Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"
Автор книги: Герберт Джордж Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 54 страниц)
После 1945 года в записях появился новый аспект неуверенности. Упоминались небезопасные придорожные гостиницы, улицы, целые районы и деревни, где «всякое бывало», – где бесследно пропадали люди, а приезжих почти не стало. Некоторые из этих криминально зараженных территорий не могли восстановить свою приличную репутацию почти целое столетие. ОПАСНЫЙ большой отель с таинственными лифтами, переходами, ловушками и зловещими отдельными номерами сегодня вызывает неописуемый восторг у любителей старой романистики. Все это безвозвратно осталось в прошлом и именно поэтому так потрясает наше привыкшее к спокойной жизни воображение.
Психология полицейского ХХ века стала предметом для целой серии исторических исследований. В те времена не существовало никакой связи между правоохранительной, образовательной и медицинской службой. Такое объединение, которое кажется нам сегодня чем-то самим собой разумеющимся, в XVIII и XIX веках показалось бы безумием. Полицейский должен был стать живой преградой и указателем, способным вступить в бой в случае нападения, кражи, ограбления или непристойного поведения. От полицейского не требовалось проявлять инициативу. Он брал под стражу людей, которые «поступали в его распоряжение». Над ним стояли офицеры, как правило, представители другого класса. С полицейским отрядом работала совместно группа экспертов по уголовным расследованиям. До повсеместного внедрения скоростного транспорта, энергетического машиностроения и массового производства такая структура вполне справлялась с большинством преступлений. Эта модель полицейских сил достаточно хорошо работала до начала ХХ века. За исключением, пожалуй, только тех районов, где распространилась проституция. Полицейский поддерживал довольно высокий уровень свободы, сохранности собственности и общественного порядка. Но потом на него возложили обязанность следить за моралью и политическим вмешательством, и он надорвался.
Когда огромное сообщество Мирового государства начало неуклюже и мучительно вырываться из традиционных форм, полицейский контроль вновь не справился с возложенными на него задачами.
«Почему же, – задается вопросом сегодняшний студент, – полицейская организация оказалась не в состоянии справиться с новыми нагрузками? Почему правители не приспособили ее к новым требованиям?»
Основные контуры вразумительного ответа мы уже обрисовали. Когда стала насущной потребность в коренной перестройке мировой полиции, обострились международные враждебные действия, активизировались спецслужбы и шпионы. Международное решение образовавшейся проблемы стало невозможным. Отчаянные и глупые жертвоприношения кредиторам ее лишь усугубили, что являлось закономерным результатом любой социальной системы, основанной на приобретении.
Заточенная на получение прибыли капиталистическая система сначала безобразно расплодила безработицу и воинственность, а потом оказалась не в состоянии их контролировать. Она боролась с инфляцией и налогообложением, захлебываясь в них. Убивала школы, где выковывалось молчаливое согласие. Беспристрастно ограничивала занятость и помощь безработным. Экономила даже на вопросах полицейской охраны. Лицемерно заявляла, будто невозможно выстроить новую полицию, поскольку денег не хватает даже на оплату той, что имеется.
Полицейская организация образца XIX века продолжала отчаянно бороться, недостаточно финансируемая и оснащенная, разделенная, контролируемая мелкомасштабными и устаревшими национальными и местническими властями. Нередко она еще и подвергалась коррупции. Многострадальный век ко всем остальным сложностям добавил гипертрофированную дезорганизацию общественного развития. Полиция и прокуратура чувствовали, что у них гораздо больше врагов, чем друзей или союзников. Война с преступностью начинала больше походить на войну между разными преступными группировками. Постоянные бандитские разборки вообще не оставляли места представлению, будто со стороны закона что-то контролируется. Это привело к недобросовестности при сборе и обработке доказательств чьей-либо вины. Во многих случаях (см. «Естественную историю полицейской облавы» Обри Уилкинсона, 1991) полиция подтасовывала доказательства. Ей стало важнее не докопаться до истины, а посадить человека в тюрьму. Суды захлестнула волна ложных показаний. По данным Уилкинсона, в начале ХХ века сотни тысяч правонарушителей были «справедливо осуждены на основании сфальсифицированных доказательств»; никаким другим способом их было не осудить.
