Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц)

Облик грядущего

Книга сновидений доктора Филипа Рейвена

В ноябре 1930 года в Женеве скончался доктор Филип Рейвен. Для секретариата Лиги Наций это стало невосполнимой утратой. Швейцарский город лишился знакомой фигуры – длинной согнутой спины, неуверенной походки, насмешливо склоненной набок головы. Из мира ушел оригинальный и пытливый ум. Согласно сообщениям в некрологах, неустанный самоотверженный труд и необычайная умственная энергия высоко оценивались как самыми способными последователями доктора, так и самыми известными его поклонниками. Лишь после смерти великого человека широкая публика внезапно узнала о нем.

Редко бывало, когда кто-то за пределами обычных тем газетных сенсаций производил такой невообразимый переполох. Об этом человеке писали практически везде, от Осло до Новой Зеландии и от Буэнос-Айреса до Японии, а замечательные, хоть и короткие, мемуары сэра Годфри Клиффа преподнесли широкому читателю описание исключительно простой, прямой, преданной своему делу и энергичной личности. Вероятно, для публикации оказались доступны только две чрезвычайно непохожие друг на друга фотографии: более ранняя, где Рейвен выглядит как гремучая смесь Шелли и мистера Макстона, и сделанная значительно позже, где он неловко опирается на трость, беседуя с лордом Пармуром в кулуарах Ассамблеи. Тонкая рука доктора вытянута в характерном для него, слегка картинном жесте.

Будучи непрестанно занятым, он, тем не менее, всегда находил время помочь коллегам разобраться с той или иной сложной проблемой. И теперь пришло время для того, чтобы хоть как-то отблагодарить бескорыстного и великодушного доктора. В этом посмертном публичном всплеске эмоциональных откликов выражалось признание неоценимой полезности его помощи и советов. Знавшие его люди стремились донести до окружающих важность этой грандиозной личности и возмущались тем, что общество не знает ни самого этого человека, ни тем более его работ. Со всей возможной тщательностью были собраны, но пока еще не опубликованы три тома наиболее важных статей, докладов, меморандумов и обращений доктора Филипа Рейвена.

Поскольку я имел честь быть его другом, в самых разных кругах – как научных, так и светских – меня просили внести вклад в общий хор некрологов. Мое положение в академическом мире не позволяло отделаться простой, банальной характеристикой покойного. В обычных обстоятельствах я бы не удержался от попытки набросать портрет ученого с его странной раскованностью и обаянием. Однако же не сделал этого, потому что оказался в чрезвычайном замешательстве. Смерть доктора Рейвена была настолько внезапной, что мы очень боялись поспешить и наделать досадных ошибок. Только сейчас, когда прошло уже почти три года, посовещавшись с самыми близкими его друзьями, я решил опубликовать ряд фактов и поделиться самой сутью нашего необычного сотрудничества.

Это в полной мере касается и данной книги. Все это время я бережно хранил доверенную мне рукопись, или, скорее, собрание разных бумаг и сочинений – своего рода коллекцию, в отношении которой, полагаю, мои колебания все еще оправданы. Итак, содержимое бумаг – краткий перечень событий истории нашего мира, которые должны произойти в ближайшие полтора столетия. Подозреваю, что дойдя до этой строки, читатель примется протирать глаза, посчитав ее досадной опечаткой, но это именно то, чем является данная рукопись. Краткая история будущего! Современная книга Сивилл. Только теперь, когда события этих трех лет полностью уложились в предугаданную историю, у меня хватило мужества связать репутацию моего друга с невероятными требованиями, предъявляемыми этой работой и найти для нее издателя.

