Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"
Автор книги: Герберт Джордж Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 54 страниц)
В течение года французы теряли уверенность в боевом духе своих людей и больше не отваживались проводить крупные наступательные операции, но их союзники бросили еще 400 000 человек в битву при Пашендейле против 300 000 немцев. Весной немцы предприняли широкое наступление на Западе, которое на начальных этапах развивалось успешно, а затем захлебнулось. Противники немцев, усиленные новыми армиями из Америки, через новую кровь добились ужасной окончательной победы. За последние девять месяцев конфликта было убито больше людей, чем за весь предыдущий год. С 21 марта 1918 года по 11 ноября того же года британцы потеряли 830 000 человек, французы и бельгийцы – 964 000, а немцы – 1 470 000. В Европу прибыло два миллиона американцев, но из них в боевых действиях фактически приняла участие лишь половина. Американские потери составили не менее 350 000 человек. Португальский и другие контингенты также внесли свой вклад в список погибших, но точную численность этих незначительных сил мы сегодня назвать не в состоянии.
Это грубый анализ военных действий того времени. Но «картинам войны» посвящены три тома, пожалуй, самые ужасающие среди всех остальных. В этих трех томах изложены различные детали боевых действий, во время которых пострадало и погибло множество людей. Эти три тома, как микроскопические срезы в книге анатомических образцов, показывают нам, как из выбранного тканевого кусочка формируется текстура целого. Выбранные другими людьми, маленькие фигурки увеличивались, писали, разговаривали или несли фотоаппарат, чтобы представлять безымянные миллионы, не оставившие никаких записей. Мы располагаем историями о людях, на несколько дней оставленных между своими и неприятельскими траншеями, мучимых жаждой и задыхающихся от зловония, что источала их собственная разлагающаяся плоть. И все-таки эти люди выживали, чтобы поведать нам свои истории. Мы располагаем историями о тех, кто падал на груду гниющих мертвецов и неподвижно лежал там, задыхаясь. И о тех, кого травили газом. Сами газовые смеси становились весьма разнообразными. Даже если человеку каким-то чудом посчастливилось выжить после газовой атаки, он навсегда оставался инвалидом. Мы располагаем описаниями грубой хирургии того времени и психических расстройств, посредством которых ум убегал от реальности. Также имеются ужасающие фотографии изувеченных людей, безликих, искалеченных, гротескно искаженных, и автобиография ослепшего («В ожидании моего приветствия» Фрица Шиффа, 1923). Десятки тысяч этих несчастных фрагментов человечества следовало надежно спрятать в специально отведенных учреждениях и держать там до самой смерти; таких ужасающих, жалких и безнадежных. Мир забыл о них прежде, чем те умерли.
Между тем искажение душ оказалось еще более ужасным, нежели искажение тел. Одним из самых зловещих элементов в этом кошмарном скоплении реальностей явилась лекция об использовании штыка, которую случайно напечатали, а затем перепечатали антивоенные пропагандисты, поэтому она сохранилась для нас, прочитанная сержантом-майором Франклином английским курсантам в Лондоне. Для нас она совершенно непостижима – настоящий уникум свирепости. Мы с трудом можем поверить, что этот человек, произнося эти слова, не был пьян и не был сумасшедшим. Свои высказывания он сопровождал шутками-прибаутками, а командиры сердечно благодарили его за выступление. Им тогда казалось, что он просто выражает дух военной службы, как это тогда понималось.
«Увидели раненого немца, – говорил он, – заколите его, и дело с концом».
Он категорически возражал против взятия противника в плен. Считал, что неприятельских солдат необходимо немедленно умерщвлять сразу после того, как те сдались. Он с симпатией и одобрением рассказал, как капрал под его началом зарезал нескольких немецких мальчишек.
«Могу я ими заняться?» – спросил капрал, указывая на обезоруженных врагов.
«Валяй», – ответил сержант-майор.
Когда дело «было сделано», искренне настроенный капрал, будучи недавно выпущенным заключенным из Дартмурской тюрьмы, вернулся к сержанту-майору очень довольный и польщенный похвалой, и, все еще находясь под впечатлением содеянного, обсудил с ним технические сложности быстрого извлечения штыка из плоти. Увы, не получалось молниеносно переходить от одной жертвы к другой!
