Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 54 страниц)

§ 7

Фактическое уничтожение класса рабочих и рабов даст о себе знать во всех деталях гостиницы, которая приютит нас, и спален, которые мы будем занимать. Только открыв глаза, я совершенно ясно понимаю, что лежу в постели не где-нибудь, а в Утопии. Ведь никакого угрюмого лакея по имени Боффин[20]20
  Происхождение слова «боффин» не вполне ясно, но, кажется, впервые оно появилось в романе Диккенса «Наш общий друг» (1864–1865), где это прозвище носит «весьма странного вида субъект». Так называли и одного персонажа в утопическом романе Уильяма Морриса «Вести из Ниоткуда», на который здесь ссылается Уэллс.


[Закрыть] в серо-зеленой ливрее ко мне не приставили!

Утопия! Одного этого слова достаточно, чтобы любой, стряхнув оковы сна, подскочил от кровати к ближайшему окну. Из моего, увы, не углядеть ничего, кроме огромного горного массива за гостиницей – такой и на Земле можно найти. Я возвращаюсь к окружающим меня приспособлениям и провожу осмотр, пока одеваюсь, «залипая», точно сонная муха, то над одной интересной вещицей, то над другой.

Комната – очень светлая, чистая и простая: в ней все, от мебели до портьер, рассчитано на простоту уборки и починки. Все очень пропорционально, хотя в комнате потолок несколько ниже, чем на Земле. Ни камина, ни печей не видно, и это удивляет меня. Удивление мое не проходит, пока я не замечаю на стене термометр рядом с шестью выключателями. Над этим распределительным щитом – краткая инструкция: один выключатель обогревает пол, который покрыт не ковром, а чем-то вроде мягкой клеенки; другой в ответе за матрац, который сделан из металла с продетыми там и сям катушками сопротивления; остальные – в разной степени прогревают стены, посылая ток через раздельные контуры. Окно не открыть, но на потолке комнаты – бесшумно вращающийся лопастной механизм, создающий циркуляцию воздуха в комнате. Для притока внешней атмосферы установлена вытяжка.

Рядом со спальней помещается уборная и ванная, комнаты со всем необходимым для совершения туалета. Стоит только нажать кнопку – и, проходя через спиральную систему труб с электроподогревом, в душ подается горячая вода. Если перекинуть специальный тумблер, из диспенсера на стене выскакивает кусок мыла. Грязные полотенца можно сложить в ящик, при нажатии на дно которого они уносятся по пневмопроводу в прачечную. На стене комнаты есть карточка, на которой напечатан тариф за проживание – с примечанием, где говорится, что цена комнаты удваивается, если посетитель оставит уборную не в том виде, в каком она была при его заселении.

Рядом с кроватью стоят маленькие часы, циферблат которых находится на одном уровне со стеной – ночью их можно подсветить, щелкнув удобным выключателем над изголовьем. В комнате нет углов, собирающих грязь – стена переходит в пол плавным изгибом, и помещение можно эффективно подмести несколькими взмахами механической метлы. Дверные рамы и оконные переплеты – металлические, круглые и непроницаемые для сквозняков. Вас вежливо просят перед выходом из комнаты повернуть ручку в изножье кровати – тут же ее каркас поднимается в вертикальное положение, а постельное белье вывешивается на проветривание. Стоя в дверях, я дивлюсь тому, как же здесь все умно устроено. Воспоминания о зловонном беспорядке многих земных спален невольно всплывают в сознании.

Не подумайте, однако, что эта свежая, без единой пылинки в ней комната – лишь голый функционал без намека на красоту. Ее внешний вид, конечно, несколько непривычен, но вся эта мешанина пылящихся драпировок и бестолковых украшений, характерная для земных спален – подзоры, гардины, защищающие от сквозняков из плохо пригнанных деревянных окон, бесполезные неуместные картины, обычно висящие немного криво, пыльные ковры и всякая атрибутика вокруг закопченного до черноты камина, – попросту отсутствует. Нет, здешнее убранство, хоть и простое, все же несет на себе след изысканности, рожденной чьей-то новой и прекрасной художественной мыслью. Оконные рамы также мало напоминают наши и необыкновенно красивы, в них вделаны изящные витражи. Единственная вещь в комнате, требующая хоть какого-то ухода – хрустальная ваза с голубыми альпийскими цветами.

