Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 54 страниц)

Но в то время как длительная специальная подготовка, высокие традиции и возможность поощрения и признания позволяют студенту-медику справляться со многими задачами, как бы «недостойными» и физически отталкивающими, индивиды, от которых мы получаем нашу антропологическую информацию, редко возносятся над средним уровнем – у них обычный, если не невзрачный интеллект, за ними не стоит никакой особой умственной подготовки.

И проблемы антропологии гораздо более неуловимы. Безусловно, нужны по меньшей мере дар и образование первоклассного романиста, объединенные с завидным терпением, на какое, вероятно, не стоит и рассчитывать, чтобы оценить всесторонние различия между людьми. Даже там, где нет языковых и видовых барьеров, понимание может быть практически недостижимо. Как мало, по-видимому, образованных людей, понимающих класс прислуги в Англии или рабочих! За исключением романа мистера Барта Кеннеди «Человек, плывущий по течению», едва ли знаю какую-либо книгу, показывающую действительно сочувственное и живое понимание землекопа, портового моряка, «грубого парня» из нашей собственной расы. Карикатуры, мрачно-трагические или весело-комические, где заблуждения автора сливаются с предубеждениями читателя и достигают успеха, конечно, достаточно распространены. А теперь подумайте о людях, которые высказывают суждения о моральных и интеллектуальных способностях негра, малайца или китайца – миссионеры, туземные учителя, коммерсанты всех мастей… Они просты и прямолинейны, им невдомек ошибочность своих предубеждений, не способны уловить даже разницу между врожденным и приобретенным, уж подавно – отличить их во взаимодействии. Время от времени кажется, что можно-таки увидеть проблеск подлинно живого взгляда на проблему – например, в жизнеутверждающих трудах Мэри Кингсли, – но ведь даже это может быть не более чем моей иллюзией.

Со своей стороны, я склонен отвергать все неблагоприятные суждения и все заявления о непреодолимых различиях меж двух разных рас. Я спорил о расовых качествах со всеми, кто имел возможность непосредственного наблюдения за ними, и нахожу, что их упорство стоять на этих различиях обычно обратно пропорционально их интеллекту. Может, конечно, всему виной некое специфическое качество моего круга, но вот попадись мне, к примеру, моряк – так непременно сделает какое-нибудь многомудрое обобщение об ирландцах, шотландцах, янки, новошотландцах и голландцах, да такое, что невольно подумаешь, будто речь ведется о разных видах животных. Но если человек по-настоящему образован, он свободен от подобных иллюзий. Ему люди представляются индивидуализированными, и если их и классифицируют, то это происходит по какой-то поверхностной характеристике – скажем, особенности языка, жестов, другие тому подобные поверхностности. И ведь на сегодняшний день существует по крайней мере одно непредвзятое антропологическое свидетельство – фотографии! Отсылаю любознательного читателя к книге «Жизнь современных народов» Хатчинсона, Грегори и Лайдеккера. Изучите эти лица чужеземцев – разве нет среди них кого-то, очень похожего на того или иного вашего знакомца? На некоторых снимках – выражения грубые, зверские, но не хотите ли вы сказать, что не отыщете подобных типов на Стрэнде в любой день? Различия, несомненно, есть, но они – не в основном.