Вот вам то духовное состояние, в которое война приводит человека. Таких, как сержант-майор Франклин, имелось множество во всех действующих армиях. Да, мы можем легко процитировать опубликованные английские документы, тогда как в других странах свободы было куда меньше. В целом англичане являлись такими же кроткими солдатами, как и все остальные. Страх и жажда крови, это очевидно, быстро и полностью уничтожают все медленно приобретаемые ограничения и терпимость социального порядка у любой породы человека. История не должна писаться в розовых тонах. Пленные были не просто заброшены, и с ними не просто плохо обращались. Многих замучили до смерти для устрашения остальных; других же по причине совершенно бессмысленной жестокости. Также существует серия фотографий отвратительно изуродованных тел; изуродованных и непристойно выставленных на всеобщее обозрение. Причем одних фотографировали после смерти, а других незадолго до нее. Все эти миллионы вышли из цивилизации и окунулись в смрад войны. И они спустились к чему-то более гнусному, чем скотство.
Осень 1918 года принесла уверенность в окончательном поражении Германии. Военная энергия этой страны иссякла. По причине жесткой блокады везде царили нищета и голод. Дисциплина резко ослабла; страна наполнилась дезертирами. Высшее немецкое командование оказалось теперь, как и его противники, не в состоянии бросать людей в атаки. И оно даже не могло заставить их сопротивляться чужому наступлению. Теперь солдаты захотели сдаться, даже с риском попасть в лапы к капралам-экспериментаторам из Дартмура.
Однако повсюду, где еще сохранялись верность и послушание, люди по-прежнему безжалостно приносились в жертву Высшему командованию. «Картины войны» (том XXVII, 23842 и далее) показывают в окопах немецких пулеметчиков, которые пытаются защититься от наступающих британских и американских войск. Эти люди позволили накачать себя наркотиками и приковать к оружию. Они продолжали стрелять и убивать, пока к ним не подошли вплотную. Вряд ли они могли ожидать от противника какого-то милосердия. Их закололи штыками или вышибли мозги. Пулеметчики сполна заплатили за изобретения своих хозяев. А еще они платили за всеобщую ненависть к Германии, широко применявшей газовые атаки. Остатки бессмысленной преданности ничего не могли противопоставить нарастающему давлению, которое, наконец, истощило Германию. В ноябре кайзер, повелитель войны, бежал. Страна согласилась на унизительное перемирие, и немецкие армии в беспорядке хлынули домой, неся на подошвах сапог революцию.
На этой «революционной» ноте наш рассказ пора заканчивать. В заключение стоит лишь отметить поражение и деморализацию итальянских армий в битве при Капоретто, когда 800 000 человек были убиты, ранены, взяты в плен или (наиболее разумные) «разошлись по домам». Нет надобности описывать морские сражения, последним и главным из которым стал Ютландский бой. Последним он стал, потому что германские адмиралы оказались перед угрозой мятежа, в случае если попытаются снова вступить в морскую схватку. Принесла ли битва победу британцам, так и осталось спорным вопросом. Полемика на эту тему улеглась во время Польских войн.
В томах «картин войны» содержится множество фотографий и рассказов о морских баталиях. Например, серия снимков британского крейсера «Дифенс» в Ютландском сражении. Боевой корабль на полном ходу пытался добить разбитый и тонущий германский линкор «Висбаден». Натиск этого свирепого механизма потрясал. Он выглядел непобедимым и всепоглощающим. В нем сияло неоспоримое великолепие. Несколько внезапных ослепительных вспышек показали, что на помощь умирающему линкору пришел другой линкор. Все решилось в одно мгновение. Британский крейсер взорвался и исчез. На его месте остались только столб дыма, падающие обломки и водяные брызги. Погибло 800 человек.
Этим фотографиям нет конца.
Но давайте вернемся к нашей фразе о «революционной» ноте. Это ключ ко всей ситуации того времени. Отвращение к войне в мире было огромным, если не на первых этапах, то, безусловно, еще до того, как наступил второй год. Это вызывало омерзение. В событиях еще не проступила сокрушительная решимость, способная захватить воображение. Даже великое Ютландское морское сражение, с точки зрения зрелищности, закончилось полным провалом. Сравнительно небольшое количество решительных воинственных личностей сохраняли способность заставлять остальных людей испытывать ужасные страдания. Война соответствовала господствовавшим идеям того времени. Но, с другой стороны, сотни миллионов людей, чье изумление и смятение с каждым днем усиливались по мере того, как ужас разворачивался за пределами ужаса, не имели представления о каком-нибудь альтернативном способе жить, который позволял бы укрыться от безжалостных последствий извращенных дум.
