Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"
Автор книги: Герберт Джордж Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 54 страниц)
Бродячая смерть
Тот же недостаток подробного описания, который искажает историю последних войн, становится еще более очевидным в записях об эпидемиях, сделавших невозможным любое возобновление боевых действий. Дневники, письма и другие подобного рода записи вышли из моды. В мозгах иссякла энергия. Казалось, микробы выдернули листы из книг в министерствах иностранных дел и в замешательстве человечества нашли способ восстановить свою давно утраченную империю.
В лучших людских традициях атака началась без объявления войны. Первая наступательная линия состояла из различных видов гриппа, вызывающего лихорадку. Они стали очень заразны, их невозможно было взять под контроль в условиях продолжающихся боевых действий. У воюющего населения снизился коллективный иммунитет.
Сокращенное и неорганизованное питание, а также крах санитарных служб позволили этим инфекциям приобрести невиданный доселе размах. Они убили несколько миллионов человек, а у остальных уменьшили продолжительность жизни. Это уменьшение приобрело даже большую важность, чем показатели смертности. Потом пришли холера и бубонная чума. Еще через пять лет, когда начало казаться, что худшее позади, ударила бродячая лихорадка.
Чрезвычайно неясная болезнь, до сих пор известная как лихорадка павианов в неволе. Вероятно, микроорганизм приспособился к родственной среде обитания в человеческом организме. Возможно, существовал какой-то промежуточный хозяин, который подготовил бациллы к нападению на человечество. Нельзя исключить и другой вариант: предыдущие эпидемии могли нарушить тот или иной защитный элемент в человеческой крови. Мы практически ничего об этом не знаем, потому что врачи и биологи перестали записывать свои наблюдения. Научные работы нигде не публиковались.
Впервые болезнь появилась в окрестностях Лондонского зоологического сада и оттуда распространилась с невероятной быстротой.
Она обесцвечивала лицо и кожу, вызывала сильнейшую лихорадку, кожный зуд, психическое возбуждение и неконтролируемое желание ходить без остановки туда-сюда. По мере того, как жизненная энергия покидала больного, в конце концов, он ложился и умирал. Лихорадка передавалась через воду и через струпья, которые страдалец с невыносимым зудом с себя соскребал. Больные бродили повсюду, а ветер и вода разносили заразу. Восприимчивой оказалась половина человечества. Все восприимчивые заболели, и все заболевшие умерли.
Мощнейший всплеск новой инфекции продолжался восемнадцать месяцев, с мая 1955 по ноябрь 1956 года. Никакого эффективного лечения, равно как и методов профилактики, так и не было разработано. Болезнь исчезла так же внезапно, как и появилась, оставшись неразгаданной загадкой для патологоанатомов. Павианы тоже больше не болеют. В результате сегодня невозможно воссоздать микробную культуру и проводить с ней какие-либо научные эксперименты. Не осталось никакого материала. Похоже, выработались какие-то неизвестные антитела, которые и перебили всех микробов данного вида. Доктор Маккензен считает, что микроорганизм так и не привел к выработке стойкого иммунитета. Болезнь просто тотально уничтожила всех восприимчивых и вовсе не затронула остальных. По мнению данного специалиста, восприимчивость сформировалась в военные сороковые. То есть эпидемия не явилась следствием возникновения каких-либо новых качеств у микроорганизма; микроб набросился на сверх всякой меры ослабленное человечество.
История подобна индивидуальной памяти в том, что стремится стереть негативный опыт. Высказывание, что счастлива та страна, у которой нет истории, является полнейшей бессмыслицей. Между тем, именно периоды процветания и безопасности оставляют после себя наибольшее количество материала для исторической реконструкции. Мы знаем о веках изобилия в Египте, о величии и завоеваниях Ассирии, придворной жизни в Аджанте и Центральной Азии. Но дни военных катастроф не оставляли ничего, кроме пепла, а годы чумы в этом отношении вообще побили все рекорды. Существует неплохой отчет о Лондонской чуме (1665), написанный Даниелем Дефо (1659–1731). Неосторожного читателя следует предупредить, что изложенные события попросту сфабрикованы гениальным писателем, который не являлся им прямым очевидцем. Существует также картина Рафаэля, изображающая чуму в Риме. Здесь приходится говорить о том же самом. Большинство великих исторических бедствий забирали своих мертвецов и уходили не запечатленными. Что же касается истории, то за эпидемиями всегда следовали социальные и экономические потрясения. На этом этапе Клио снова оживала. То, что происходило снова, имело для нее значение, а то, что мертво, то мертво.
