Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 54 страниц)

В Лондоне остались музейные экспозиции, изображающие пустые улицы и такие же пустые полуразрушенные склады после эпидемии. Фотографии коридоров в отелях на Стрэнде, превращенных в больничные палаты, по-настоящему впечатляют. То же касается и наброска большой битвы между скотоводами и земледельцами, которые выращивали картофель, за владение Гайд-парком и Кенсингтонскими садами. Тогда погибли триста человек. Между тем, следует отметить, что картины, изображающие множество тел жертв эпидемии, плывущих по Темзе, все-таки являются художественным преувеличением.

В ценнейших документах мы находим свидетельства тревоги, потери, недоверия и вынужденного смирения. Через все это день за днем проходили сотни миллионов европейцев. Из общего комфорта двадцатых годов через потрясения, страх, ужас, ярость и возбуждение военного шторма человечество погрузилось во всеобщее бессилие и нищету. Бедняки, возможно, в меньшей степени предчувствовали беду, чем богачи. Даже во времена Всеобщего процветания, как это тогда называлось, человеческая жизнь была очень скучной, однообразной и утомительной. У людей хватало еды, но еды очень низкого качества. Далеко не все могли себе позволить достойное жилье. Да и вообще качество жизни имело тенденцию постоянно ухудшаться. За тяжелым трудом следовала безработица. Средний класс перешел от хорошего к плохому, от более или менее сносной жизни к безнадежной нужде.

Самые большие несчастья переживал класс пожилых и «пенсионеров», а также людей с «независимыми средствами» (и без обязанностей), которых стало очень много в первую эпоху Всеобщего процветания. Этот избыток процветающего человечества не без удовольствия для себя распространился по всему миру, не обращая внимания на усилия по обеспечению социальной дисциплины и безопасности. Незаметно эта прослойка заняла место старой административной и управленческой знати и сельского дворянства. Инвестиционная система в период своей устойчивой стабильности избавила этот социальный пласт от большинства неприятностей. Состоятельное общество занимало обширные районы весьма приятной местности. Восхитительные сады, поля для гольфа, ипподромы, горные спортивные центры, парки, загородные клубы, пляжи, дорогие отели. Оно немного поникло в годы Мировой войны, но с большими надеждами возродилось в последующее десятилетие лихорадочной и неопределенной экспансии. По мере того, как развивался Великий спад, праздная жизнь уходила.

Экономическая фаза – не вполне верное определение. На самом деле речь шла не столько об экономике, сколько об удушении и бездействии вследствие сокращения расходов. Никто – за исключением разве что только ловкого спекулянта на стагнирующем рынке – не стал богаче или даже относительно богаче. Прибыль появлялась только в банковских ведомостях. Предприятия вымирали, заимствующие государства и корпорации приостанавливали платежи. Просроченные задолженности приводили к дефолтам. Воды отречения поднимались, затопляя безопасность. Сброс материальных активов не приводил к сохранению капитала, особенно на фоне колебаний обменного курса.

«Что ни упади, бессонных ночей все больше», – отметила финансовая газета в 1933 году.

На роскошной вилле, на смятой бессонницей подушке металась голова несчастного капиталиста, а толпы безработных приходили в отчаяние в душном холоде трущоб.

Сохранился дневник некоего Титуса Коббетта, который в 1958 году проехал на велосипеде из Рима по Ривьере до Бордо. Этот человек начинал в качестве торговца произведениями искусства, а затем несколько лет прослужил в британском налоговом управлении, оценивая мебель, картины и тому подобное. Свое путешествие он предпринял, похоже, из чистого любопытства. Горько жаловался на трудности с денежным обменом между Генуей и Бордо. Похоже, на него возложили какие-то малопонятные дипломатические или консульские функции, но сам он предпочел об этом не распространяться. Возможно, его отправили сделать какой-то доклад, но никаких написанных инструкций нет.