Но попытки Уилкинсона хоть как-то оправдать правоохранительные органы рушатся под весом других признаков вырождения. Мы все с ужасом читали об использовании пыток в средневековой практике, содрогались от того факта, что в те времена даже существовали специальные машины и инструменты для причинения нестерпимой боли: дыба, тиски для пальцев, «испанский сапожок» и так далее. Полиция ХХ века принялась возрождать пытки в отношении тех, кого считала общественно опасными элементами. Сегодня копаться в этом и сложно, и очень неприятно, но у нас имеется большое количество фактов, подтверждающих, что жестокое обращение с арестованными с целью вымогательства признаний и обвинительных заявлений превратилось в систему.
Одни люди хаотично объединялись в банды и занимались откровенно преступной деятельностью, другие создавали защитные ассоциации для поддержания безопасности и порядка, но не совсем законными методами. Так появились националистические «соколы» в Австрии, «сечо» в Словакии, ирландские республиканские организации, Ку-клукс-клан в Америке, многочисленные тайные общества в Индии, Китае и Японии. Россию захватили коммунисты, Италию – фашисты, Германию – нацисты. И все эти движения преследовали смелые и революционные, но вместе с тем и ужасающие экономические и политические цели. Все это, по сути, не что иное, как более профессионально подготовленные и структурированные бандитские системы. Вместо конкретного и быстрого шантажа они искали большего удовлетворения. Вот и вся разница! Даже когда организатор имел солидные представления о своей руководящей функции, локально его сознание вырождалось в поведенческую модель главаря. Все эти разные формы перекристаллизации внутри сообщества, будь то большого или малого, возникали из-за невежества и недостаточного объединения управленческих, экономических и образовательных программ. Поскольку еще не существовало аргументированного предвидения, обеспечивающего непрерывный рост институтов, возникали все эти непреднамеренные и часто весьма болезненные новообразования, свидетельствовавшие о накоплении недовольства и требовавшие более тесной, энергичной и плодотворной формы человеческого общения.
Парадоксально, но цивилизованное общество конца XIX и начала ХХ века распалось как раз из-за настоятельной потребности постоянно обмениваться мнениями. Новые способы взаимодействия буквально разорвали его на куски. До возникновения удовлетворительно организованного Мирового государства продолжение распада и повторной сборки социальной энергии было неизбежным. Это напоминало распад органов у гусеницы в коконе. Все происходило лишь с одной целью – сформировать новые структуры имаго.
Даже само Братство в Современном государстве в том, что касается многих его ядер, поначалу развивалось тем же путем. Перед тем, как объединиться, специалисты различных технических областей осознали, что вскоре исчезнет занятость и все то, что они ценили, если социальные беспорядки и дальше продолжат распространяться. Первые объединения «технарей», с точки зрения существующего законодательства, представляли собой все те же преступные группировки. Но, осуществляя защиту и проявляя агрессию, они, в отличие от других банд, обладали невиданной прежде силой мирового сотрудничества. Слияние объединений, состоящих из технических специалистов, и стало прообразом нового мира.
Всеобщая деморализация жизни на море, благодаря сохранившимся остаткам военно-морской мощи, распространялась гораздо медленнее, чем беспорядок на суше. После серии морских мятежей в конце последней европейской войны возобновилась древняя пиратская практика. Тем не менее, даже одинокий непокорный корабль имел достаточно возможностей, чтобы эффективно отбиваться от нападения. В тридцатые годы нападавшим даже после удачных рейдов не удавалось далеко уйти вместе с награбленной добычей. В 1933 году китайский флот распался на группы искателей приключений. Новоявленные пираты прямо по радио предлагали свои услуги тем правительствам, которые ранее поделили между собой их страну. Но эти бродячие корабли, хоть и с оружием на борту, причинили мало вреда, прежде чем их купили, захватили или потопили японцы.