Крик «Конец войне!» не привел ни к чему полезному, потому что не давал никаких указаний на то, чем следует заменить воюющие правительства и кто должен осуществлять разумный контроль над человеческими делами. Мир, которого жаждали массы, пока еще представлял собой лишь невыразительный негатив. Но мир должен стать позитивной вещью, задуманной и устойчивой, ибо мир менее естественен, чем война. Мы, те, кто добился Pax Mundi, знаем, насколько сильными и решительными, насколько хорошо экипированными и бдительными должны быть хранители мира.
Глава 8Импульс к отмене войны, Корабль мира Генри Форда
По ужасающим записям тех военных лет очень красноречиво проплывает одна причудливая экспедиция, гротескная и даже, можно сказать, какая-то инфантильная. И все же это следует считать предзнаменованием великих событий. Речь пойдет о рейсе пассажирского парохода из Нью-Йорка в Норвегию. Темные шторы забвения опускались над грохочущими линкорами сумеречной Ютландской битвы. Забытые имена тонули в смутном общем впечатлении от гигантских огненных масс, что неслись сквозь дым и туман навстречу своей судьбе. Сегодня только специалист может сказать нам, «Лютцов» или «Фридрих дер Гроссе», «Лайон» или «Айрон Дьюк», «Вэнгард» или «Колосс» погибли вместе с людьми или же с некоторыми повреждениями вышли из боя. Все это стало чудовищно неуместно. Нет ничего, кроме их размеров, а также того, что в них погибли сотни людей, что делало бы их более значимыми для нас, чем взорвавшаяся коробка с фейерверком. Но за несколько месяцев до Ютландской битвы Атлантику пересекло пассажирское судно американо-скандинавской линии «Оскар-II». Рейс этого корабля и поныне остается чрезвычайно важным и интересным. В самой простой и бесхитростной манере еще только зарождающиеся новые представления о жизни смешались с превалирующими слабостями того времени. «Оскар-II» более известен в истории, как Корабль мира Генри Форда. Это был проблеск трагикомедии посреди всеобщего ужаса.
Генри Форд – прирожденный гений механики, без какого-либо особенного образования или социальной искушенности, большой друг и единомышленник Эдисона, чья карьера прослеживается в главе «Человеческой истории», посвященной разработке и использованию изобретений в конце XIX – начале ХХ века. Форд родился и вырос в период экономической экспансии и относился к ней как к безусловной необходимости. В неизменности научно-технического прогресса он нисколько не сомневался до тех пор, пока ему не перевалило за семьдесят. Ему практически во всем сопутствовала удача. Это придало ему уверенности, что он сможет спроектировать автомобиль, настолько хороший и дешевый, насколько это возможно в его время, и организует массовое производство своей модели с необычайной энергией и мастерством. Разум этого необыкновенного человека не беспокоила мысль, что число потенциальных покупателей может быть весьма ограниченным. Он продавал свой «flivver», или «tin Lizzie», как его ласково называли, в огромных количествах и в результате произвел революцию в автомобильном транспорте и городском планировании Америки. Он изменил саму форму каждого растущего города, позволив маленькому домохозяйству жить дальше от рабочего и делового центра, чем когда-либо прежде. Он сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы согнать лошадь с дорог и полей, производя сельскохозяйственные тракторы. Он создал заводы в Дирборне, которые даже сегодня кажутся огромными. Он стал невероятно богатым и выдающимся «персонажем» в мире, и особенно в Америке. И при этом он оставался удивительно простым и прямым человеком в своих взглядах на жизнь.
Первым впечатлением от Великой войны, как для него, так и для значительной части англоязычных народов, стало недоверчивое изумление. Конечно, он знал, что в мире существуют армии и суверенные нации, но, очевидно, никогда не предполагал, что они станут сражаться. Он чувствовал, что, должно быть, произошла какая-то ошибка. Обмениваясь мнениями с другими американцами, он понял, что те пребывают в таком же недоумении. К началу 1915 года в воюющих странах было собрано достаточное количество доказательств, что люди там поражены не меньше и стремятся положить конец кровопролитию и жестокости. К президенту (президенту Вильсону) были направлены делегаты. В полной гармонии со своей страной он являлся в то время пацифистом в высшей степени. Широко распространилось стремление к тому, чтобы Соединенные Штаты, будь то в одиночку или совместно с другими, все еще нейтральными странами, создали своего рода постоянный арбитражный совет, который призван, так сказать, стоять на краю поля боя и продолжать предлагать воюющим правительствам свои посреднические услуги до тех пор, пока они не будут приняты. Возникла идея отправить в Европу делегацию. Но как ее участники пересекут Атлантический океан? Форд предложил зафрахтовать судно.