Та же изысканная простота встречает нас внизу.

Хозяин садится с нами на минутку за стол и, видя, что мы не понимаем, что перед нами электрический кофейник, показывает нам, как с ним управляться. У нас в распоряжении – кофе и молоко по континентальному обычаю, а также отличные булочки и масло.

Хозяин – небольшой смуглый человек. Вчера он все время находился с другими гостями, но сегодня – очевидно, мы, не зная порядков Утопии, встали или слишком рано, или слишком поздно, – будучи совершенно свободен, занимает нас. Его манеры добры и безобидны, но он не может скрыть того любопытства, которое им овладевает. Его взгляд встречается с нашим с немым вопрошанием, а затем, приступая к еде, мы ловим его на тщательном изучении наших манжет, нашей одежды, наших сапог, наших лиц, наших манер за столом. Сначала он ничего не спрашивает, лишь говорит пару слов о нашем ночном комфорте и дневной погоде – фразы, которые кажутся привычными, общими. Затем наступает вопросительное молчание.

– Отменный кофе, – говорю я, чтобы нарушить паузу.

– Да и булочки – первый сорт, – добавляет мой друг-ботаник.

Хозяин явно доволен. В это время в комнату входит маленькая кудрявая девочка. Черные глазки ее пристально разглядывают нас. Разговор прерывается, и мы смотрим на девочку, которая застенчиво улыбается. Неловкий поклон ботаника окончательно смущает ее, и она прижимается к отцу. После этого она вдруг становится смелее.

– Вы издалека приехали? – решился он наконец спросить нас, гладя дочку по голове.

– Всё так, – ответил я, – из таких дальних краев, что здесь для нас все чудно́.

– Это из-за гор?

– Да нет, не только из-за них.

– Вы, наверное, из долинных жителей? Из Тихино?

– Нет, что вы!

– Значит, озерный край Фурка – ваш дом?

– Увы, не он.

Хозяин озадаченно смотрит на нас.

– Так откуда же вы?

– Мы, – говорю я, – явились к вам из другого мира.

Он пытается понять смысл моих слов. Вдруг, отослав девочку под каким-то предлогом, он хлопает себя по лбу и говорит:

– Ага, из другого мира… вот как… это значит… вы хотите сказать?..

– Из другого мира – того, что далеко от вас, в глубинах космоса.

По выражению его лица понятно, что Утопия-модерн, вероятно, придерживает своих более интеллигентных граждан для работы получше, чем содержание гостиницы. Ему явно недоступна идея, которую мы пытаемся ему предложить. Он мгновение смотрит на нас, затем произносит:

– Распишитесь, пожалуйста, в учетной книге.

Он кладет перед нами гроссбух, чуть напоминающий своих функциональных собратьев на Земле, раскрывает его, подает перо, чернила и маленькую подушечку, на которую только что намазана свежая краска.

– Отпечаток пальца, – произносит быстро по-английски мой ученый друг.

– Вы покажете мне, как это делается, – так же спешно отвечаю я.

Он расписывается первым, я же смотрю ему через плечо. Он оказывается гораздо более подготовленным, чем я это ожидал. Книга разделена на три широких графы: для имени, для номера и для оттиска большого пальца. Ботаник, недолго думая, провел пальцем по подушечке и приложил к книге с таким видом, как будто он всегда это делал, тем временем внимательно приглядываясь к другим графам. Все номера записанных в ней постояльцев – довольно-таки мудреные комбинации букв и знаков. Тем не менее ботаник все с тем же самоуверенным видом спокойно записывает: AMa1607.2.αβ⊕. Меня охватывает мимолетное восхищение; с такой же уверенностью я отмечаюсь похожим вздором. Ай да мы, ай да гости из другого мира!