В одном вопросе особенно заметен небрежный и предвзятый характер общепринятых расовых обобщений. Все большее и большее число людей убеждено, что «полукровки» – это исключительно злые существа, какими считались в Средние века горбатые и бастарды. Чаще всего мне приходилось слышать это от представителей несомненно чистейшей белой расы, у которых на лице была прямо-таки выписана алкогольная деменция. Полукровка, заверит сей знаток из Кейптауна или с Виргинских островов, сочетает в себе все пороки обоих родителей, он ужасно слаб здоровьем и духом, но злопамятен, диковат и до крайности опасен, нравы его неописуемы даже шепотом в салуне – и так далее, и тому подобное. На самом деле нет ни грана доказательств, какие непредубежденный ум мог бы принять в поддержку любой веры такого рода. Нет ничего, что доказывало бы, что дети расовой примеси, как класс, по своей природе лучше либо хуже в каком-либо отношении, чем любой из их родителей. Существует столь же безосновательная теория о том, что они лучше – доведенная до крайней степени глупости в статье о Шекспире в Британской энциклопедии. Обе теории входят в огромный корпус лженауки, затеняющий реалии современного знания. Может, большинство полукровок и неудачливы по жизни, но это совсем ничего не доказывает. В огромном числе случаев они незаконнорожденные и отверженные от нормального воспитания любой расы; растут в домах, являющихся полем битвы конфликтующих культур; их жизнь течет под заведомо предвзятым надзором, в искусственно невыгодном положении.

Существует, конечно, дарвиновская теория атавизма, но она еще никогда и никем не была доказана в отношении людей – следовательно, нет и аргументов в пользу «отличительной порочности» полукровных.

§ 3

Вообразите теперь, что где-то все же существует раса, определяемая единственно как «низшая». Существует ли хоть одна объективная причина долгое время «сохранять» ее в такой незыблемой неполноценности? Увы, логичнее было бы истребить ее вовсе.

Есть разные способы уничтожения рас, большинство из них жестоки. Можно покончить с расой огнем и мечом по древнеиудейскому пути. Можно поработить ее и заставить работать до изнеможения, до погибели, как делали египтяне с евреями. Можно поселить ее в резервации и затем отравлять разными видами дурмана, как поступают американцы с индейцами. Можно нарядить ее в непривычные одежды, вызывающие инфекционные болезни (так миссионеры с полинезийцами обошлись). Можно просто и честно убивать ее представителей, как поступали англичане с тасманийцами, или, наконец, создать условия «расового суицида», как поступила британская администрация на островах Фиджи.

Представьте, что в Утопии существовала бы объективно низшая раса. Верно, в Утопии-модерн, руководствующейся неумолимой логикой жизни, пришлось бы извести ее. Но Утопия сделала бы это без излишней жестокости, совершенно таким же способом, как она истребляет все свои негодные элементы, то есть своими брачными законами и законом о минимальном заработке. Если какие-то представители этой расы были достойны пережить остальных, то они бы пережили их, будучи избраны путем обычного отбора.

Да существует ли, в самом деле, в мире так называемая низшая раса? Даже чернокожие обитатели Австралии далеко не так ничтожны и плохи, как это полагает типичный «белый» фермер, хозяйничающий в той же Австралии. Эти странные, маленькие черные племена – пигмеи и бушмены – так же разносторонне одарены талантами: ловкостью, умением быстро схватывать, полетом фантазии; а такие качества востребованы в цивилизации Утопии. Мы предположили прежде, что каждый обитатель Земли имеет в Утопии-модерн аналог, поэтому все наши маленькие черные люди тоже находятся там. Все они получают там то, чего были лишены на Земле – хорошее воспитание, хорошее справедливое отношение, досуг и свободу.

Предположим теперь, что общераспространенное на Земле понятие об их отсталости и ничтожности верно. Тогда и в Утопии мы бы увидали их по-детски беспомощными, гнущими спины за безрассудно минимальную плату, не знающими ни своих прав, ни законов, ни какой-либо иной опоры. Но не будет ли вернее предположить, что эти маленькие черные люди, не голые и не стянутые смешными европейскими нарядами, а в изящных, просторных одеждах Утопии, нашли себе здесь применение и изобрели новые отрасли искусства – удивительную резьбу, например, – и оправдали создавшего их Бога, оказавшись трудолюбивыми и несущими миру пользу подражателями Его?