До сих пор очень интересно читать это описание пораженного бедствиями побережья. Будучи молодым человеком с хорошими связями, он неплохо знал Монте-Карло в двадцатые годы; частенько там гостил. Он написал о сотнях заброшенных шато с заколоченными окнами, непригодными для продажи. Какие-то из них оставались на сомнительном попечении прислуги, другие – просто разграблены. Восхитительные сады, множество роз, олеандров, гранатов, апельсиновых деревьев, кипарисов, пальм, агав, кактусов – все это приходило в упадок. В отели никто не заезжал, и они тихо разрушались. Вышедшие из строя водопроводы размывали дороги, а бунгало заняли крестьяне. Такое же опустошение обрушилось и на берега Неаполитанского залива. Дорожные знаки и придорожная реклама безмолвно взывали к исчезнувшему движению. Коббетт крутил педали, размышляя, найдется ли по пути достаточно чистое и гостеприимное убежище на ночь. И вдруг, когда стемнело, в свете своей масляной лампы он увидел надпись:

H TEL S LEN ID

CU SINE RENOM

T TLE C NFOR M RNE

Куда ушли хозяин и гости? Куда подевались владельцы и арендаторы этих вилл и садов, яркая клиентура этих развлекательных оазисов? Многие из них, без сомнения, уже были мертвы, так как владельцы Ривьеры являлись преимущественно людьми среднего и преклонного возраста. Остальные вернулись в свои страны, в нищету, полную утомительных воспоминаний.

Коббетт посетил развалины старого казино в Монте-Карло и спортивного клуба. Потолок американского бара обрушился за несколько дней до его прибытия.

«Они выглядели убогими, – написал он, – а когда я был молод, казались потрясающими местами».

Знаменитый сад, где азартные игроки заканчивали свои неприятности самым кардинальным из способов, зарос мезембриантемумом.

Как это ни удивительно, но на фоне общего упадка все еще продолжалось воздушное сообщение. Между Римом и Марселем Титус видел тринадцать самолетов, направлявшихся либо на восток, либо на запад.

«Сомневаюсь, что увидел бы их так много еще четверть века назад», – написал он и продолжил распространяться, весьма поучительно, о возрождении торговли и возможном возрождении общественного порядка, которое предвещали эти пульсирующие механизмы. Он также отметил, что между Ниццей и Марселем курсировали морские суда.

«Не просто рыболовецкие лодки, но корабли водоизмещением в тысячу тонн или даже более, – такую восторженную оценку дал путешественник на велосипеде. – В Ницце строили судно водоизмещением не меньше чем три тысячи тонн».

У нас не сохранилось других записей о судостроении между 1947 и 1962 годами. Задолго до 1940 года строительство очень больших кораблей перестало быть «выгодным предложением», и совершенно очевидно, что никакие морские суда вообще, большие или малые, не строились нигде в мире в начале пятидесятых годов. Год за годом транспортная система обанкротившейся планеты приходила в негодность. В наши дни студенты исторических факультетов разрабатывают статистические диаграммы стремительного упадка.

Коббетт также с удивлением обнаружил функционирующий участок железной дороги (использовались дрезины на рычажной тяге или с бензиновыми двигателями) между портом Марселя и несколькими карьерами. У велосипедиста явно сложилось впечатление, что других железных дорог в мире не существует. Как только трафик упал ниже возможности выплачивать прожиточный минимум, поддерживать постоянное движение и покрывать текущие расходы не могли даже спекулятивные покупатели. А ведь когда-то железные дороги являлись ценнейшими объектами недвижимости. Они превратились в старый хлам. Порванные и ржавые рельсы утопали в агавах и полевых цветах. Коббетт упоминал о красоте старой «Sud de France» и рассказывал, как ехал на велосипеде по объездной дороге Париж – Лион – Средиземное море. Объездная оказалась в лучшем состоянии. Крестьяне разобрали железнодорожный путь на металлолом. Рельсов почти не осталось, а шпалы распилили на бруски и топили ими печи.

Во Франции сохранился аэродром. Здесь наш велосипедист повстречался с испано-американским летчиком, который во время последней войны служил сначала полякам, потом немцам и, наконец, французам. На Коббетта произвели большое впечатление явные признаки оживления торговли. Оказалось, что с Востока по воздуху поступают резина, специи, ртуть и жесть, а на Восток – часы, наручные часы, компасы, ножи, иглы, пуговицы и закаленное стекло. Таким образом большая часть торговли являлась бартерной, однако она была настолько интенсивной, что речь могла заходить уже о неуклонном расширении сферы обслуживания.