Хозяин дает нам губку – оттереть чернила с рук, – одним глазом не без интереса косясь на наши подписи. Сдается мне, с нашей стороны самое разумное сейчас – расплатиться и уйти, покуда он не засыпал нас неудобными вопросами.

Мы выходим в коридор и любуемся ярким весенним солнцем Утопии. В открытую дверь я вижу, как хозяин внимательно разглядывает книгу.

– Скорее, скорее, – тороплю я ботаника. Самая неприятная на свете вещь – объяснения, а я предвижу, что нам не избежать их, ежели не поспешим удалиться отсюда. И мы удаляемся – обернувшись, я вижу, что наш хозяин стоит на пороге скромной гостиницы. Рядом с ним – дама в изящном, но простом платье, и они с некоторым сомнением на лицах провожают нас взглядами. Ботаник тоже оборачивается.

– Идем же, идем! – подгоняю его я.

§ 8

Дорога ведет нас к ущелью Шёлленен, и наши чувства, свежие, как ясное утро, внимали тысяче явлений, кратно усиливающих впечатление от этого донельзя цивилизованного мира. Так как в Утопии-модерн не существует национального вопроса, так что уродливые казармы, укрепления и прочая военная скверна земной долины Урсерен здесь отсутствуют. Тут можно полюбоваться россыпью уютных маленьких домов, ютящихся на горных склонах. В «сердце» каждой небольшой гряды, как я безошибочно определяю, расположены общая столовая и кухни. Деревья растут здесь в разнообразии большем, чем на Земле. Со всего мира, очевидно, были собраны их вечнозеленые породы. Несмотря на возвышенность долины, дорога таким образом облагорожена высадками, что получается замечательная аллея. Трамвайные пути как раз сходят к намеченной нами местности – и мы задумываемся, не попытать ли нам счастья с местным общественным транспортом. Но вспомнив, каким любопытным взглядом проводил нас хозяин гостиницы, мы конечно, раздумаем и откажемся от удовольствия проехаться – удовольствия, которое может навлечь на нас обязанность объясняться. Поэтому мы пойдем пешком по большой дороге и невольно заметим разницу между инженерным искусством в Утопии и на Земле. Трамвай, железная дорога, мосты и туннели – все здесь сделано очень красиво.

В сущности, в машинах, железных дорогах и мостах нет ничего такого, что преследовало бы красоту; уродливость – это несовершенство. Все уродливое, что сделано руками человека, обязано этим ничтожностью вкуса у людей и непониманию истинного назначения вещей.

Не приходится сомневаться, что все то, что глубоко обдумывается, на что обращают внимание, что разрабатывается и прорабатывается, над чем трудятся люди, движимые ясным желанием усовершенствований – совершенствуется на деле. При современных условиях, в которых функционирует человечество, трудно ожидать от него создания прекрасного, так как атмосфера беспокойства и нестабильности пестует в нас излишнюю торопливость. Это, само собой, та еще печаль. Искусство спешку не терпит, оно зависит от атмосферы, и когда эта еле уловимая особая атмосфера благотворна – оно везде даст свои всходы. В обратном случае его ждет максимум спорадический успех, сопровождаемый быстрым угасанием.

Если мы сломаем и уничтожим все машины, фабрики и заводы на свете, то ничего не достигнем ручными ремеслами, на которые себя обречем, потому что будем по-прежнему торопиться и погрязнем в неряшливости. Это наводит на грустное размышление о состоянии нашего духовного и умственного развития. Сломать – сломаешь, да вряд ли починишь. Но в Утопии-модерн человек, который начнет прокладывать дорогу для трамвая, будет не только ремесленником – он будет и художником. Точно так же, как писатель и живописец, он начнет отделывать свое творение и стремиться придать ему художественную тонкость. Сделанные по его рисункам балки и рельсы будут так же пропорциональны и совершенны, как и все части растительного и животного царства, созданные Природой – первым инженером в мире. Все, кто работает без помощи инструментов, одними руками, считаются в нашем мире артистами, но зато всех, прибегающих к машинной работе, всех поголовно мы считаем ремесленниками, и это ясно доказывает, что мы находимся в настоящее время в одной из стадий человеческой глупости.