Беззаботное процветание XIX и начала ХХ века оставило нам безбрежную массу записей о людях, которые ничего не знали, – разве что понаслышке, – о страшном опыте человечества. Мы располагаем миллионами романов, писем, дневников, мемуаров, картин и фотографий. Но почти не сохранилось писем, фотографий, книг и газет, которые могли бы пролить свет на 1955 и 1956 годы, которые, безусловно, являлись самыми ужасными в истории человеческой цивилизации. Все записи словно сожрала сама инфекция. Все осталось на откуп нового поколения Дефо и Стивена Крейна.
Описания Кейбла, Ната Дасса, Бодеско и Мартини представляются вполне оправданными. К этим домыслам мы читателя и отсылаем. В деревнях и городах лежали непогребенными мертвые мужчины и женщины. Собаки и кошки их обгладывали. В Индии мертвецов пожирали тигры, в Африке – львы, в Бразилии чрезмерно размножившиеся дикие свиньи. И все кругом кишело крысами.
Не хотелось бы упустить и еще один аспект – хождение инфицированных. Ничто не могло удержать их в постелях или на больничных койках. Больные проникали всюду. Тысячи умирающих странников были расстреляны. Охваченные паникой люди убивали их прямо на улицах. Эта мрачная необходимость сегодня нас ужасает. Так, например, в 1912 году пароход «Титаник» столкнулся с айсбергом и затонул. Те, кто находился в шлюпках, в целях самозащиты били веслами по руках тех, кто, находясь в воде, пытался схватиться за борта. Ужасно! Но в противном случае утонули бы все. В условиях жесточайшего стресса человек переставал подчиняться импульсам социального животного. Невосприимчивые возненавидели грязь и страдания вокруг себя. Лишь немногие медики, военные, священники и полицейские пытались навести хоть какое-то подобие общественного порядка. Кругом свирепствовали мародеры. Среди них были не только мужчины, но и женщины, что, конечно, еще ужаснее.
Но этот кошмар пришел и ушел.
В январе 1957 года последние заболевшие по-прежнему бродили по опустевшим городам. Несчастные вламывались в дома, топтали обглоданные кости или полностью одетые скелеты. Никто еще не мог осознать, что гнев природы закончился и жизнь продолжается.
Бродячая лихорадка завершила газовую войну. Мировое население сократилось вдвое.
Глава 11Европа в 1960 году
Имеет смысл более детально разобраться в причинах, по которым лоскутное одеяло империй и националистических государств, созданное в эпоху европейского господства, утратило определяющие черты и выработанные традиции, а затем и вовсе отказалось от преданности людей доброй воли. Пустая оболочка прежней формации еще колыхалась в 1933 году; в 1966-м она исчезла. Сначала скомкалась, а потом распалась; осколки растворились без остатка.
Занимаясь общим образованием, сложное взаимодействие личностей и происшествий можно опустить, как мы равнодушно проходим мимо подробностей Великой войны или различных военных кампаний Наполеона, и как Эдуард Гиббон, автор книги «История упадка и разрушения Римской империи» (опубликованной между 1776 и 1788), прошел мимо тысячелетней истории византийской придворной жизни. В наши дни такого рода история стала миной для тех замечательных биографических исследований, которые вытеснили старые романтические произведения из развлечений нашего досуга, как только наше воображение вышло за рамки возвышенной мысли. Все, что нам необходимо для нынешней цели, – это понимание могучих сил, действующих в густых джунглях человеческой реакции.