В 1939 году в открытом море пираты захватили канадский прогулочный лайнер «Король Атлантики» вместе с пассажирами и стали требовать выкуп. Негодяи обещали всех убить в случае, если требования не будут выполнены. На перехват совместно выдвинулись американские морские и военно-воздушные силы. Операция по обезвреживанию морских террористов прошла успешно, несмотря на то, что морякам и пилотам подолгу задерживали зарплату. Бандиты дрогнули и позорно сдались.
Никогда пираты не захватывали судно водоизмещением более 9000 тонн. Относительное поддержание порядка на морских коммуникациях обуславливалось особыми условиями, например, недавним открытием радиосвязи. Тем не менее, в сороковых годах судостроение практически полностью прекратилось. Соответственно сильно сократилось и мировое судоходство.
До окончания третьего Европейского конфликта новые виды преступной деятельности не появлялись в воздухе. Данное поле человеческой деятельности было относительно легко контролировать. Какое-то время самолет являлся самым безопасным и быстрым средством передвижения. В течение нескольких лет после почти полного прекращения обычных наземных путешествий редкий летчик все еще летал по небу над пропитанным опасностями городом, пустынной дорогой, разрушенными загородными домами и заброшенными сельхозугодьями, напоминая о прежних дисциплинах и обещаниях упорядочить будущее.
Было слишком мало самолетов, мало кораблей. Общий упадок предприимчивости почти не менялся. Небо и море оставались практически вне зоны действия социальных бедствий вплоть до середины века. Отсутствовала потребность в аэродромах, ремонте и заправке топливом. В результате почти не осталось авиаторов. Небо долго не тревожили, но потом его рассек меч нового порядка.
Глава 4Изменения в военной практике после Мировой войны
Наука и практика ведения войны в Эпоху разочарования, не имея соответствующих направляющих и контролирующих сил, развивались нелепо и ужасно.
В 1914 году, в начале Мировой войны, военная наука представляла собой претенциозный клубок отсталых от реальности знаний. Военные ведомства, как мы уже говорили, позволили военной промышленности создавать оружие и боеприпасы в огромном количестве, но не произвели никаких ментальных перемен, чтобы общество соответствовало изменившимся масштабам. Все командующие сухопутными войсками, за редким исключением, неуклюже сражались в традициях боевых действий образца XIX века. Тактическая мысль не могла выйти за пределы таких стандартных понятий, как фронтальная атака, фланговый обход или прорыв. Все это, разумеется, приводило к чудовищным потерям. Адмиралтейства, возможно, предупрежденные инженерами, проявили больше осмотрительности и по большей части скрыли свои флоты в сильно укрепленных гаванях. Крупным эскадрам позволили появиться лишь однажды. Итоги битвы оказались настолько спорными, что точка в этой дискуссии не поставлена до сих пор. Подводная лодка, минное поле, самолет, примитивный «танк», организованная пропаганда, направленная на ослабление боевого духа, газовые атаки и замена многих старших командиров – все это, конечно же, внесло ощутимые изменения в наземные бои, но едва ли не до самого последнего дня, когда общий упадок привел к перемирию, профессиональные солдаты цеплялись за идею, что с методами их древней и почетной профессии не произошло ничего фундаментального.
Все изменилось после Версальского мира. Дух беспокойства проникал как в военные ведомства, так и в министерства иностранных дел. Наконец, пришло осознание грядущих великих перемен, потому что они слишком запоздали на фоне огромного количества накопившихся и нерешенных трудностей. Молодые генералы не могли выбросить из головы воспоминания о воздушных и газовых атаках, действиях танков и, прежде всего, о не по-джентльменски грубых высказываниях временных офицеров, обладавших практическими навыками и невоенными умственными привычками. Молодежь со временем постарела и заняла руководящие должности. Придя к власти, эти люди не уставали повторять: «Мы должны шагать в ногу со временем».
На смену консерватизму старшего поколения пришли инновации. Повсюду военные ведомства изобиловали новыми концепциями странных изобретений и тайных систематических исследований. Часто туманные и путаные сообщения шпионов и разного рода осведомителей тщательно поддерживались заинтересованными торговцами оружием. Это, в свою очередь, стимулировало неуемную тягу к изобретательству.