В Утопии есть здравые санитарные законы, здравые социальные законы, экономические благоденствия; какой вред принесут ей эти люди? Напротив, некоторые из них процветают и пользуются всеобщим почетом и восхищением в ее пределах. Некоторые из них женились на женщинах других рас и передали потомству тонкую черту превосходства, какую мы на Земле не сумели в них отметить – заняв подобающее себе место в великом синтезе Грядущего.

И действительно, возвращаясь к себе, я встречаю по дороге к саду невысокого, с черной, как чернила, кожей, человека. Его блестящие, поразительной красоты глаза весело и бодро смотрят на меня. Он одет в белую тунику, и лимонного цвета плащ грациозными складками спадает с его плеч. Походка у него такая, как у всех обитателей Утопии – как будто он имеет право чем-то гордиться, и нет на свете ничего такого, что могло бы испугать его. В руках у него набитый портфель. Вероятно, эта кладь – а может быть, и его прическа, – напоминает мне вдруг о Латинском квартале[50]50
  Латинский квартал – традиционный студенческий квартал в 5-м и 6-м округах Парижа на левом берегу Сены. Название происходит от латинского языка, на котором ранее преподавали в Сорбонне.


[Закрыть].

§ 4

Еще в Люцерне я спорил с ботаником о расовом вопросе.

– Но ведь не захотели бы вы, чтобы ваша дочь вышла замуж за китайца или негра? – воскликнул он с ужасом.

– Разумеется, – спокойно ответил я ему, – если, говоря о китайце, вы имеете в виду отвратительное грязное существо с косой и длинными неопрятными ногтями, а негра представляете себе еще более отвратительным и вонючим. Но ведь это только доказывает, что ваше воображение слишком слабо, чтобы отделить негра или китайца от искусственно привитых ему невежеством и суеверием привычек.

– Оскорбление – не аргумент, – отрезал ботаник.

– Я не собирался оскорблять, но вы странно понимаете этот вопрос, – успокоил его я. – Ведь разговор идет о расе, а вы поднимаете вопрос о неравном развитии. Конечно, вы не пожелаете, чтобы ваша дочь вышла за вороватого ниггера, но также вы не отдадите ее и за английского косоглазого горбуна или за пьяницу-извозчика, несмотря на чистейшую нормандскую кровь, которая течет в их жилах. На деле очень немногие благовоспитанные английские девушки совершают подобную неосмотрительность. Однако вы не возражаете против людей вашей расы, несмотря на то, что среди них есть и пьяницы, и хулиганы – и к чему тогда предубеждаться против негров? Конечно, процент грязного отребья среди них – стабильно выше, но даже этим они не заслуживают огульных суждений. Можно осудить большинство, но зачем же – всех без разбора?

– Что негр, что китаец – непотребные партии для английской женщины.

– Но, как показывает колониальная практика, английский мужчина почему-то не брезгует ни африканками, ни китаянками.

– Ну, знаете ли. – Ботаник слишком возмущен, чтобы возражать. Я уже начинаю жалеть этого закоренелого идеалиста.

– Попробуйте ясно представить себе, – говорю я, – условия жизни в Утопии-модерн, и вы перестанете негодовать. Прежде всего, китаец будет говорить на одном и том же языке со своей будущей женой, к какой бы она расе ни принадлежала, будет носить общепринятый в Утопии костюм, воспитание его ничем не будет отличаться от воспитания европейских соперников, их традиции будут его традициями. К тому же в Утопии жена ведь не особо-то и зависит от мужа.

– Вздор! Тогда ее всякий смог бы обидеть, унизить, обесчестить. Нет такого сильного горя, от которого слабая женщина могла бы спастись одна, без поддержки любящего мужа.

– Вы забываете, что мы в Утопии, – проговорил я успокоительным тоном. – Здесь ведь не то что на Земле. Конечно, среди грубых, простых, не принадлежащих к ордену людей найдутся и такие, что допустят себя до такого поступка. Несомненно, вы встретите и кутил, и прожигателей жизни – то есть, другими словами, недалеких и слабосильных людей, которые хотя бы ценой нанесенных ближнему оскорблений стараются создать себе некоторое занятие и приобрести известность. Но здесь будущее не за ними. Увы, все, что их здесь ждет – это… – Я многозначительно указал на почву у себя под ногами. – И заметьте – по естественнейшим причинам!

