, чтобы те могли получить, что хотят, но деньги при этом не являются средством для дальнейшего приобретения денег. И мы понимаем, что дух азартных игр создает некую проблему для специалиста по образованию и психологии. Это подразумевает фундаментальное непонимание жизни. У нас нет спекулянтов, акционеров, частных ростовщиков и арендодателей. Все эти «независимые» типы исчезли с лица земли. Сельскохозяйственные угодья и природные ресурсы в настоящее время принадлежат и управляются напрямую или путем делегирования иерархией административных советов, представляющих весь наш вид. Арендаторы-культиваторы и эксплуатирующие корпорации не имеют права на субаренду. Равно как и никто иной не имеет права на частную собственность в отношении природных ресурсов. Никто не может получать прибыль просто за счет увеличения арендной платы. И поскольку существует и, вероятно, будет существовать всегда постоянное повышение нашей средней индивидуальной производственной эффективности, за счет которой прибыль получает все сообщество, то будут постоянно расширяться наши коллективные предприятия, прогрессивно высвобождаться досуг и повышаться уровень индивидуальной жизни, в результате чего ни в коем случае не может произойти уменьшения количества мозгов и рук для выполнения работы в нашем мире. Живя в условиях постоянно растущей эффективности производства, человеческое общество ОБЯЗАНО из года в год повышать стандарты потребления и расширять деятельность, иначе оно рухнет. Если движение в этом направлении не будет продолжаться, человек неизбежно скатится в рутину, скуку, порок и разложение. Неуклонно ДОЛЖНО увеличиваться количество и разнообразие вещей.
Эти императивные условия, составляющие основу существующего порядка, сегодня кажутся настолько очевидными, что нам с трудом удается поставить себя на место людей ХХ века, которым они казались странными и новаторскими. Людей пока еще не очеловечили, они продолжали оставаться заложниками менталитета «борьбы за существование». Благодаря значительным умственным усилиям и после тщательного изучения постепенной эволюции цивилизованного менталитета из хаотических импульсов и конкуренции изначально весьма асоциального животного, мы можем начать смотреть на вещи глазами наших предшественников полуторавековой давности.