Похоже, путешественник впервые узнал о том, что основным двигателем торговли являются авиаторы, выжившие после войны. Они организовали свободный мировой союз и следили, чтобы воздушные пути сообщения поддерживались в полнейшем порядке.

Коббетт поделился с авиаторами, что наблюдал оживление судоходства на море.

– Нам предстоит присматривать и за этим тоже, – многозначительно заявил один из них.

– Берете пассажиров?

– Если они платежеспособны.

– Цивилизация возвращается! – воодушевленно воскликнул Коббетт.

– Нет, не так! Это – начало новой цивилизации!

По-видимому, этот авиатор впервые открыл глаза Коббетту на некоторые идеи, которые уже формировались в наиболее продвинутых мозгах.

– Мировая империя! – сказал повелитель воздуха. – Это старая идея. Владеешь транспортом и воздухом, владеешь миром. Зачем нам другие империи, если мы создадим эту?

Этот разговор произвел на Коббетта неизгладимое впечатление. Он отправился в Бордо, где, вероятно, планировал подзаработать, много думал и записывал. Он проводил довольно убедительную и интересную параллель между Всемирной транспортной организацией и ганзейскими купцами, которые сыграли важную роль в возрождении цивилизации в Прибалтике и Северной Европе после падения Рима.

«В конце концов, – продолжил свои размышления Коббетт, – мы никогда не придавали должного значения организованному транспорту и торговле».

В Бордо любознательный путешественник, продав велосипед, получил возможность приобрести билет на самолет до Ле-Бурже (старый аэродром недалеко от руин Парижа), а уже оттуда улетел в Хендон. В Ле-Мане самолет приземлился для обмена товарами. Радость от того, что удалось, наконец, покинуть разбитые дороги, так и хлестала в его записках через край.

Титус писал, что французы начали восстанавливать свои загубленные леса. Глядя вниз из салона самолета, он отмечал, что крестьяне селятся группами вокруг старых городов. На аэродромах бывший велосипедист новыми глазами смотрел на авиаторов и механиков; он узнавал, как мировой транспорт восстанавливает металлургические и электротехнические предприятия. Снова довелось увидеть красивый собор Ле-Мана. Титус восхищался им еще в студенческие годы и был несказанно рад увидеть его неповрежденным. Рядом с собором построили памятник пионерам авиации. Он сохранился до наших дней. Амьенский собор также не пострадал.

Дневник заканчивается на меланхолической ноте. Вернувшись в Англию спустя много лет, Коббетт был потрясен запустением в пригородах Лондона. В детстве автор жил в Лондоне и очень его любил. Часть Гайд-парка, несмотря на противодействие земледельцев, была превращена в аэродром. Перестройка центрального района показалась Коббетту бессистемной и неприятной. Он возражал против скученности тяжелых зданий с бетонными противовоздушными панцирями, хотя она и объяснялась нехваткой пригородных транспортных средств.

«Они выглядят, как больные грибы, – сурово написал Титус. – Когда уже мы, англичане, научимся что-то планировать?»

Пророчествуя, он сомневался, сможет ли северный склон впадины Темзы, так плохо осушенный и столь мягкий в недрах, выдержать комковатую массу несостоятельных новых зданий.

Спустя десять лет его опасения полностью подтвердились. Русло Темзы изогнулось, и весь Стрэнд, Флит-стрит, Корнхилл и, что самое прискорбное, прекрасный собор Святого Павла, детище сэра Кристофера Рена, столь знакомый нам по картинам и фотографиям того времени, превратились в руины и погибли в огне. Читатель, которому попадались на глаза «Исторические сцены» в ста томах, – а у кого их нет? – вспомнит странный вид старого моста Ватерлоо, смятого до формы пентхауса, и гротескный наклон египетского обелиска, когда-то известного, как Игла Клеопатры, этой почтенной плиты с иероглифами, потрескавшейся и расколотой шрапнелью воздушного налета. Обелиск упал в воду озера Ламбет-Челси.