Несколько минут ботаник молчал, затем он не без торжественности обернулся ко мне:

– Ну, знаете, я очень доволен, что я не постоянный житель этой Утопии, особенно если наши дочери должны выходить здесь замуж за готтентотов. Очень доволен!

И он повернулся ко мне спиной.

Ну, скажите, разве я говорил ему что-либо подобное?

Однако, как бы там ни было, придется все-таки терпеть его самого и его рассуждения. Не вижу пока возможности отделаться от него. Как уже не раз замечено, предшественники отправлялись в свои Утопии в гораздо лучшей компании, чем я.

§ 5

Что дает ботанику столь большое преимущество во всех его антиутопических тезисах, так это то, что он не осознает собственной ограниченности. Его мысль протекает в мелких руслах, разбросанных там и тут, в его уме одно не имеет необходимой связки с другим – так что я не могу возразить, спросив его: если вы так возражаете против синтеза всех народов, наций и языков в Мировом Государстве, какая же, по-вашему, идеальная альтернатива?

Люди его сорта вовсе не испытывают потребности в альтернативах. Помимо нескольких личных проектов, новых встреч с Прекрасной Дамой и тому подобного, они не возлагают на будущее никаких надежд, не чувствуют будущее и не обременены никаким багажом чаяний на его счет. По крайней мере, это единственный способ, которым я могу объяснить высокую интеллектуальную мобильность моего друга; попытки соотнести государственное управление (с интересом рассматриваемое лишь как драматическое взаимодействие личностей) с любым светским движением человечества подобные ему люди воспринимают как дифференциальное счисление и дарвинизм – вещи «слишком сложные», а потому, скорее всего, вредные или в какой-то мере ошибочные.

Таким образом, аргумент должен перейти в прямое обращение к читателю.

Если вы не готовы рассматривать всемирный синтез всех культур, наций и рас в единое Мировое государство как желаемую цель, на которой сходятся все усилия цивилизации, что вы считаете желаемой целью? Можно походя заметить, что «синтез» не обязательно означает «слияние» и не грозит тотальным безынтересным единообразием.

Альтернативы делятся примерно на три категории.

Первая предполагает, что существует лучшая раса. Требуется определить, насколько это возможно, эту самую лучшую расу и рассматривать все остальные расы как материал для уничтожения. Альтернатива эта пропитана прекрасным современным биологическим духом – мол, «выживет сильнейший». Если вы один из тех странных немецких профессоров, которые пишут безумные статьи о Weltpolitik[51]51
  Weltpolitik (нем. «мировая политика») – империалистическая внешняя политика, принятая Германской империей во время правления императора Вильгельма II, чьей целью было превратить Германию в мировую державу. Хотя этот политический курс и считается логическим следствием объединения Германии времен Вильгельминского общества, он ознаменовал радикальный разрыв с оборонительной Realpolitik Бисмарка.


[Закрыть], вы полагаете, что лучшая раса – это «тевтонцы»; Сесил Родс возложил бы сей титул на «англосаксонскую расу»; мой друг Мозес Коэн считает, что о евреях тоже можно многое сказать под таким углом. По своим предпосылкам это совершенно здравая и разумная политика, и она открывает ученому-изобретателю блестящую перспективу того, что можно было бы назвать Welt-Apparat в будущем – и аппарат этот, несомненно, будет военным по своей сути.