Своеобразное воображение этого человека всерьез ухватилось за собственную задумку. О, это будет не простой корабль! Форд сделает его необыкновенным кораблем – «Кораблем мира». Требовалось тщательно подобрать делегатов и придать делу настолько громкую огласку, чтобы по мере приближения судна сама война оторопела бы и обрела готовность быть арестованной. Одно его появление должно было заставить взбешенную Европу прийти в себя.
«Я хочу вытащить этих парней из окопов, – сказал Форд. – Они не желают сражаться и с радостью пожали бы друг другу руки».
В глубине души у него, похоже, зародилась идея объявить на фронтах всеобщую забастовку.
«Выходим из окопов к Рождеству и больше туда не возвращаемся» – такими были его слова во время короткого ноябрьского выступления в Вашингтоне.
Присоединиться к миссии пригласили самых видных и энергичных людей. Форд добивался ее открытого одобрения со стороны президента, но тот представлял собой слишком опытного политика и не собирался растрачивать свою популярность на чужие «жесты». Вильсон обдумывал свой собственный жест.
В то время в Америке стали популярными звезды, воплощавшие идеалы величия и добра. По разным причинам некоторых из них до сих пор помнят историки. Например, Джейн Аддамс и Томас Эдисон, Уильям Дженнингс Брайан («Последний креационист») и Лютер Барбанк. Эти имена все еще можно найти даже в Энциклопедии младших классов. Форд пытался включить в свою экспедицию их всех. А еще были приглашены губернаторы всех штатов и группы самых представительных университетских студентов. Историческая коллекция в Атакаме собрала все сохранившиеся оригиналы и копии приглашений Форда, а также ответы, в которых выдающиеся личности колебались или уклонялись от его предложений. Некоторым помешали внезапные приступы плохого самочувствия. Не составило труда прийти множеству газетных репортеров, кинооператоров, стенографисток, машинисток, переводчиков и рекламных агентов. Дама из Венгрии, Розика Швиммер, воссияла и снова исчезла из истории, отметившись в роли главного организатора отбора. Когда проект Форда обнародовали, свои услуги предложили многочисленные искатели приключений и просто безумцы. Пришлось прикладывать немалые усилия, чтобы таким личностям не позволялось взойти на борт.
В деталях этой экспедиции все еще имеется обильный материал для книги, достойной великого писателя, но наш интерес связан не с Фордом и не с другими задействованными в проекте лицами. Нас привлекла идея, которая вспыхнула и угасла: идея призвать отказаться от войны, опираясь на человеческое здравомыслие. И нам интересны любые превратности этой идеи.
Первое, что следует отметить, это – широкий отклик. Выдающиеся люди, как в Америке, так и в Европе, сочли целесообразным проявлять сочувствие, даже если это казалось бесполезным. Президент Вильсон как будто был «за», но никакого практического участия в этом начинании не принимал. Претенциозные флюгеры потихоньку стали разворачиваться в эту сторону. В те годы проявилось всеобщее стремление создать мировой «PAX», но вскоре положение начало меняться, и флюгеры поменяли свое положение.
Почему они дрогнули? С самого начала по отношению к этому проекту существовал устойчивый и злобный антагонизм. Постепенно он набирал силу и энергию. Американская, а вслед за ней и европейская пресса принялась преувеличивать и искажать каждую слабость, каждую незначительную оплошность экспедиции либо эти слабости и оплошности попросту выдумывать. Набирала силу кампания насмешек, настолько искусная и настойчивая, что она легко удаляла из созвездия одну краснеющую знаменитость за другой и тем самым топила основное здравомыслие проекта в их вялых извинениях. Газетчики, которых Форд взял с собой, стряпали ложь и абсурдные истории о своем хозяине.
Теперь-то мы понимаем, что журналистов инструктировали на берегу недруги Форда. Исторические документы полностью это подтверждают.
По мере того как наши студенты распутывают нить за нитью эту давнюю скрытую историю, мы все яснее осознаем сбивчивое двоемыслие того времени. Экспортная торговля Соединенных Штатов процветала в условиях войны, как никогда раньше. Боеприпасы всех видов продавались воюющим сторонам по чрезвычайно завышенным ценам. Такие крупные банковские дома, как «Morgan and Co», способствовали финансовому подчинению Европы Америке через крупные долги за эти поставки. Американские финансисты и крупные бизнесмены не могли этого предвидеть. У них отсутствовала исключительная дальновидность. Но внезапно они оказались в очень выгодном положении и просто обязаны были им воспользоваться. И Форд в своей бесконечной бесхитростности, «вмешиваясь», как они говорили, «куда его не просят», намеревался разрушить благоприятное положение дел.