Позвольте мне вкратце рассказать, что я о ней знаю и как она вообще попала мне в руки. Я познакомился с доктором Рейвеном… Точнее, это он познакомился со мной в последний год войны. Это случилось еще до того, как он уехал из Уайтхолла в Женеву. Доктор всегда был страстным поклонником новых содержательных идей, и его привлекли те рассуждения о деньгах, что я излагал в тоненькой книжице прогнозов будущего под названием «Что грядет?», опубликованной в 1916 году. Я выдвинул предположение, что ужасная растрата ресурсов на войне в сочетании с накоплением долгов обанкротит известный нам мир и что класс кредиторов в состоянии задушить его. И мне казалось, что единственным способом ликвидировать мировое банкротство является беспристрастное сокращение долгов путем сокращения количества золота, обеспеченного фунтом стерлингов. То же касалось и доллара, и всех других мировых валют, обеспеченных золотым запасом. Тогда мне казалось это очевидной необходимостью. Теперь я понимаю, что мои рассуждения были грубыми и весьма поверхностными. Очевидно, я в тот момент еще не отошел от идеи внутренней ценности денег. Никто из нас в те дни еще не имел внятного представления о воспитательной пользе денежных и кредитных потрясений, последовавших за Версальским миром. У нас отсутствовал опыт, размышлять о деньгах считалось зазорным… и в лучшем случае мы мыслили, как не по годам развитые дети. Спустя семнадцать лет идея оценки золота многими воспринимается, как очевидная. Но тогда ее посчитали дилетантским комментарием невежественного автора. Саму тему называли не иначе как «таинственное дело денежных экспертов». Но моя работа привлекла внимание доктора Рейвена. Ему захотелось познакомиться со мной и обсудить послевоенные перспективы.

Доктор Рейвен был так же свободен от интеллектуальной помпезности, как и Уильям Джеймс; так же откровенно восприимчив к нестесненному никакими рамками мышлению. Он мог запросто побеседовать на интересующую его тему, скажем, с художником или журналистом. Или даже с обыкновенным посыльным. Если считал, что таким образом сможет заполучить оригинальную точку зрения.

«Очевидно!» – вот его любимое словцо, которое он всюду носил с собой.

«Очевидно, дело в том, мой дорогой друг, – он назвал меня «мой дорогой друг» в первые же пять минут нашей беседы, – что все мы достаточно умны, чтобы задуматься об этом хоть на мгновение. Пока не станет слишком поздно. Но есть еще те, от кого в этой жизни что-то зависит. И вот как раз этих-то людей крайне сложно убедить в том, что послевоенные годы разразятся громадной финансовой чехардой. Победители, несомненно, мстительно потребуют репараций, а проигравшие, конечно же, возьмут на себя обязательства их выплатить, но никто из них не захочет понять, какую трансформацию совершат измененные деньги с самими людьми. Сейчас их занимает лишь то, что одни страны собираются в рамках нового мироустройства на законных основаниях ограбить другие. А то, что сами деньги сделают и с грабителями, и с ограбленными, никого не волнует».

Я до сих пор, словно то было вчера, слышу его пронзительный голос, полный укора и сожаления. Должен признаться, что в первые полчаса нашего общения, пока я не пообвык, он мне ничуть не нравился. Слишком уверенный, слишком быстрый и в целом слишком яркий для моего медленного англосаксонского восприятия. Мне не понравилась ни совершенно очевидная подготовленность его выступления, ни тот факт, что он намеренно способствовал такому впечатлению самыми экстравагантными жестами. Он не хотел садиться; хромая, мерил шагами мою комнату или разглядывал книги и картины. Говорил надтреснутым голосом и размахивал длинными худыми руками, словно плыл в океане собственных размышлений. Я сравнил его с Макстоном и Шелли. Но это случилось уже гораздо позднее. В первую встречу мне пришел на ум Свенгали из некогда популярного романа «Трильби» Джорджа Дюморье. Бритый Свенгали. Я чувствовал, что он – иностранец, а в отношении иностранцев я стараюсь быть замкнутым на все засовы космополитом. В полном соответствии с моими инстинктами и принципами. Я никак не мог смириться с тем, что этот господин – ученый Баллиола и ярчайший представитель министерства иностранных дел. До того, как переехал в Женеву.

Мне представляется, что значительная толика нашей английской застенчивости имеет своей основой преувеличенную осторожность. Мы подозреваем другого человека в своих собственных моральных шероховатостях. И часто сдерживаем себя, доводя дело до неискренности. Возможно, я – всего лишь опрометчивый человек с острым пером, но я так же осмотрителен и уклончив, как и любой другой из моих соотечественников, когда дело доходит до общественных отношений. Я нашел что-то почти грубое, очень неделикатное в прямой атаке доктора Рейвена на мои идеи.

Вне всяких сомнений, он хотел поговорить о моих идеях. Но, по крайней мере, в равной степени ему хотелось поговорить и о его собственных. У меня возникло подозрение, что на самом деле он пришел ко мне, чтобы громко озвучить их и услышать, каковы они на слух, используя меня в качестве некоего одушевленного резонатора.

Тогда он назвал меня Дилером Очевидного и повторял эту не очень лестную фразу неоднократно, при каждой нашей встрече.