Великая равнина Китая, главный источник «Желтой Угрозы», особенно подходит для испытаний чего-то такого, научно-военного: ее можно, например, затопить на несколько дней, а затем продезинфицировать вулканическим хлором. Не разделится ли высшая раса, когда все низшие расы будут уничтожены, сразу же или после короткого векового периода социальной гармонии, на подклассы и не откроет ли второй круг геноцида, уже на более тонком уровне – интересный вопрос для дальнейших раздумий, в который сейчас нет смысла особо вникать.

Однако такое полное развитие научной Weltpolitik в настоящее время не очень широко пропагандируется – без сомнения, из-за недостатка доверия к общественному воображению. У нас есть, однако, очень «громкая» и влиятельная школа – современная империалистическая, которая выделяет свою собственную расу, «белую», как достаточно превосходящую, чтобы владеть рабами (не индивидуально, так коллективно). Сторонники данной доктрины смотрят решительным, свирепым, но несколько мутным взором на будущее, в котором весь остальной мир будет в подчинении у избранных. Идеалы этого кружка довольно ясно изложены в книге мистера Кидда «Власть над тропиками». Всем миром должны управлять «белые» державы, чьи подданные «не должны препятствовать их хозяевам пользоваться значимыми природными ресурсами с их коренных территорий». Расы в подчинении следует рассматривать, по мистеру Кидду, как детей – непокорных, требующих жесткой отцовской руки. Немного сомнительно, что расы, лишенные «элементарных качеств социальной эффективности», должны приобрести оные в карательных руках тех рас, которые благодаря «силе и энергии характера, человечности и честности, а также подлинно сознательным понятиям о долге», должны осваивать «ресурсы богатейших регионов земли» – попахивает идеализмом. Далее следует довольно бессвязная альтернатива, которую в Англии ассоциируют с официальным либерализмом.

Либерализм в Англии – это не совсем то же самое, что либерализм в остальном мире; он соткан из двух нитей. Есть виггизм, мощная традиция протестантской и республиканской Англии семнадцатого века, с ее огромным долгом перед республиканским Римом, с сильным конструктивным и дисциплинарным уклоном, с широким и изначально довольно-таки живым интеллектуальным кругозором. Со всем этим переплетается сентиментальный и алогичный либерализм, возникший из стрессов восемнадцатого века, который находит свое раннее скудное выражение в «Океании» Харрингтона, пролегает через оды «благородным дикарям», расцветает в эмоционально-народовластном натурализме Руссо и дает обильные плоды в эру Французской революции.

Это две очень разные нити. Как только они освободились в Америке от конфликта с британским торизмом, они распались на Республиканскую и Демократическую партии соответственно. Их продолжительный союз в Великобритании – политическая случайность. Из-за этой смеси вся карьера англоязычного либерализма, пускай она и сводилась к одному непрерывному упражнению в красноречии, никогда не приводила к ясному политическому взгляду на другие народы, менее красноречивые. Никаких определенных представлений о будущем человечества это направление не выработало.

Настроение вигов, которое когда-то проявлялось в Индии, определенно заключалось в попытке англизировать «туземца», ассимилировать его культуру, а затем ассимилировать его политический статус и стать временным правителем. Но сплетенной с этой англизирующей тенденцией, которая также была, между прочим, христианизирующей, оказалась сильнейшая склонность, восходящая к линии Руссо, оставить другие народы в покое, способствовать даже отделению и автономии обособленных частей наших собственных народов, чтобы в конце концов распасться на совершенных (то есть анархических) индивидуумов. Официальное изложение британского «либерализма» и поныне терзается всеми этими противоречиями, но в целом виггизм выглядит слабее.