Мы идем и любуемся электрическим трамваем, представляющим совершенство красоты и удобства. Это так оригинально, так неожиданно для нас, что мы долго не замечаем, как прекрасны и замечательно продуманы все мельчайшие подробности этой машины. Так, мало-помалу, мы проникаемся здешней Идеей – и, конечно, приходим в восторг. Как удачно эти вагоны подходят к местности, полгода занесенной снегом. Какое уместное изобретение для очистки снега, для остановки вагонов, какие вместительные изящные сиденья. Мы не можем удержаться от одобрительного перешептывания. Вероятно, впоследствии мы встретимся еще со студентами, изучающими в художественных классах металлургию и электротехнику, серьезно обдумывающими рисунок сигнального аппарата, удобство и устойчивость железного моста… Вероятно, так же, как и на Земле, они будут горячо спорить и критиковать друг друга. Впрочем, что же собственно критикуют более всего на Земле? Главным образом, я думаю, что покрой и фасоны платья, особенное внимание уделяя галстуку!

Умолкаю, иначе, того и гляди, невольно ударюсь в весьма непатриотичные сравнения Всемирной Утопии-модерн с нашей родной планетой.

Глава четвертая
Зов природы

§ 1

В настоящую минуту мы различаем очертания совершенно такого же, как и на Земле, Чертова моста, все еще служащего пешеходам и замыкающего собой ущелье. По старой памяти мы сворачиваем с дороги и спускаемся по остаткам прежней крутой тропинки для мулов. Это впервые заставило нас подумать о том, что и Утопия должна иметь свою историю. Миновав ущелье, мы видим Ройсс – и убеждаемся, что, несмотря на то, что река освещает, отапливает и поддерживает вентиляцию в нескольких тысячах домов, построенных в долине, что ее энергией пользуются многочисленные трамваи, проносящиеся ежеминутно над нашими головами по выступу, это все та же красавица-река, падающая чудным хрустальным каскадом с огромных высот. Мы добираемся до скалистой тропинки, совершенно дикой, и, спускаясь, разговариваем о том, как хорошо и удобно можно было бы жить в благоустроенном мире; но в душе мы несколько смущены воспоминанием об отпечатках больших пальцев, оставленных в книге для приезжих.

– Помните долину Церматта? – спрашивает меня мой спутник. – Помните, на Земле она затянута скверно пахнущим смогом?

– Люди делают это аргументом в пользу того, чтобы препятствовать изменениям, вместо того, чтобы помогать им двигаться вперед! – негодующе заметил я.

В эту минуту в нашу беседу встрял один довольно-таки бесцеремонный тип. Подойдя к нам, он что-то затараторил – резким, но не лишенным определенной соразмерности тенором.

Этот человек, по-видимому, любил поговорить и быструю речь дополнял выразительной жестикуляцией. Ему мы сразу (довольно, впрочем, безрезультатно) попытались объяснить, кто мы такие, но поток его речей не иссякал. Лицо у него было красноватое, скуластое, светлые волосы беспорядочно сбились на лоб. Одет он был в кожаную пару, а поверх этого на плечи был наброшен широкий шерстяной плащ полинялого малинового цвета. Крупные, красивой формы стопы его были обуты в кожаные сандалии на босу ногу и от холодного утреннего воздуха сильно покраснели. Он, к слову, был единственным из виденных нами утопистов, кто не жаловал закрытую обувь.

Этот человек еще издали помахал нам палкой, на которую опирался, и затем мы пошли все вместе.

– Путешественники, я полагаю? Как и я, недолюбливаете трамваи? – спросил он у нас. – И с чего это, право, люди соглашаются запихивать себя в ящик, точно вещмешок? Я вот не понимаю, зачем в таком случае Бог дал нам ноги и глаза. – Он указал на рельсы, огибающие ущелье. Поезда с головокружительной быстротой неслись над нами, скрывались на секунду в аркаде, вылетали оттуда, одолевали высокий кряж и исчезали вдали. – Нет, не понимаю, – повторил он, проводив поезд глазами.