– Ваши недостатки, – сказал он, – это не что иное, как божий дар. Быстрая, но не точная память на нюансы, хорошее понимание пропорций и отсутствие терпеливого отношения к деталям. Вы спешите, опрометью несетесь к целому. Как, должно быть, деловые люди возненавидят вас, если когда-нибудь о вас услышат! Они, несомненно, подумают, что вы – ужасный болван! Знаете, какие неприятности вас ожидают, и все равно двигаетесь в этом направлении! Сложности – это их жизнь. А вы пытаетесь от этих сложностей увильнуть. Вы – стриптизер, чертовски нетерпеливый стриптизер. Я бы тоже стал стриптизером, если бы у меня не было работы, требующей ежедневного напряжения всех моих сил. Но это действительно необычайно освежающе – проводить редкие часы досуга в вашей компании.

Читатель должен простить меня за мой эгоизм. Да, я цитирую его комментарии о себе. Но они чрезвычайно необходимы, если мы хотим прояснить мои отношения с доктором Рейвеном и проникнуться духом этой книги.

На самом деле я представлял собой отдушину для определенной душевной избыточности доктора, которую до сих пор ему было трудно в себе подавлять. В моем присутствии он мог позволить себе сбросить с плеч как Баллиол, так и министерство иностранных дел, а позднее и Секретариат Лиги Наций. Позволить себе ненадолго уйти в самоволку. Он мог бы стать восточноевропейским космополитом, каковым и являлся по своей природе и происхождению, а я стал бы для него воображаемым собутыльником, бесстыдным приятелем, своего рода интеллигентной задницей, его Ватсоном. Мне должны были понравиться такие отношения. Я привык к его экзотичности, к его экстравагантным жестам. Я все больше и больше сочувствовал его раздражению и огорчению по мере того, как разворачивалась конференция в Версале. Мое инстинктивное недоверие померкло в виду пылающей энергии его интеллектуального любопытства. Мы обнаружили, что прекрасно дополняем друг друга. У меня наготове было ничем не замутненное воображение, а у него – глубочайшие знания. Вместе мы отправились в умозрительный загул.

Среди других безусловно одаренных и оригинальных друзей, кто изредка оказывает мне честь, приходя поболтать, был мистер Данн. Много лет назад он изобрел один из первых и самых «непревзойденных» самолетов. С тех пор только и делает, что культивирует невероятное количество весьма тонких размышлений об отношении времени и пространства к сознанию. Особенно любимым у Данна стало измышление, что мы способны (некоторым странным образом) предвидеть будущее, и он привел ряд замечательных наблюдений, подтверждающих этот постулат, в своем известном исследовании «Эксперимент со временем». Эта книга опубликована в 1927 году, и я нашел ее настолько привлекательной и вдохновляющей, что написал о ней пару статей, которые разошлись по всему миру. Это было так захватывающе свежо!

Среди тех, кто видел мой отзыв об «Эксперименте со временем» и прочитал саму книгу, а затем написал об этом мне, был доктор Рейвен. Обычно его общение со мной состояло из кратчайших заметок. Например, он сообщал, что скоро будет в Лондоне, или о смене адреса, или, напротив, спрашивал о моих передвижениях и так далее; но на сей раз расщедрился на довольно-таки длинное письмо. По его словам, опыт Данна не являлся чем-то принципиально новым. Доктор Рейвен сказал, что мог бы многое добавить к рассказанному в книге и даже РАСШИРИТЬ данное исследование. Промежутки некоего «ожидания» между сном и бодрствованием – эксперименты Данна касались главным образом мгновенных предчувствий, настигающих нас в момент дремоты между бодрствованием и забвением – не обязательно должны представлять собой мелкие заботы завтрашнего дня или следующей недели; они могли иметь и куда большую дальность. Если, конечно, у вас имелась привычка мыслить дальновидно. Но все это происходило во дни, когда скептицизм зло гримасничал перед жадным суеверием толпы. Общественный долг состоял в том, чтобы воздерживаться от опрометчивых заявлений о надуманных подозрениях. Было очень сложно отличить научные доводы от беспочвенных фантазий. Это получалось сделать разве что только в собственном уме. Выказывая слишком живой интерес к подобного рода изысканиям, можно было загубить собственную репутацию!

Пустившись в глубокомысленные обобщения, доктор внезапно оборвал свое письмо… будто он намеревался сказать гораздо больше того, что было сказано.