Глава 12
Ликвидация Америки

В предыдущих разделах мы получили общее представление о ходе истории в Старом Свете в середине ХХ века. И как мы уже отмечали, даже в Европе некоторые регионы стояли в сторонке от основной драмы, следуя собственной линии развития, менее трагичной и напряженной, чем у ведущих мировых держав. Например, новая Испания, родившись в 1931 году, озаботилась преимущественно своими собственными делами. Еще более заметным следует признать неучастие обоих американских континентов в жесточайших европейских и азиатских событиях. Латиноязычная и англоязычная Америки испытывали параллельные экономические, политические и социальные трудности, но в своих пределах. Финансовые потрясения начала тридцатых годов, вызванные европейскими проблемами, затронули американских жителей в наименьшей степени. Частный капитализм за океаном разваливался по-своему.

Между тем сам факт упадка наглядно демонстрировал, что его причиной являются отнюдь не войны. На самом деле главную роль играли неприспособленность денежной системы, дезорганизация общества из-за перепроизводства и эпидемии. Повседневная жизнь человека в гораздо большей степени связана с экономикой, нежели с войной. Экономику душила не война; это делал кредитор. Если бы в 1900 году мир уже был единым государством и если бы он все еще жил с экономикой частного накопления, результат оказался бы тем же. Если бы воевали сотни государств, но оставались при этом с денежной системой, которая сдерживает кредиторов и развивает промышленность, то такая система высвободила бы достаточно энергии, чтобы продолжать войну до полного взаимного уничтожения еще сотню лет или даже более. Валютный крах стал самым непосредственным фактором мирового ослабления и голода. Иными словами, человек мог пройти гораздо более долгий и мучительный путь. То есть это даже хорошо, что в тридцатые годы прогресс обрушился на финансы.

Тщетность всех ранних антивоенных движений становится понятной только тогда, когда мы осознаем существенную важность денежной взаимосвязи. Сцепка между кредитором и традиционным антагонизмом становится особенно очевидной в свете параллелизма американского и европейского опыта.

Со времен первого политического отделения от европейской системы американские общины прошли свой собственный путь развития, независимый и не совпадающий с ходом событий в Старом Свете. Независимый – и все же не вполне независимый, потому что и Европа, и Америка находятся на одной планете. На протяжении всего XIX века американский ум, как на севере, так и на юге, пропитывался идеей ИЗОЛЯЦИИ. В школах, в прессе, в каждом политическом высказывании общего значения преподносилось, что Новый мир действительно является новым миром, бегством от тирании древних традиций к миру, свободе, возможностям и новой жизни для человечества. Новый Свет должен был избежать «запутанных союзов» с государствами и политикой Старого Света, забыть застарелые ссоры и ненависть Европы даже ценой забвения родства и разрыва с общей культурой, а также выработать и подать пример более щедрого образа жизни. Со времен Джорджа Вашингтона и до времен Вудро Вильсона, несмотря на Гражданскую войну и серьезные экономические проблемы, американский разум никогда не отказывался от своей веры в собственное образцовое качество и свою концепцию, что к остальному миру, мол, следует относиться по-миссионерски и филантропически. Он понимал, что много знает, но сомневался, что знает достаточно.

На протяжении XIX века Америка и Европа расширялись в необъятных масштабах как с экономической, так и с биологической точек зрения. Впечатлившись своим собственным ростом, Америка склонилась к тому, чтобы проигнорировать равные темпы европейского прогресса. За сто лет, благодаря огромной иммиграции из Европы, население Соединенных Штатов увеличилось на восемьдесят миллионов человек. Но, несмотря на такой мощнейший поток эмиграции, сама Европа продемонстрировала прирост на двести сорок миллионов за тот же период. Американец пребывал в иллюзии, что «обскакал» Европу. Ему казалось, что новые идеи и изобретения появляются у него дома благодаря оттоку человеческой энергии из устаревающих центров. На континенте с малым количеством препятствий научно-техническая экспансия должна была на порядок превосходить соответствующий европейский процесс. Казалось бы, система прогрессировала, но вместе с тем она не соответствовала трансатлантическим событиям.

На протяжении этого столетия изобретения в области транспорта и связи «устраняли расстояние». Если раньше между точками пролегали месяцы, то теперь – несколько часов или даже мгновений.