Современный либеральный политик предлагает убедительную критику жестокости и тщеславия современных империалистов, но это, похоже, предел его полезности. Кажется, что идеал британских либералов и американских демократов состоит в том, чтобы поддерживать существование как можно большего количества мелких, слабо связанных или независимых национальностей, как можно большего количества языков, осуждать армии и все средства контроля и полагаться на врожденную доброту беспорядка и силу пылкой сентиментальности, чтобы сохранить мир чистым и милым. Либералы не столкнутся с очевидным следствием того, что такое положение дел безнадежно неустойчиво, что оно сопряжено с максимальным риском войны при минимуме постоянной выгоды и общественного порядка. Они не озабочены тем, что расклад «звезд» в их политических «небесах» неумолимо выстраивается против заданного ими же идеала. Да и сам идеал – расплывчатый, несбыточный, с какой-то грубой, не от мира сего, нравственной красотой, как евангелие духоборов. Помимо этого очарования он обладает одним весьма соблазнительным качеством для официального британского либерала: он вовсе не требует интеллектуальной деятельности или вообще какой-либо деятельности. Уже в силу одного этого это гораздо менее вредная доктрина, чем грубый и жестокий империализм, но здесь достоинства заканчиваются.

Ни одна из этих двух политических школ, ни интернациональная laisser faire либералов, ни империализм «стремления к вершине», не обещает какого-либо постоянного прогресса для мира людей. Они обе – прибежища, моральные ориентиры для тех, кто не будет откровенно и исчерпывающе размышлять над вопросом, в чьих умах преобладает дискурс рода или дискурс индивидуальности. Первые приемлют агрессивный империализм, возводя его в небывалые степени, настаивая на максимальном развитии культуры и силы для противостояния другим – всем – земным видам. Вторые, ценя уникальность выше, будут стремиться к такому синтезу, который демонстрирует моя Утопия, синтезу, гораздо более достоверному и возможному, чем любая другая «мировая политика». Несмотря на все ужасы современных войн, идея синтеза жива в мировой тенденции. Чтобы помочь и развить ее, уже сейчас можно было бы сделать открытой и безопасной политику любой великой современной империи. Современная война, современная международная вражда, я полагаю, возможны только из-за безграмотности массы людей и тщеславия либо интеллектуальной лености правителей и агрегаторов общественного мнения. Если бы воля народных масс была зажжена и осознанна, я твердо убежден, что сейчас она бы неуклонно горела во имя синтеза и мира.

Было бы так легко установить мир во всем мире в течение нескольких десятилетий, если бы только у людей была к тому воля! Великие империи, которые существуют, нуждаются лишь в небольшой откровенности друг с другом. Внутри них загадки общественного порядка уже наполовину разрешены в книгах и мыслях – так найдите уже повод договориться. Почему, например, Британия и Франция, или Россия и Соединенные Штаты, или Швеция и Норвегия, или Голландия, или Дания, или Италия должны вечно воевать? А если нет причин, то как глупо и опасно все еще поддерживать языковые различия и обычаи, а также всевозможные глупые и раздражающие препоны между гражданами этих стран! Почему бы всем этим народам не согласиться преподавать какой-нибудь общий язык – скажем, французский, – в своих школах или взаимно учить языки друг друга? Почему бы им не стремиться к общей литературе и не привести к единообразию свои различные общие законы, свои законы о браке и так далее? Почему бы не стремиться к единому минимуму условий труда во всех своих общинах? Почему тогда они не должны – разве что в интересах горстки негодяев-плутократов – свободно вести торговлю и свободно обмениваться гражданством на всей территории своих общих границ? Без сомнения, есть трудности, которые нужно определить и устранить, но это довольно-таки ограниченные трудности.

Что может помешать параллельному движению всех цивилизованных держав мира к общему идеалу и единству? Глупость – ничто иное, кроме глупости вкупе с тупой грубой ревностью, бесцельной и неоправданной.

Процветают куда более грубые концепции единств, враждебный, ревнивый патриотизм, кликушество и гордыня идиотов; они служат ежедневным нуждам, пусть и ведут к катастрофе. Шкурные интересы зажали нас в тиски Небольшое усилие мысли и воли – это слишком много для современного ума. Такие договоры, такие эмпатические международные движения пока на Земле – лишь мечта, хотя Утопия-модерн давно их реализовала и шагнула в Завтра дальше.