Человечество живет в ускоряющемся темпе, и основное отличие между упадком римской системы и упадком мирового господства частнособственнического капитализма в ХХ веке заключается в гораздо более быстром наступлении окончательного краха. Вторым важным отличием является гораздо более живое понимание происходящего со стороны вовлеченных масс. Обе депрессии являлись прежде всего имущественными и финансовыми. Кроме того, сказывалось отставание политической и образовательной адаптации, в результате вся система оставалась без руководства. Но если римский кризис брел в темпе лошади по мощеной дороге, то новое падение по всему земному шару пронеслось со скоростью автомобиля. Таким образом, налицо сильно сжатый и скомканный параллелизм. От опустошенной великими бедствиями Римской империи в конце второго века христианской эры до возрождения торговли, производства, искусства и благопристойного поведения прошло более тысячи беспокойных лет; от немецкого вторжения в Бельгию в 1914 году до возвращения к общему материальному процветанию при Воздушной диктатуре после 2010 года прошло всего лишь столетие.
Именно по этой причине мыслительный процесс стал гораздо более интенсивным. Мозг сумел прийти к правильным выводам, находясь в тесном контакте с предпосылками. Первый мировой крах распространялся несколько поколений, каждое из которых не обращало внимания на опыт предшественника; второй – пришелся на одну долгую жизнь. Те, кто помнил относительно стабильное третье десятилетие ХХ века, в 1960 году были еще далеко не самыми старыми людьми. Тот, кто был ребенком в начале гуверовского кризиса, принимал участие в становлении первой международной полиции. Тем самым он улавливал в происходящем объединяющую смысловую основу. Сомнительно, что римский гражданин во времена Империи мог вообще что-либо понимать.
Тем не менее, в обоих случаях происходило параллельное уничтожение старых идей. Стирались границы, разрушались освященные веками традиции, списывались долги и обязательства, исчезали религиозные и образовательные организации, разорялись привилегированные классы, менялась законодательная база и происходило очищение от иллюзий. Обанкротившаяся цивилизация готовилась к радикальной реконструкции.
А теперь выполним своего рода срез мира через 1960 год и рассмотрим состояние населения и результаты его усилий. В свете последующих событий мы можем понять, что уже в середине ХХ века наблюдалось существенное сближение необходимых условий, но вместе с тем и усомниться, что в то время это казалось свершившимся фактом. Цель, к которой стремились фундаментальные биономические силы, везде была одинакова, но особенности широко варьировались в зависимости от географических, этнических и традиционных обстоятельств. Кроме того, интерпретации оказались чрезвычайно разнообразными.
События Эпохи европейского господства мы рассматривали как закономерный результат неконтролируемого и неравномерного роста на фоне политической и культурной атрофии. У людей в значительной мере выросла внутренняя энергия, что выразилось в увеличении численности населения (по данным Вернера Зомбарта, в Европе со 180 до 420 миллионов между 1800 и 1914 годами, несмотря на выраженную эмиграцию). Частично это было обусловлено военными действиями и полнотой индивидуальной жизни. Тем не менее, силы консерватизма и функционального сопротивления, воплощенные в кредиторской и правовой системах, приостановили высвобождение свежей энергии. Во второй раз в истории человечества неадаптируемое качество финансовой и частной организации привело к удушению общественной жизни.
Денежно-кредитная организация достатка в XIX веке во многих отношениях отличалась от римской, прежде всего своей сложностью, но развивалась фактически в том же режиме. Сначала происходило накопление частного капитала, затем разрушительное налогообложение. История повторялась. Европейская система, как и предшествовавшая ей римская, обеднела благодаря насильственному расходованию неожиданной энергии. Потери происходили, несмотря на новые возможности, которые предоставляла наука. Средства расходовались без отдачи. Наибольший объем расходов пришелся на период с 1914 по 1950 год. Потом темпы замедлились.
Новая война оказалась несостоятельной даже в плане разрушительного потенциала. Она свернулась, как только на нее более или менее серьезно надавили. Она не убивала в той степени, в какой могла; именно поэтому читатель жив и скользит глазами по этим строкам. Сражения европейских войн сороковых годов – то есть чисто военные операции – со всеми их последствиями стоили человечеству едва ли четверти боевых потерь 1914–1918 годов. При этом научное противостояние достигло более ощутимых высот. В Азии разрушения оказались более основательными по причине варварского уровня противостояния, но даже там боевые потери оцениваются менее чем в девять миллионов. Из них почти пять миллионов приписывались последнему наступлению Японии в 1938 году, тупиковому положению в Центральной Азии и отчаянным боям с гоминьдановскими войсками к западу от Ханькоу с последующим отступлением.