Появившись в Лондоне, он неожиданно заглянул ко мне в кабинет и чистосердечно признался:

– Это дело Данна. Не мое.

– Что вы имеете в виду? – опешил я.

– Он нашел способ улавливать мимолетные видения между бессознательным сном и бодрствованием.

– Тут я с вами согласен.

– Он держит блокнот у кровати и записывает свой сон, как только просыпается.

– Таков его метод.

– И он обнаруживает, что какая-то часть его сновидений – иногда довольно явно – предвосхищает то, что придет ему в голову в реальности через несколько дней, недель или даже лет.

– Что ж, таков уж он есть.

– Ничего подобного!

– Но почему?

– Все эти игры – ничто по сравнению с тем, чем я занимаюсь уже долгое время.

– Вот как?

Он уставился на корешки моих книг. Забавно. Не так-то легко застать доктора Рейвена в растерянности.

– Поясните, – настаивал я.

Он повернулся и посмотрел на меня с выражением скепсиса, которое затем превратилось в слабую улыбку. Казалось, он собирается с духом.

– Как бы подступиться к этой теме? Поверьте же, что, кроме вас, этого не узнает никто. В течение последних нескольких лет, время от времени – между сном и бодрствованием – я, по сути, читаю грандиозную книгу. Несуществующую книгу. Книгу сновидений, если хотите. Это всегда одна и та же книга. Всегда. Это – История!

– Из прошлого?

– О прошлом. О, да! Истинная правда! Там много чего есть о прошлом. Очень много такого, о чем я прежде и понятия не имел. Эта книга заполнила множество пробелов в моих знаниях. Например, очень необычные события произошли в Северной Индии и Центральной Азии. И это все продолжается. И продолжается, и продолжается.

– Продолжается?

– Переходит в настоящее. А потом следует далее.

– Куда? В будущее?

– Совершенно верно.

– Это… Это БУМАЖНАЯ книга?

– Там… гм… не совсем бумага. Отчасти похоже на ту газету вашего друга, Бранлоу. Не вполне печать, какой мы ее знаем. Очень живые и яркие карты. И довольно легко читается, несмотря на странные буквы и орфографию.

– Возможно ли?..

– Да, я знаю, что все это – сущий вздор! – сказал он и, немного помолчав, добавил: – Но выглядит до ужаса реально!

– Вы переворачиваете страницы?

Он на мгновение задумался.

– Нет, не переворачиваю. Это бы меня разбудило.

– Значит, это просто продолжается само по себе?

– Да.

– До тех пор, пока вы это осознаете?

– Пожалуй.

– А потом вы просыпаетесь?

– Вот именно.

– И вы всегда ЧИТАЕТЕ?

– В большей степени.

– То есть время от времени?

– О! Это точно так, как читать книгу, когда бодрствуешь. Но при этом вы еще и ВИДИТЕ события. Как будто смотришь на картинку, движущуюся по бумажной странице.

– Но книга при этом все еще там?

– Да, неизменно. Ну, то есть я так думаю, что она всегда пребывает там.

– А вы, часом, не делаете пометок, проснувшись?

– Сначала не делал. Теперь делаю.

– Сразу же?

– Я вроде как стенографирую… У меня скопилась целая куча ТАКИХ пометок.

Он присел на столешницу моего камина и выразительно посмотрел на меня.

– Значит, теперь вы мне все рассказали.

– Да.

– Даже не знаю, что и сказать.

– Сомневаюсь, мой дорогой друг, что кто-то, кроме меня, способен это понять и оценить по достоинству. Вы ведь не видели того, что я написал. Я сам с трудом могу прочитать написанное спустя неделю или около того. Но в последнее время я свои записи начал переписывать.

– Какая в том польза?

– Видите ли, – продолжал он, расхаживая по моей комнате. – Если это… реальность, то в мире нет ничего важнее этого. Но у меня ведь нет доказательств! Вообще никаких. Ну а что насчет вас? Вы верите, что такое возможно?

– ВОЗМОЖНО? – я задумался. – Я склонен думать, что да. Хотя, чем именно все это может быть, я сказать затрудняюсь.

– Никому, кроме вас, я об этом рассказать не могу. Никак нельзя. Очевидно, мои критики заявили бы, что я сошел с ума или того хуже, что я – обманщик. Только подумайте, какой бы разразился скандал! Посмотрите на Оливера Лоджа. Посмотрите на Шарля Рише. Это разрушило бы и мою работу, и мою репутацию. И все же, знаете ли, это такая достоверная информация… Я говорю вам, что искренне в это верю.