Казалось, само Провидение послало его к нам, так как до его появления мы обсуждали, как нам прояснить свое исключительное положение в Утопии до тех пор, пока еще не все наши деньги истрачены. Переглянувшись с ботаником, я понял, что на мою долю выпадает жребий начать на эту тему разговор. Я постарался сделать все, что в моих силах, но наш спутник скоро прервал мои первые довольно сбивчивые объяснения. Он, оказывается, все понимал и так.

– Из другого мира, значит, из далеких глубин космоса, – проговорил он. – Невероятно, как вы мне нравитесь. Такая риторика в моем вкусе, я бы и сам такое про себя сказал. И вы находите этот мир странным, так? Ну точно мой случай! Мы духовные братья! Так будем же сочувствовать друг другу. Я изумлен, решительно изумлен всем, что вижу в этом странном мире, с первого и до нынешнего мгновения, и таким вот, изумленным, мне, похоже, предстоит и умереть. Говорите, вас просто выбросило из воздуха на вершину горы? Ха, вам, я смотрю, еще повезло. Я появился при куда более катастрофических обстоятельствах – народился в семейке, где у кого ни возьми – сплошь скверный характер!

– Но тогда, получается… – хотел было поспорить я.

– Получается, что необыкновенный такт и совершенно нечеловеческое терпение – вот что задержало меня здесь!

Мы воздерживаемся на какое-то время от попытки объяснить нашу замечательную сущность, а в остальное время этот колоритный и исключительный утопист берет разговор полностью под свой контроль…

§ 2

Он оказался довольно приятным человеком, пусть и склонным к самолюбованию. Нам едва удавалось ввернуть слово в его цветистую речь – а говорил он о многих вещах, производя необычайно странное впечатление именно здесь, в этом мире разума и порядка. Касаясь в разговоре иных проблем, он отзывался о них так, что казался прямо-таки неразвитым. Увидав электрический трамвай, пересекавший долину, он не сдержал язвительной усмешки. Домам и шале в долине тоже перепало.

– В них нет ничего изящного, – говорил он. – Они только портят вид своими вычурными крышами и шпилями.

– Но взгляните, – протестовал я, – как они оживляют пейзаж. Они очень милы и, по-моему, удачно распланированы.

– А что мы знаем о тех красотах, которые заменили эти коробки? Как не стыдно нам, людям, уродовать лик матери-Земли. Эти разноцветные пятна похожи на сыпь от бактериоза – и болезнетворным началом как раз-таки и являемся мы!

– Так можно отозваться о любых проявлениях жизни, – скептически заметил ботаник.

– Вовсе нет. Жизнь – естественную жизнь, которую ведут растения и кроткие создания, населяющие леса и горы, – нельзя так назвать. Они – часть природы, они – румянец изящных ланит. А эти дома, трамвайные пути, все остальные непотребства – они же омерзительны. Я попросту презираю эти выдумки – все бы отдал, лишь бы их не было. Признаю лишь свободное и естественное существование!

– Но у вас-то, у самого – есть дом? – поинтересовался я.

Он тактично проигнорировал мой вопрос, продолжая восхвалять красоты девственной нетронутой природы. Гордым жестом он ежеминутно откидывал назад свои длинные светлые волосы тевтонского поэта – и, будучи всецело поглощен собственной особой, все внимание сосредоточивал на себе, и до конца нашей прогулки он держался особняком, нанизывая на самое себя все темы разговора, какие только есть под солнцем, тем иллюстрируя великолепие своей скромной персоны и сетуя попутно на глупость, неестественность и отсутствие логики у сограждан. У него были твердые взгляды на крайнюю простоту всего, что люди в своей бестолковости смешали. Он заработал значительное, как мы поняли, состояние, изготавливая пластинки для музыкальных автоматов – или каких-то местных музыкальных инструментов по типу механического пианино, – и все имеющееся свободное время тратил на проповедование в городах и весях необходимости «возвращения к природным истокам, простым решениям и простой еде». Занимался он этим исключительно искренне, по чистейшему зову сердца, и в нас видел таких же непризнанных гениев доброты. Мне же показалось, что этот тип одержим настоящей манией читать лекции – встретив нас, он не пожелал упустить удобный случай. Он сообщил нам, что читал лекции по озвученным вопросам в Италии, а теперь идет через Альпы в Саксонию.