Человек потерпел вполне ожидаемое поражение. Война не поднялась до своего предельного технического уровня. Социальные и политические потрясения, последовавшие за европейским и тихоокеанским конфликтами, значительно превзошли беспорядки 1917–1919 годов, но боевые действия являлись скорее прелюдией, нежели причиной. Новая война, которая, как говорили пророки, закончится массовым убийством человечества техническими новшествами, незаметно переродилась в нищету, грязь политических решений, невыплаченные долги, списанные машины, восстания, партизанские и бандитские конфликты, всеобщий голод и великие эпидемии. Газовая и Воздушная война исчезли с переднего края человеческого опыта. Их затмили голод и болезни. Окончательным победителем в середине ХХ века стал микроб бродячей лихорадки. В 1930 году численность населения на нашей планете составляла два миллиарда человек. К 1960-му погиб миллиард. Причинами тому стали голод, болезни и полный экономический крах. Война унесла миллионы жизней; главным образом, в нескольких крупных сражениях. Мор забрал сотни миллионов, безжалостно пожирая своих жертв днем и ночью на протяжении двух невероятно ужасных лет.
По словам Имхоффа, не существует единой европейской истории Эпидемических и Голодных Пятидесятых годов; существует десять миллионов историй. Различные правительства, созданные в соответствии с Версальским договором, по большей части все еще юридически продолжали существовать в течение всего этого века, но с прекращением денежной политики они стали настолько блеклыми и неэффективными, что перестали влиять на повседневную жизнь. Англичане и французы сами себя ограничили – сосредоточились на сборе налогов, но получалось из рук вон плохо; ситуация несколько напоминала взимание дани доэллино-латинского периода. Правители периодически вмешивались в местные дела, но по большей части пускали их на самотек. Активное сопротивление либо игнорировали, либо пытались найти с ним некий разумный компромисс. К 1952 году британское правительство все еще продолжало выплачивать долги международным кредиторам; во всяком случае, тем из них, которые еще как-то себя проявляли. Сегодня с трудом удается разобраться с записями тех лет. По-видимому, платежи осуществлялись в специальной бумажной валюте, не имеющей реальной покупательской способности. Итальянское и испанское правительства вели себя как настоящие административные органы в зонах ограниченного доступа. Рим сохранял довольно эффективный контроль над треугольником, обозначенным Генуей, Флоренцией и побережьем Средиземного моря, а Барселона и Мадрид поддерживали порядок на большей части Пиренейского полуострова, за исключением советской Испанской Ривьеры, Португалии и Андалусии.
Что-то подобное происходило и в Америке. Благодаря большим расстояниям между населенными пунктами стало легче отделяться. Владельцы железных дорог обанкротились, и это создало прекрасные возможности для создания местных автономий. На этом пути американцы стали первопроходцами. После эпидемии железные дороги свою работу так и не возобновили. Власть Федерального правительства Соединенных Штатов сократилась до Вашингтона, почти так же, как Восточная империя сократилась до Константинополя, но Вашингтон не обладал жизненной силой города на Босфоре и стал просто историческим центром задолго до того, как к 2000 году возродился туризм. Германия, как единое целое, не пережила Польских войн, а Берлин быстро превратился в группу деревень посреди руин, оставленных польскими воздушными бомбардировками.
Таким образом, получается, что мировые политические системы рухнули за какие-то несколько лет. Встал транспорт, нарастал денежный кризис, вырождались военные организации. В этих условиях задача поддерживать социальный порядок автоматически ложилась на плечи региональных лидеров, а те, в свою очередь, вдруг с удивлением обнаружили, что к ним прислушиваются. В Европе, как и во всем остальном мире на протяжении этого необыкновенного десятилетия, города и поселки оказались вынуждены «жить сами по себе». Инфекционные болезни усилили эту насущную потребность. Муниципальные власти организовали медицинскую службу и органы экстренной помощи. Когда мор отступил, органы управления оказались в роли потерпевших кораблекрушение моряков на необитаемом острове; пришлось восстанавливать разрушенную экономическую жизнь. Использовался старый авторитет для новых нужд и старые термины для новых вещей. То тут, то там появлялся энергичный лидер, называющий себя мэром или герцогом, или маленькая, но решительная группа под названием Городской совет или Союз граждан.