Возникающие в результате этого изменения близости и отдаленности по обе стороны Атлантики составили выдающийся аспект в истории ХХ века. Это было подобно вращающимся и растущим вершинам, которые располагались практически бок о бок. Они приближались, соприкасались и отталкивались, шатались и разлетались по сторонам. Или это подобно двум комплексам механизмов, которым в конечном итоге суждено объединиться в один мировой механизм, чьи вращающиеся колеса пытаются сцепиться, но не сцепляются. Под дождем искр и осколков они, сотрясаясь, разделялись. С конца XIX века объединяющие жизненные силы стремились объединить Америку с Европой. К середине ХХ века любому стороннему наблюдателю можно было простить вывод о том, что взаимодействие потерпело неудачу.

В этой истории мы уже уделяли много внимания Генри Форду, Вудро Вильсону и второму Рузвельту, Франклину Рузвельту. Рассказали об их великолепном наступлении на Европу и последующем отступлении от нее. Короткая, но толковая книга американского публициста Фрэнка Х. Саймондса «Может ли Америка оставаться дома?» (1933) очень красноречиво рассматривает вопрос изоляции в том виде, в каком он возник в первые годы великого экономического спада, который навсегда закрыл дикие свободы стяжательского частного капитализма. Автор показал, как фазы сближения и отталкивания сменяли друг друга, начиная с первых империалистических предприятий Рузвельта № 1 (то есть Теодора Рузвельта, 1901–1909) и далее; насколько невозможным казалось Америке ни оставаться в стороне от дел Старого Света, ни откровенно участвовать в них. Америка выражала свои преисполненные добродетели мнения, но не поддерживала их; настаивала на тех или иных моральных суждениях, но не брала за них ответственность на себя.

Для того, чтобы понять, как это виделось европейцам, процитируем любопытный отрывок из сочинения Саймондса:

«Забота Америки о мире представлялась прозрачным стремлением объединить миссию Иоанна Крестителя с методами Понтия Пилата».

Иными словами, американцы пытались объединить либерализм с наивной грубостью.

С самого начала Американская республика шла в отрыве от истории, от чего-то нового, гораздо более нового, с учетом длительности своего периода, чем Советская республика Ленина, и с самого начала Америка не смогла сохранить свою новизну, не смогла развить и усилить свои идеи. Она развивала систему высших школ, но мужчины изменили свою структуру мышления не ранее, чем через сто лет после обретения независимости. В то же самое время она предоставила всеобщее образование низкооплачиваемым учителям и скучным женщинам. И она безмерно выросла в телесах, питаясь импортной пищей для мозга. Результатом стало появление сырой и необработанной идеи о собственной миссии. Глупые и одновременно насыщенные мировой мудростью проповеди Вильсона стали, пожалуй, наивысшим выражением американского ума того времени.

Даже в XIX веке американский ум не был невежественным умом. Но вместе с тем это был чрезвычайно необразованный ум. Неуклюжий, но свободный. Его религиозное «возрождение» происходило параллельно политическим колебаниям. В истории подлинной американской жизни мы находим такие черты, как, например, организация митингов с призывом к покаянию. А еще факельные шествия, суровые проповеди и страстные песнопения. В волнах народных чувств, собраниях, часто в лесу, пении гимнов, увещеваниях, покаянных криках, ликующей вере, бессмысленной экзальтации и дефляции американской духовной жизни отражались бумы и спады американской мировой миссии. И только после потрясения, вызванного мировой экономической катастрофой, реальное, а не мнимое американское социальное и политическое мышление обрело полную силу. Отступление Соединенных Штатов от запутанности европейских дел по мере того, как усиливалась Великая депрессия, ознаменовалось новой, более энергичной решимостью охватить основные аспекты социальной жизни.

Внутренняя ситуация располагала всем необходимым, чтобы стимулировать мышление, потому что камни в обрыв посыпались еще стремительнее, чем в Европе. Промышленное сооружение поднялось до головокружительных высот массового производства; соответственно и падать пришлось больнее. В 1928 году Соединенные Штаты Америки все еще считали себя самой процветающей страной в мире; в 1933-м ее безработица стала более безнадежной, а ее безработные – более опасными, чем на любом другом континенте. Но они не предпринимали никаких организованных усилий для восстания; у них не существовало объединяющей революционной формулы. Они восставали, как индивидуальные лица; уходили в банды и становились преступниками. Общество не было свергнуто, но оно быстро рассыпалось в пыль и беспорядок. Волна преступности, финансовый стресс, неистовые усилия по экономии и все последующее удушение всеобщего образования с разрушением доверия, порядка и взаимосвязей – вот та последовательность, которую мы уже проследили в общих чертах и которая проявилась наиболее сильно и типично именно в этой обширной и сравнительно несвойственной для общей истории территориальной зоне. Рузвельт № 2 храбро боролся за идею, но пришел слишком поздно, чтобы остановить гниение.