– Если бы вы записали хоть что-то… Мне хотелось бы увидеть хоть одну вашу заметку.

– У вас будет такая возможность.

Он, действительно, смог убедить меня в том, что ему интересно мое мнение. «Самое худшее в этом то, что я неизменно верю во все, что он ни расскажет. Все равно, как если бы это был я, а не он».

Доктор не прислал мне ни строчки, но когда я в следующий раз встретил его, а это было в Берне, он передал мне пухлую папку с бумагами. Позднее в моем распоряжении очутились еще две. Большинство страниц исписаны карандашом, некоторые – чернилами, и около пятидесяти напечатаны, вероятно, под его диктовку. Он попросил меня о них позаботиться, внимательно прочитать, сделать отпечатанные копии и вернуть ему оригиналы. Нам обоим следовало подумать о целесообразности анонимной публикации. Те или иные события могли бы подтвердить или, напротив, опровергнуть изложенные в этой истории различные утверждения и таким образом саму историю либо похоронить, либо ярко высветить ее подлинность.

А потом он умер.

Умер совершенно неожиданно после экстренной операции. Какой-то случайный вывих, связанный с выраженным искривлением позвоночника, привел к острому кризису.

Как только я услышал о смерти доктора Рейвена, тотчас же поспешил в Женеву, где рассказал о книге сновидений его наследнику, мистеру Монтефьоре Рено. Я в большом долгу перед этим джентльменом за его любезность и мгновенное понимание ситуации. Он приложил огромные усилия к тому, чтобы собрать воедино все возможные обрывки уникального материала и предоставить все это в мое распоряжение.

Вскоре к трем папкам, которые доктор Рейвен успел передать мне, присоединилась еще одна, содержащая целую кипу бумаг, исписанных от руки. Очевидно, это касалось той самой Истории. Четвертая папка хранила материалы, которые составляют заключительную часть настоящей работы. Страницы даже не были пронумерованы, но именно они послужили материалом для предпоследней части, которой предстояло стать моей собственной компиляцией. Похоже, доктор Рейвен записывал свои впечатления от книги сновидений как мог, до того, как память о приснившемся истончалась, и, поскольку он намеревался переписать все это сам, то не особенно заботился о восприятии потенциального читателя. Материал предназначался исключительно для собственного его пользования. Скорее, это можно было назвать неким ассорти из фактов и измышлений, приготовленным на скорую руку. Этакая игра ума для избранных. Пунктуация обозначалась пробелами. Нередко под одним словом подразумевалось целое предложение или даже абзац. Примерно треть материала уже была представлена в виде рукописей и печатных страниц в папках. Это был мой Розеттский камень. Если бы не эти указания, не думаю, что мне удалось бы расшифровать остальное. Как бы то ни было, я обнаружил, что никак невозможно составить плавное повествование, целиком состоящее из фрагментов с четкими вступительными и заключительными положениями. Некоторые отрывки выходили довольно ясными, а затем приходили путаница и расплывчатость. Я переписал все, что мог, и заполнил пробелы там, где они показались мне совершенно безнадежными. Мне хотелось бы думать, что в целом я составил более или менее внятный рассказ о ходе событий во времена противостояния и изменений в Мировом правительстве между 1980 и 2059 годами, когда так называемая Воздушная диктатура по всему миру уступила место Современному государству. К моменту публикации Истории оно все еще должно процветать – там, в будущем. Читатель найдет в Книге обширные пробелы, вернее, значительные сокращения, но ни одно из них не оставляет сомнений в основных чертах того, как консолидировался мир.

А теперь позвольте мне сказать еще несколько слов о реальной ценности этого странного «Плана будущего».

Определенно, некоторые соображения противоречат идее о том, что История – всего лишь плод воображения блестящего публициста. Я выставлю эти заметки перед читателем, но не стану оказывать на него давление. Со временем История получила несколько очевидных подтверждений. Последняя часть записок датируется двадцатым сентября 1930 года, все остальное написано еще раньше. И, тем не менее, текст прямо намекает на смерть Ивара Крюгера и на похищение ребенка Линдберга весной 1932 года, на полеты Моллисона в том же году, на обсуждение долга Америке в декабре 1932-го. Что касается 1933-го, то предсказаны и приход к власти Гитлера в Германии, и вторжение Японии в Китай, и победа Франклина Делано Рузвельта на президентских выборах в США, и лондонская Всемирная экономическая конференция. Эти ожидания мне сложно объяснить. Не думаю, что они обладают некой природой, которая позволяла бы их предсказать. Это не те события, какие можно вывести из какой-либо предыдущей ситуации. Откуда Рейвен мог о них знать в 1930 году?