Необычные изменения в политической структуре выявили явное противоречие между фактическим и «законным» контролем. В Южной Германии, Польше и Северной Франции преобладало впечатление социальной революции. Соответственно преобладали Советы. Но по структуре они сильно отличались от первоначальных русских Советов. Можно было отыскать коммунистический район, смутно соотносящийся с московской идеологией; и он мог лежать бок о бок с другим, чья местная власть заявляла, что поддерживает национальное правительство в столице. И эти в теории антагонистические системы умудрялись мирно сосуществовать. Люди, называющие себя депутатами, претендовали на власть в Вестминстере, Париже или Риме, подобно варварским вождям раннего Средневековья, которые ссылались на Византию или Рим. В таких условиях было не избежать локальных конфликтов или даже революций, но в столицах их неизменно признавали местными муниципальными перестройками.
По всей разобщенной Европе были разбросаны остатки старого милитаризма: разбитые недоукомплектованные подразделения неоплачиваемых армий с приходящим в негодность оружием и боеприпасами, чей запас неуклонно истощался. Эти формирования состояли из офицеров, которые были солдатами по профессии, и призывников, которых не демобилизовали и которые отказывались от демобилизации, потому что не могли найти никакой другой работы. Офицеров в таких частях было относительно несложно контролировать ввиду постоянной угрозы массового дезертирства. В некоторых случаях эти сморщенные вооруженные силы тесно контактировали со старым законным правительством и с разной степенью успеха проводили налоговые сборы; в других случаях помогали поддерживать общественный порядок или занимались разбоем. Немало было и тех, кто попросту вливался в ряды местной полиции, которая подчинялась мэрам или Советам. В начале шестидесятых даже происходили небольшие завоевательные войны. Старые империи и суверенные государства внезапно появлялись и снова исчезали или становились чем-то другим. После 1960 года появились квазивоенные структуры, которые заключали договора с местными властями на поддержание порядка и даже заявляли о себе как о ядрах Современного государства. Они занимали старые казармы, а иногда и целые гарнизонные городки.
В сороковые годы эти солдаты были еще неопытными новобранцами. В последующие десятилетия те, кто остался в своих старых формированиях, превратились в отъявленных негодяев средних лет в залатанной, потрепанной и дополненной новыми нашивками униформе. Над аэродромами и заводами по производству боеприпасов получали контроль военные коменданты, которые постепенно начинали понимать важность технических работников, потому что только наука и грамотный персонал могли сделать эти приобретения по-настоящему полезными. Офицеры деградировали до уровня пехотинца XIX века и теперь отчаянно нуждались в тех, кто способен поднять цивилизацию.
Иными словами, в это время люди начали пытаться делать то, что спустя столетие делает за них Мировое правительство. В конце Мировой войны и после нее французские торговые палаты восполнили дефицит наличности местными монетами. Эта практика широко распространилась. Сегодня в наших музеях хранятся сотни тысяч образцов импровизированных европейских монет из свинца, никеля, олова и всевозможных сплавов, жетонов или даже деревянных чеков, а также тонны подписанных бумажных купюр, приемлемых для погашения долгов и уплаты налогов на местном уровне, но совершенно бесполезных на расстоянии всего в несколько десятков миль. Местный банковский служащий соответственно пытался эффективно организовать свою местную кредитную систему, сотрудничая с юрисконсультом. В большинстве крупных населенных пунктов все еще существовали типографии, и в течение многих лет местные периодические издания, выходившие ежемесячно или даже еженедельно, печатались на грубой и самой разнообразной бумаге. Правда, зарубежные новости в большинстве случаев являлись не более чем слухами. Крупнейшие агентства прессы обанкротились и умерли. Вышла из строя телеграфная организация.