В Америке, как и в Европе, начался этап фрагментации. Это не был разгром, которому можно было бы присвоить определенную дату, но каждый день привносил новый элемент распада. Как и в Европе, правительство в Америке превращалось в неплатежеспособного фантома. Усилия по сбору налогов становились все менее эффективными. Федеральная власть в Вашингтоне умирала вместе с Лигой Наций за океаном. На обоих берегах Атлантики происходили схожие процессы. Муниципалитеты становились автономными, органы управления – временными. Всюду начинали действовать Союзы граждан, Общества охраны правопорядка, Ассоциации защиты трудящихся, а в Нью-Мексико и Аризоне – рабочие Советы. В районе Синих гор и на Тихоокеанском побережье небольшие республики изолировались в 1945 году и проводили странную смесь методизма, «технократии» и плана Дугласа, а Юта стала практически автономным штатом с единым налогом и восстановила мормонизм первоначального типа в качестве государственной религии. Но формально отделяться от Федерального союза никто не стал.

У нас имеется описание Вашингтона в 1958 году, сделанное бывшим атташе британского посольства (все послы Британской империи были заменены «сводными консулами» в 1946 году). Он описал свой визит в Белый дом, где его принимал за обедом президент Бенито Карузо. Срок его полномочий истек, но избранный преемник исчез по пути в столицу в Аллеганских горах. В связи с последними выборами возникла значительная путаница. Два президента-сепаратиста оспаривали владение штатом Нью-Йорк после конфликта из-за урн для голосования. Это полностью прервало связь с Новой Англией.

Президент радушно принял своего гостя и задал множество вопросов о ситуации в Европе. С большой надеждой отзывался об американском мировоззрении.

«Возвращение к нормальной жизни, – сказал он, – наконец-то стало возможным».

Восстановилось пароходное движение по реке Миссисипи, хлопок снова шел на север, несмотря на политические волнения. В 1956 году в Южную Америку отправились сто сорок автомобилей вместо семидесяти двух в прошлом году. Новая бартерная система работала неплохо. Взамен в Соединенные Штаты шел кофе. Теперь президент надеялся на устойчивое восходящее движение в области бизнеса. Он признал, что гуверовский кризис длился намного дольше, чем ожидалось. Многие были измотаны до предела, но встретили тяжкие испытания с достоинством отцов республики. В заключение он произнес обычные для того времени комплименты между двумя большими группами англоязычных народов.

Обед оказался простым, но сытным. Подали превосходную свинину и разнообразные овощи, которыми президент хвастался с искренней демократической откровенностью. Карузо утверждал, что свинью вырастил в собственном свинарнике, сразу за Белым домом. Там же находились и огороды с овощами. Помогал главе государства в этом нелегком деле негритянский «секретариат», в чьи обязанности входило вести домашнее хозяйство, а не работать в офисе. Оставалось неясным, по каким причинам нанимали данных работников; некоторые из них даже не умели читать. Миссис Карузо, очень приятная дама ирландского происхождения, подробно рассказывала о трудностях ведения домашнего хозяйства в Вашингтоне ввиду возрастающей неточности в сборе федеральных доходов, но президент остановил ее, очевидно, считая домашние дела отражением платежеспособности нации.

В Ассамблее в то время были представлены конгрессмены только из трети штатов от общего их числа. Остальные сочли, что посылать делегатов слишком дорого или вовсе не нужно. Оборванный владелец захолустного дома излагал жалобу; никакой прессы не осталось и в помине, и соответственно его, по сути, никто не слушал. По-видимому, кто-то пытался «оговорить» какое-то законодательное предложение, но посетитель не нашел никого, кто мог бы прояснить ситуацию.