Старая война погибала в нескончаемых траншейных линиях. «Война за прекращение войны» душила прежние представления. На смену умирающей концепции должна была прийти новая война, и как можно скорее. Этого требовали министерства иностранных дел, потому что по-другому не умели. Война была необходима для поддержания суверенитета. Традиционное государство представляло собой организацию, направленную против иностранцев, и опиралось на высшую воинственную санкцию. Любой другой путь позволял усомниться в необходимости существования многочисленных правительств. Тридцатые и сороковые годы ХХ века изобиловали скрытыми и гротескно отвратительными исследованиями в области разработки методов Новой войны. Единственной альтернативой дальнейшему развязыванию войн мог стать отказ от государственного суверенитета, но человеческие умы оказались к этому совершенно не готовы.
Изменения в методах ведения войны между 1900 и 1950 годами можно сравнить разве что только с введением огнестрельного оружия между XII и XVI веками. Всегда главным конфликтом являлась «битва», то есть прямое столкновение пеших и конных воинов. Традиционным костяком армии была пехота (правда, гунны и монголы играли по своим правилам), кавалерия выполняла второстепенную функцию. Артиллерия же только «подготавливала» атаку. Рамзес, Александр, Цезарь и Наполеон выстраивали битву по схожим алгоритмам. Славные победы в войнах романтических веков достигались одинаковыми методами. Мощный центральный удар – пиками, мечами, штыками, булавами. Схватка продолжалась обычно не более нескольких часов и заканчивалась бегством одной из сторон. Кавалерия устремлялась в погоню и учиняла резню. Нередко, правда, эта «открытая война» чередовалась с длительными осадами, когда обороняющихся брали измором. Тогда свою роль начинали играть голод, эпидемии и разлагающаяся дисциплина. Гражданские лица подвергались изнасилованиям, грабежам, опустошениям с целью уничтожить припасы. Горожанина или крестьянина принуждали к тем или иным работам или пытались выявить среди них шпиона. Тем не менее, массовые опустошения случались не так часто. Так, например, монголы прекратили орошение Месопотамии, а Вильгельм во время завоевания Англии разорил Нортумбрию. Но эти меры являлись не столько военными, сколько политическими. Война должна была продолжаться несколько десятилетий, чтобы привести к такому разорению, как в Малой Азии во время затяжного конфликта между Византией и Персией. Исламские вторжения сопровождались дискриминационным налогообложением. Дальние походы римских, гуннских и монгольских армий широко распространили ранее локализованные заразные болезни. Между тем влияние старой войны на человеческую судьбу чрезвычайно преувеличивали националистические историки прежнего режима. Миграция имела куда большее значение, чем боевые действия. Крестьянская жизнь неизменно оставалась тяжелой и убогой с той поры, когда появилось сельское хозяйство. «Решающие мировые битвы» и «драмы империй» будоражили фантазию педантов и затуманивали головы обычных людей, а крестьянский образ жизни уступал место нормальным и упорядоченным бытовым условиям.
Но с Наполеоновскими войнами нормальная жизнь изменилась. В ее структуру стал вторгаться солдат, чего раньше он никогда не делал. На военную службу стали призывать большое количество людей и одновременно беспрецедентно повысили денежные сборы. Это не могло не нарушить экономические процессы. Власть хотела поднять промышленное производство. И та же власть хотела с помощью журналистики манипулировать массами как на поле боя, так и в обычной жизни. Война, которая у наших предков больше напоминала поверхностное вспахивание, теперь, подобно ковшу экскаватора, уходила все глубже и глубже, начиная отклонять подземные источники и провоцировать обширные оползни.