– Никогда не упускаю случая кого-нибудь просветить, – рассказывал он, донельзя собой довольный. – Обратите внимание на мой костюм, к слову. Он – идеал естественной одежды, сшит на простую нить из самых простых материалов. Специальный заказ, обошелся в немалую сумму… Мир настолько испорчен, что утратил последнюю естественность, и теперь за нее надо платить! – Сказав это, он погладил себя по волосам. – Если даже и сыщешь что-нибудь естественное, приходится отмывать это от современных условностей – как золото от песка!

– А я-то думал, что всякая одежда является отступлением от естественного состояния, – заметил я.

– Ничуть! – воскликнул он. – Ничуть! Вы забываете природное тщеславие человека. – С его стороны праведный гнев вызывали наши «копыта» (так он называл сапоги) и «оболванки» (шляпы). – Не забывайте, что человек – истинный царь зверей. Ему положена необузданная грива! – При этом он энергично потряс головой.

Впоследствии, когда мы завтракали, он в ожидании заказанных им «естественных» яств еще более разговорился.

– Животное царство и растительное, – говорил он, – так резко разграничены, что, право, я не понимаю, как можно смешивать их. Это, по-моему, большой грех. Я совершенно ясно разграничиваю их в применении к моей собственной персоне. Никаких животных веществ внутрь я не принимаю и не употребляю никаких растительных веществ извне – видите, как я просто и логично разрешаю этот вопрос. Одежда моя состоит из кожи и шерсти, и я ничего не ем, кроме хлеба, плодов, орехов, трав и тому подобного. Самодисциплина такого рода – это обязанность современного человека, ибо в этот мир он прибыл лишь свидетелем и покорным послушником Простоты в природе. Все эти люди, – рукой он сделал широкий жест, как бы показывая, что мы не включены в число «этих» людей, – с головы до пят окутаны иллюзиями и живут заблуждениями. Как мне их жаль!

Съев очень много винограда, он закурил папиросу. После этого он выпил большой рог свежего виноградного сока, не успевшего еще перебродить. Кажется, напиток этот пришелся ему по вкусу.

Мы сидели втроем у стола в маленькой уютной гостинице на холме. С холма открывался хороший вид на долину. Собеседник наш продолжал говорить без умолку, но временами, когда он брал краткосрочную паузу, мы тщились воспользоваться ею, чтобы разрешить наши сомнения. Однако рассудительность его не сослужила нам доброй службы, потому что речь его отличалась чрезвычайной неясностью. Впоследствии мы поняли, что из его речей узнали многое, но тогда нам казалось, что он не разъяснил ровным счетом ничего!

Он намечал вещи набросками кисти и широкими пятнами, вместо того чтобы твердо и ясно указывать их очертания. Он не останавливался, размышляя о том, как мало мы знали. Иногда его так заносило, что сам он терял мысль из виду, и тогда – останавливался, складывал губы, как бы для того, чтобы свистнуть, и, ожидая мысль словно птицу, откликающуюся на призыв, горстями поглощал виноград. Он говорил об отношениях между полами, о любви, к коей относился с большим презрением, как к страсти (хотя и сложной, но не оригинальной), и впоследствии мы убедились, что через него изведали очень многое о браках в Утопии.

– Простота, естественная свобода – вот что нам нужно. – Он помахал у нас перед носом виноградной кистью. – Видите, как все эти ягоды припали к общей ветви? – Мы поняли, что Утопия-модерн этакую степень свобод еще не постигла.

Он говорил также об урегулировании союзов, о том, что людям не позволяется иметь детей, о разных сложных правилах и вмешательстве закона в семейную жизнь.

– Человек перестал быть естественным продуктом, – подвел он неутешительную черту.