В этом начинании присутствовало достаточно правдоподобия, чтобы показаться опасным. Форда невозможно было игнорировать, поскольку он являлся более чем известной личностью. Он ни в коем случае не заслуживал презрения, поэтому его нужно было сделать презренным. Со всей серьезностью, достойной лучшего применения, пресса обрушилась на Форда. Одна из странных традиций американской прессы заключалась в том, что журналист не должен испытывать угрызений совести. Обычный репортер, являясь моральным извращенцем, искренне гордился своей деградацией. Никакие уловки, ложь и подвох не воспринимались слишком подлыми, если они могли дискредитировать Форда.
И цель была достигнута. Недоиспеченного гения покинули друзья, и он разочаровался в собственном проекте. Он стал подозревать союзников в предательстве и начал доверять врагам.
Мы должны принять сохраненные для нас доказательства, но, даже располагая ими, сложно поверить в некоторые особенности той кампании в американской прессе. В Атакаме хранится сотня папок с газетными вырезками, самые удивительные из которых воспроизведены в избранных «Исторических документах». Гости Форда – репортеры и писатели – отправляли по радио нелепые сообщения о спорах и драках между членами миссии, о том, что секретарша приковала его наручниками к кровати, и прочую подобную дребедень. О Форде говорили, что у него была возможность предотвратить отправку этих сообщений – ведь в настоящее время это был его корабль, но своего рода фанатизм в отношении свободного мнения (хотя на практике оно подразумевало под собой свободное распространение наглой лжи) удерживал его.
«Пусть они делают то, что в их силах, – сказал он, не теряя мужества. – Наша работа покажет сама себя».
Но вскоре он подхватил тяжелый грипп, и под неумелым медицинским наблюдением прибыл в Европу, опустошенный и усталый физически и морально, готовый поверить, что все мероприятие, по сути, представляло собой несусветную глупость. Его обильно осыпали насмешками. Не в силах сопротивляться, он уступал. И, в конце концов, он уступил окончательно. Он сдался.
«Наверное, мне лучше вернуться домой к маме», – сказал мистер Форд, будучи больным, прикованным к постели в Христиании, хотя вся Норвегия была взволнована; она готова была его приветствовать и поддержать.
Тем не менее, его движение продолжалось согласно приобретенной инерции. Делегацию с большим энтузиазмом приняли в Швеции, Швейцарии, Дании и Голландии, тех небольших суверенных государствах, которые так ловко сумели не вмешиваться в конфликт до самого его конца. Люди в этих странах, очевидно, очень стремились поверить в то, что такое вмешательство и в самом деле способно остановить войну. Если Форд был обескуражен, то некоторые из его коллег оказались более стойкими. Они провели большие публичные встречи в Швеции, Голландии и Швейцарии, и последствия их деятельности, безусловно, оказали обнадеживающее влияние на движение за мир в Германии и Великобритании. Им удалось поговорить с рядом государственных деятелей, и они вызвали настороженную враждебность у военных властей Германии и Великобритании, поскольку военачальники обеих сторон безошибочно расценили эту миссию, как нападение на боевой дух. В Стокгольме возникла так называемая Нейтральная конференция непрерывного посредничества – весьма ненадежная и вызывающая вопросы структура. В то время утверждалось, что это движение стремилось вовлечь Швецию в войну на стороне немцев.
Постепенно организация Форда утратила известность. На нее падали тени более активных движений в сторону переговоров. В частности, президент Вильсон начал делать широкие неопределенные жесты. Его переизбрали, как «человека, который удержал Соединенные Штаты от вступления в войну». В 1917 году он вывел свой народ из фазы лицемерного пацифизма и интенсивного вооружения в фазу настоящей войны. После этой кульминации мыльный пузырь «Корабля мира» лопнул окончательно. Последние участники проекта получили денежный расчет, а сам Форд уже готов был укрыться одеялом забвения. Но последствия оказались слишком далеко идущими.