Радиопередачи вели всего несколько сохранившихся точек. Между тем основная проблема заключалась в прекращении производства радиоприемников. С 1930 по 1970 год «эфир» кое-как сохранялся. В «Исторических записях» есть исследование превратностей почтовых, телеграфных и телефонных сообщений между 1950 и 1980 годами. Телефонная связь между Лондоном, Парижем и Римом, по-видимому, никогда не прерывалась или, во всяком случае, не прерывалась надолго. Известие о великом лондонском оползне в 1968 году передали по телефону в Мадрид, а оттуда по радио в Буэнос-Айрес, хотя, возможно, это объясняется возобновлением контроля над морями и воздухом.
После краха мировой торговли быстро исчезли не только радиоприемники. В полной мере это относится и к фотографии. Стал редкостью даже велосипед. Старую надувную шину стали заменять на тонкую твердую резину, которую часто «переделывали» из других видов низкокачественной резины. Исчезло электрическое освещение. Трамвайные системы либо полностью вышли из употребления, либо перешли на конную тягу.
Повседневная жизнь неуклонно понижала собственные стандарты. В британских и французских провинциях остановилось жилищное строительство. Между тем в Берлине и Вене, наоборот, после войны наблюдалось интенсивное строительство. Поскольку население после эпидемии сильно уменьшилось, жилья хватало с избытком. В плане нищеты и грязи европейцы не опустились до уровня китайских или индийских городов. После 1933 года газеты отмечали, что на городских улицах стало гораздо грязнее. Соответствующие службы стали гораздо хуже ремонтировать дороги.
Стало хуже и с одеждой. В течение сорока лет ее количество на душу населения неуклонно сокращалось. Городские массы все чаще облачались в униформу (до 1950 года), которая постепенно утрачивала яркость и элегантность. Люди латали свою старую одежду за неимением новой; лохмотья превращались в обычное явление. Не лучше дело обстояло и с обувью. В довоенной Европе массовое производство согнуло спину старомодного сапожника, и впоследствии он так и не смог полностью разогнуться. Если испанцы еще были кое-как обуты, то французы и англичане либо перешли на сандалии, либо вовсе начали ходить босиком. Зимой это приводило к обморожениям. Обувное производство было худо-бедно налажено где-то в Богемии, но где именно, сегодня не представляется возможным установить. Повсюду наблюдался дефицит головных уборов.
Всеобщий упадок коснулся всех маленьких радостей жизни. Исчез табак. Точнее, он оставался только в нескольких привилегированных районах, где он, собственно, и выращивался. Вымерло массовое производство сигарет. Настоящий чай стал большой редкостью, не хватало сахара. Возросло количество заболеваний, связанных с недостаточным питанием.
Во время Великой войны хитроумные европейцы научились делать нужные вещи самостоятельно. Теперь же им предстояло провести целое десятилетие в условиях трудностей внутреннего управления. Немцы уже были знакомы с понятием «эрзац». В Германии имелись соответствующие технические знания и способные специалисты. В мрачный период всеобщего дефицита это позволяло поддерживать чуть более комфортный уровень жизни, чем в остальном мире. Немцы изобрели заменитель кожи, заменитель хлопка, заменитель кофе и чая, заменитель табака, заменитель опиумных анальгетиков и очень многих лекарств.
На другой чаше весов находились бездельники-ирландцы. До возвращения производства их физические страдания превосходили средние мировые показатели. Сторонние наблюдатели сомневались, что Ирландии удалось выпустить миллион ярдов новой ткани с 1950 по 1960 год.
«Они живут, – писал один из этих наблюдателей, – на картошке и виски и периодически выказывают свое недовольство. Носят одежду из плетеной соломы, живописно свои одеяния раскрашивают и даже хвастаются ими, называя это убожество «возвращением к корням». Согреваются с помощью костров из торфа и навоза, а также жаром взаимной брани».
Все это звучит ужасно по-варварски. Тем не менее, именно этому периоду мы обязаны появлением элегантной – хотя, согласно отчету, недавно обнаруженному в «Исторических документах», и несколько шаткой – Церкви Искупления, построенной на месте Дублинского Королевского научного колледжа, закрытого цензурой в 1939 году за «преподавание биологии в свете, разрушающем Святую Троицу».