На следующий день английский гость обедал с красноречивым, жизнерадостным и почтенным сенатором Бора от Айдахо (1865–1970). Он пребывал в отличной форме и безостановочно говорил на протяжении всей трапезы, так и не позволив задать себе целый ряд заранее подготовленных вопросов. Как и президент, он очень надеялся, что в его стране все будет хорошо. Тем не менее, признал, что при его жизни в Америке заметно снизилось общее благосостояние. Со статистикой не поспоришь! В тоннах угля и стали, в милях железнодорожных путей, в массовом производстве автомобилей и товаров наблюдались очевидно досадные сравнения с прошлым.

«Не хлебом единым жив человек! – объявил великий американский старик. – Давайте смотреть так, чтобы быть ближе к сути вещей!»

Между тем суть заключалась в том, что американское сердце крепло. Прошедший эпидемический мор, как и все, что исходит от Бога, оказался «благотворным».

«Жизненный стандарт стал лучше, – утверждал Бора, – потому что у вещей стало больше благородных аспектов. Возможно, в домах стало меньше ванных комнат, – по крайней мере, в рабочем состоянии, – но прибавилось чистоты ума».

В дни его молодости свободные жители Соединенных Штатов совершили прискорбную ошибку: погрязли в роскоши. Но все это осталось в прошлом. Теперь Америка приблизилась к старой колониальной простоте, чистоте и честности.

Несколько непоследовательно сенатор продолжил осуждать нечестность Европы и неискренность европейской и особенно британской дипломатии. Какое-то время казалось, что он повторяет давно запомнившиеся речи и забыл о существенных провалах британских дипломатов. По-видимому, слово «прикрепить» он услышал первым в своей жизни, и теперь это постоянно возвращало его мысли к старым временам. Наконец, он вернулся к нынешней ситуации.

«В своей ранней истории Соединенные Штаты проходили через гораздо более мрачные времена, – настаивал он. – Сто пятьдесят четыре года назад Вашингтон был сожжен победоносной британской армией. Ничего подобного не происходило во время нынешней депрессии; если это вообще правомочно – называть ее депрессией. Даже в самый темный час этого великого гуверовского кризиса никому и в голову не приходило сжигать Вашингтон».

Позднее этот же путешественник посетил Чикагский и Колумбийский университеты, Гарвард и ряд других центров интеллектуальной деятельности. Его комментарии проницательны и умны и согласуются с нашими исследованиями психических реакций. Среди руин старой распущенности пестовалось более крепкое американское сознание.

Эти институты, естественно, находились в самом разнообразном состоянии адаптации к новым условиям. Не все являлись прогрессивными. Гарвард напомнил ему о древних ламаистских монастырях Тибета. Бумаги практически не осталось, поэтому все преподавание велось устно, а учащиеся всю информацию зазубривали. Библиотеки тщательно охранялись от разграбления, наиболее важные книги хранились в запертых стеклянных шкафах. Но страницы при этом переворачивались ежедневно. Преподаватели отличались и по престижу, и по количеству последователей. Одни учителя сидели в классах или в тени деревьев, другие отправлялись на длительные прогулки, беседуя с толпой учеников. Наставников также отличало друг от друга физическое благополучие, потому что студенты выращивали для них овощи и готовили еду, а также шили одежду и обувь в технических и «художественных» зданиях. Тем не менее учебный процесс еще и сопровождался литературной деятельностью. Самым одаренным позволялось писать стихи на грифельных досках. В особенных случаях преподавательский состав выдавал разрешение на роспись гениальными текстами стен и потолков. Студенческая жизнь протекала в атмосфере простоты и неспешности.

Гостя встретил президент университета Элиот; высокий, пожилой, представительного вида, в тоге. Он унаследовал свое положение от деда. В комнате находился большой камин, горели свечи. Элиот красиво говорил, угощаясь простым супом, своим любимым красным вином из Мэриленда, фруктами и орехами. Беседа продолжалась до позднего часа.

У посетителя по фамилии Николсон сложилось впечатление элегантной непрактичности. Он не мог отрицать простого милосердия жизни, но не видел в нем особенного смысла. Однако он, похоже, скрыл это мнение от окружающих и позволил рассказать о том, как Гарвард достиг очищения англиканской культуры, этой смеси классицизма и утонченного христианства с изящной преданностью монархии.