Более пяти недель Генри Форд отказывался возглавлять, даже номинально, те силы, что привез в Европу. В Норвегии он не выходил из отеля, избегал встреч со своими более восторженно настроенными коллегами, принялся сокращать свои финансовые обязательства и, наконец, сбежал домой. Фактически выходило так, что он дезертировал. Отель в Христиании он попытался покинуть тайком, в пять часов утра. Кого-то успели предупредить буквально в последнюю минуту, те повскакивали с постели и попытались удержать Форда, отговорить его от поспешных действий, но тщетно. Еще до окончания проекта Форд полностью свернул финансирование тех людей, кто ради высокой цели оставил карьеру и ушел со своей должности. Теперь эти люди столкнулись с насмешками и ненавистью. Оставалось лишь найти обратный путь в свои прежние ниши или найти новые.
Так что же случилось с великой идеей Генри Форда? Что за странная смена устремлений обуяла мозг и сердце этого Борца за мир? И вот здесь любопытному историку следует порассуждать, ибо эти мозг и сердце вышли далеко за пределы самого пристального взгляда.
Прежде всего следует отметить, что пока «Корабль мира» пересекал Атлантику, в Вашингтоне происходило кое-что очень важное. Хозяева стремительно развивающейся американской военной промышленности обнаружили, что внутренний рынок для их продукции с превосходной платежеспособностью может быть дополнен огромными потребностями воюющих за океаном стран. Утверждалось, что Америка может держаться в стороне от войны, – и это хорошо – но ей следует быть к ней «готовой». Дескать, Соединенные Штаты должны, не воюя, усиленно вооружаться. Президент это предложение очень тщательно взвесил, как с учетом голосов на предстоящих выборах, так и мнения прессы. Немного поколебавшись, скорее, для укрепления собственного авторитета, он признал, что Америке следует «готовиться». Боеприпасы нужно собрать, войска – обучить. Развернулись флаги, – американский выглядел наиболее впечатляющим – зазвучали барабаны и трубы. Тихое прежде население вдруг взволновалось, и это волнение принялось расти.
А у Форда имелся мощнейший промышленный конгломерат, занимавшийся производством автомобилей и материалов для сельского хозяйства, но способный быстро переориентироваться на выпуск военной продукции. Это было его творение, его воплощение. Именно это существенно отличало его от любого парня, какого можно встретить на улице. Его семья и друзья, безусловно, с глубоким опасением наблюдали за тем, как он бросает свой бизнес ради мира во всем мире. Возможно, они еще до него самого поняли, что если он выйдет из этого движения «готовности», рядом тотчас же появятся другие крупные заводы, которые поначалу действительно будут производить продукцию для военных нужд, но когда война закончится, смогут превратиться в крупнейших производителей автомобилей и тому подобного. Во Франции этот переход от боеприпасов к автомобилям фактически был предусмотрен и осуществлен организацией «Ситроен». Следовательно, подобного рода перспектива не могла прошмыгнуть мимо Генри Форда.
Тем не менее, он поспешил заявить, что выступает категорически против «готовности», и даже пригрозил водрузить над своими производственными мощностями «международный флаг» вместо звездно-полосатого…
Совершенно очевидно, что в этом одном живом мозгу работали все основные силы того времени. И этот мозг живо и щедро откликнулся на новое стремление к миру во всем мире.
Во время отплытия из Нью-Йорка Луи Лохнер («Американский Дон Кихот, 1924») спросил Форда:
– Хотите что-нибудь сказать напоследок?
– Да. Скажите людям, пусть повсюду кричат о мире и военной готовности!
– А что если экспедиция провалится?
Форда этот вопрос нисколько не смутил:
– Провалится эта, организую другую.
– Говорят, вы неискренни.
– Мы говорим о мире, и я буду продолжать этот разговор до конца!
А потом пришла и другая мысль. К тому времени, когда в 1917 году Соединенные Штаты вступили в войну, «Корабль мира» уже воспринимался несмешной устаревшей шуткой, и неожиданно выяснилось, что огромные заводы Форда заранее подготовлены к производству боеприпасов.
Форд оказался образцом своего времени. Вот почему мы придаем ему такое важное значение в нашей истории. Обычный человек ХХ века не являлся ни пацифистом, ни разжигателем войны. Но при этом и тем, и другим он до некоторой степени, безусловно, был. Форд стал обычным человеком, который благодаря случайности и исключительной энергии добился чего-то большего.
Красная нить истории ХХ века – это, по сути, драма нерешительности, проявленной Фордом на борту «Корабля мира». Таким образом, это путешествие стало похожим на соло с жестяным свистком в качестве увертюры к сложному оркестру человеческих мотивов в великой борьбе за человеческое единство, которой еще только предстояло развернуться.