Студент должен быть более или менее знаком с изображениями этого периода в чрезвычайно полезном сборнике «Исторические сцены» в ста томах. Вполне возможно, что начитанному студенту попадались на глаза какие-нибудь романы или рассказы, написанные в то время, но что касается промежутка между концом пятидесятых и началом шестидесятых годов, фотографий сохранилось очень мало. После 1955 года у населения оставались фотоаппараты и кинокамеры, но, похоже, совсем не сохранилось пленки. У нас в наличии всего несколько десятков снимков – в предыдущие десятилетия их было в изобилии, – а кинематографических фильмов нет вовсе. Еще сохранились наброски, которые, как правило, выполнялись карандашом. Позднее появились сфотографированные реконструкции этих рисунков.
Имеются шесть интересных снимков, сделанных в Лионе в 1959 году. Похоже, кто-то нашел катушку пленки и смог ее проявить. Одно фото изображает площадь Белькур в базарный день. На других мы можем видеть бронзовую конную фигуру Людовика XIV. До наших дней она не сохранилась. Наиболее вероятно, что ее расплавили, чтобы сдать металл. Мы также можем видеть окна больших зданий, бывших гостиниц и больниц. На заднем плане – выпотрошенные дома. Но само место довольно оживленное. Вероятно, это была ежемесячная ярмарка. Торговали крупным рогатым скотом, лошадьми, овцами, козами и свиньями преимущественно крестьяне, в соломенных шляпах и очень старых пальто либо вообще завернутые в какую-то непонятную материю. Горожане все еще носили одежду тридцатых годов, потрепанную и залатанную. Трое в старомодных цилиндрах, видимо, важные рыночные служащие. На переднем плане бородатый мужчина ведет пару волов, запряженных в автомобиль. На переднем пассажирском кресле сидит полная женщина. У нее в руках клетка с утятами. На заднем сиденье теленок в сетке. Дама широко улыбается в камеру, не подозревая, что по сути общается с потомками.
На другом снимке – соревнование по игре в шары на пустынном железнодорожном вокзале. Это явно праздничное событие; проводятся сразу несколько партий с участием разных игроков. С путей, которые используются для игры, убраны рельсы. С разных помещений сняты двери, но остались надписи «Chef de Gare», «Salle d`Attente», «Restaurant». На одной из средних платформ накрыты два длинных стола, подают простые закуски. На третьем снимке изображена толпа, которая уставилась на руины. Несколько домов только что рухнули вдоль крутого склона в районе, известном как Фурвир. Двое бородатых мужчин в безошибочно узнаваемой униформе старых «Альпини» следят за порядком. Нам известно, что лионский муниципалитет в то время располагал тремя полками, расквартированными в казармах. Солдаты носили сандалии, дополненные тканевыми полосками, скрученными вокруг ног. Плащи на вид в хорошем состоянии.
Три другие фотографии дают нам представление о положении дел на заброшенной фабрике по производству шелка. До экономического краха лионский шелк все еще был натурального происхождения, то есть делался шелкопрядом, но поставки сырья в долине Роны, похоже, прекратились. Соответственно сократилась торговля. Война также сократила импорт намотанной нити. Но от шелка не собирались отказываться, и, вероятно, прилагались особые усилия, чтобы поддерживать привоз. Это конкретное учреждение, похоже, продолжало кое-как работать вплоть до появления лионской коммуны в 1951 году. Тогда все было окончательно остановлено. На еще одной фотографии изображена огромная куча бумажного мусора среди ткацких станков и несколько канистр, возможно, наполненных бензином. То есть речь могла идти о попытке поджога. Другая фотография показывает намоточные машины в паутине и пыли. На последней машине среди механизмов ХХ века видим дикую кошку и порхающих мотыльков.
Фотографии ценны своей подлинностью. Также имеются две фотографии «Cafe Royal», большого ресторана в заброшенном гранд-отеле Стокгольма. Они странно напоминают фотографии руин бань римского императора Каракаллы. Отметим также фото обеденного зала отеля «Metropole» в английском Брайтоне до того, как строение было полностью разрушено. Все остальные снимки расставлены в хронологическом порядке в «Исторических сценах» между 1955 и 1963 годами. Сложное производство фотоаппаратуры и пленки возобновилось уже после того, когда стал ходить транспорт и в воздух поднялись десятки восстановленных самолетов.