Еще меня беспокоит другая мысль, которая, вероятно, в гораздо меньшей степени будет беспокоить читателя, – это тот непреложный факт, что у доктора Рейвена не было никаких причин меня мистифицировать. Ни на земле, ни на небесах не существовало ничего, что могло бы сподвигнуть его солгать мне о том, каким образом этот материал попал к нему или с какого-такого источника он его переписал.

С учетом этих соображений, думаю, всякий согласился бы, что написание Истории доктор Рейвен преднамеренно избрал в качестве выхода своей творческой энергии. Согласился бы и с тем, что это действительно художественное произведение покойного сотрудника Женевского секретариата с необычайными возможностями для формирования суждений о тенденции развития тех или иных событий. Или, иначе говоря, пророчество, провозглашенное в квазивдохновенном настроении. В стиле, в котором написана История, узнается неповторимый язык доктора Рейвена. Но помимо этого встречаются в тексте разные слова, появления которых разумно было бы ожидать через сто семьдесят с лишним лет. С другой стороны, проявленное отношение противоречит публичным высказываниям доктора Рейвена. Сама идиома высказанной мысли явно ему не принадлежит, каким бы ни было ее выражение. Либо некое видение превзошло истинные убеждения доктора, либо что-то оказало подавляющее действие, вырвавшись на поверхность. Так какой же она будет, эта История?

Должен признаться, что в первые дни работы, когда во мне еще теплилась догадка, что речь идет всего лишь об умозрительной разминке, у меня возникло искушение дополнить текст доктора Рейвена подробными комментариями. Меня обуяло игривое настроение. В результате эта вздорная идея отняла у меня несколько месяцев, а сами мои заметки стали значительно толще его Истории. Когда я их пересмотрел, то пришел к выводу, что многие из них весьма суетливы и навязчивы, и буквально единичные, вероятно, смогут быть полезными умному и хорошо информированному современному читателю. Чем больше привлекала доктора эта книга, тем больше, вероятно, он делал пометок для себя самого. И чем меньше он ценил те или иные фрагменты, тем меньше склонялся к тому, чтобы придавать какую-либо ценность массе попутных разъяснений. Мои комментарии могли бы оказаться такими же раздражающими, как карандашные пометки, которые нет-нет да и находишь в книгах публичных библиотек. Даже окажись История просто сборником домыслов, все равно это стало бы неслыханной дерзостью. Если бы в этом сказалось что-то большее, чем спекуляция, дополнения и в этом случае следовало бы воспринимать не иначе, как дерзкие выпады. В конце концов, все накопленные посторонние измышления я выбросил.

И все-таки мне пришлось привести главы в порядок. Вмешательство было неизбежно, и здесь я бы настоял на том, что оно должно остаться. Мне действительно пришлось мучительно расставлять и переставлять местами заметки доктора, поскольку они, вероятно, прочитывались и записывались в ненадлежащем хронологическом порядке. Возникла необходимость как-то сглаживать переходы между отдельными событиями. Позднее я надеюсь опубликовать специальное издание заметок доктора Рейвена в том первоначальном виде, в каком он их оставил.

А начнем мы здесь с того, что, вероятно, является самым началом Книги, хотя на самом деле это отнюдь не первая страница в переданных мне папках. Ход мирских событий освещается здесь очень удобно для читателя, свежим и чрезвычайно убедительным образом. Основные факторы Великой войны анализируются под новым углом. Из этого обзора следует, что история «Эпохи разочарования», в первые годы которой мы сейчас живем, развивается довольно последовательно. Помимо этой вступительной части, повествование охватывает сто семьдесят шесть лет, с 1929 года нашей эры до конца 2105-го. Последнее событие произошло перед Новым 2106 годом; вскользь упоминается о реконструкции «скелетов» знаменитых «небоскребов» Нижнего Нью-Йорка. Печать и публикация произошли, вероятно, в начале 2106 года; произошли ли – или же мне следует написать «произойдут»?

Г. У.