На этом чрезвычайно интересном месте мы пытались задержать собеседника своими вопросами, но он мчался вперед, как горный поток, и умчал из вида затронутый вопрос. Он считал, что мир чрезмерно управляем, и в этом корень всех зол. Он говорил о сверхуправлении миром и, между прочим, о законах, которые не пускают бедного простого идиота, «натурала», на свободу. Так мы впервые увидели, что Утопия делала с людьми малой силы и малого ума.

– Мы создаем все эти различия между людьми: одного мы возносим, помогаем ему, другого низлагаем и отделяем от мира. У нас – рождение искусственное, жизнь искусственная, даже смерть – и та искусственная.

– Вы говорите «мы». Значит, вы в этом не участвуете? – уточнил я.

– Конечно, нет. Я не принадлежу к вашим «Самураям», к вашим самозваным патрициям, которые весь мир прибрали к рукам. Я мог бы влиться в их ряды, но – совершенно не хочу!

– Самураи? – воскликнул я. – Самозваные патриции?

В эту минуту я не мог собрать своих мыслей. Он же отклонился от предмета и напал на науку, что вызвало возражение со стороны ботаника. Не обращая внимания на это возражение, он продолжал свои нападки на специалистов вообще и на докторов и инженеров в частности.

– Самозваные патриции, – повторил он. – Самозваные боги – вот кем они себя, похоже, считают. – Далее спор о значении врачебной науки с ботаником возобновился – и в нем ни одна сторона не желала уступать другой. Что до меня, то я тщетно пытался понять, кто же за этими «самозваными патрициями» скрывается.

– В основе своей человеческая конституция чрезвычайно проста – и требует соблюдать лишь одно, да и то очень простое условие, – говорил наш светловолосый спутник. – Нужно во всем полагаться на Природу – только и всего. Конечно, если вы смешиваете совершенно различные вещества из двух различных миров – животного и растительного, и воображаете, что можете их легко переварить, что же тогда можно ожидать от желудка? Болезнь. В природе болезней совсем не существует. А вы прячетесь от природы в дома! Вы одеваетесь в одежды, которые или нежат, или стесняют вас. Вы моетесь всякими химическими препаратами вроде мыла, а главное – слушаете докторов. – Мужчина презрительно усмехнулся. – Да вы видели какого-нибудь серьезно больного без врача или лекарства в довеске? Да никогда! Вы говорите, множество людей погибло бы от отсутствия домов или без докторской помощи? Несомненно, но это была бы естественная смерть. Что естественная смерть лучше искусственной жизни, с этим всякий согласится. А? Вот в чем, заявлю без обиняков, кроется истинная крепость моих убеждений.

Эти убеждения, скорее, чем кто-либо мог ожидать, привели его к пылкой тираде против закона, запрещающего «спать на лоне природы». Что касается его самого, то никто так часто, как он, не нарушал этого закона. Как только он находил укромный уголок, он устраивался и спал – всегда сидя, опустив голову на кисти рук, а руки уперев в колени, ибо таково самое естественное положение человека для сна. Он утверждал, что было бы очень хорошо, если бы все люди спали не в домах, а снаружи, сидя на земле, и что все дома должны быть разрушены.

Вы поймете, может быть, то сдержанное раздражение, какое я испытывал, сидя и слушая, как ботаник запутывается в софистических сетях этой дикой чепухи. Да уж, произвели на меня тут впечатление! Когда попадаешь в утопию, в каждом встречном ждешь этакого Цицерона, человека, столь же точного, настойчивого и поучительного, сколь американский рекламщик – один из тех земельных маклеров, которые улыбаются с визиток и начинают любую речь со слов «Если вы хотите купить недвижимость…».

Вполне ожидаемо, что все утописты будут абсолютно убеждены в совершенстве своей утопии и неспособны воспринять намек против ее порядка.

И вот – пожалуйста: перед нами – этот вот поставщик нелепостей!

Однако, при здравом размышлении – разве не таков необходимый контраст между всеми прежними утопиями и Утопией-модерн? Уже не тот единодушный рай на земле, но вполне обычный мир, полный самых разных противоречий. Да, пожалуй, наш блондин-паганист как нельзя кстати подвернулся нам.