Генералы времен Мировой войны оказались в роли неопытных дилетантов, которые отвечали за работу огромных механизмов, но не умели ими управлять. Если раньше война фактически велась только в одной плоскости, то теперь смертоносный град мог обрушиться и с неба. В эпоху пулеметов и шрапнели стало опасно даже приподниматься со дна окопа. Новая война к 1918 году стала войной народов. Из нее стремительно исчезало всякое уважение к гражданским. Люди это активно обсуждали, а кое-кто даже пытался разобраться в деталях данного явления. И вот теперь по всему миру военные джентльмены, многие из которых все еще нацепляли на себя шпоры, эполеты, лягушачьи нашивки, ленты и всяческие медали – то есть разные побрякушки, символизирующие славу старых добрых времен, – самоотверженно взялись за разработку методов ведения Новой войны.
Мужество всегда было лучшей частью военной традиции, и ничто не могло превзойти мужества, с которым эти люди стремились обогнать развитие изобретательства, овладеть инженерией и инженерами, химией и химиками, военными корреспондентами и редакторами газет, а также биологией, медициной и даже финансами. Ничто не могло поколебать идею сражающегося суверенного государства. Ее поддерживали школы, оружейная промышленность и даже старые религии. Но эти структуры действовали совершенно бездарно. Гротескный ужас ожидаемых побед, страдания и несчастья трех поколений были еще достаточно свежи, чтобы скрыть смехотворные результаты.
По военной науке того периода существует обширная литература. Возможно, лучшим обзором является книга «Идеи Новой войны в середине ХХ века» Фуллера-Метша (2001). В ней автор задает себе три интереснейших вопроса: «За что, по их мнению, они собирались сражаться?», «Как они собирались сражаться?» и «Что, по их мнению, могло бы стать окончательным завершением их борьбы?».
Автор преподносит нам комплексный ответ. Ни один человек, похоже, не смог осознать Новую войну в целом. С торжественной педантичностью и претенциозной скромностью каждый «эксперт» взаимодействовал с той или иной частичкой и предоставлял самому Провидению собирать разрозненные детали в единое целое. То, о чем довольно туманно размышлял среднестатистический солдат образца 1935 года, по-видимому, сводилось к следующему. Мир представлялся разделенным на правительства или Державы. Это были суверенные государства по типу Вестфальского договора (1642). Все эти образования являлись конкурентноспособными и в той или иной степени враждебно друг к другу настроенными. Время активной вражды представляло собой войну, время восстановления сил и подготовки к новой войне – мир. Таким образом война, по сути своей, являлась прекращением перемирия между воюющими сторонами. Непримиримый спор и столкновение интересов ввиду сложившихся обстоятельств не прекращались никогда. Каждая держава стремилась навязать свою волю соседу. Перед наступлением ХХ века эта функция возлагалась на армию. Войска пересекали границу и наступали на резиденцию неприятельского правительства. Дальнейшие события обычно развивались по одному из двух сценариев. Либо столица атакованного государства захватывалась наступающими, либо захватчика отбрасывали обратно. В соответствии с волей победителя заключался мир и подписывался мирный договор. Победившая сторона диктовала условия передела границ, передачи колоний, выплаты компенсаций. Победитель расширялся, побежденный усыхал. Подданные последнего чувствовали себя пристыженными, ущербными и обделенными. Эта формула практически без сбоев работала вплоть до конца XIX века.
Когда разразилась Мировая война, «фронт» начал расползаться или даже вовсе исчезать, что вызвало растерянность среди тех, кого прежде следовало безоговорочно считать гражданскими. Власть начала терять ориентиры, поскольку теперь законными целями становилось решительно все. Возникал резонный вопрос: а что представляет собой ответственное правительство, способное навязать волю или покориться ей? Относительно России сформулировать вопрос следовало несколько иначе: должен ли коммунистический режим взять на себя обязательства самодержавия? Должна ли Германия, или, точнее, должны ли все немцы нести ответственность за милитаризм Круппа и кайзера? На чью совесть следовало возложить раздел Османской империи – на опереточного султана в Константинополе или на Кемаля-пашу в Ангоре? США, едва ли не играючи, вступили в войну, а затем отказались участвовать в инициативе, предложенной президентом Вильсоном. Иными словами, главу государства выставили не полномочным представителем. Неужели Власть может позволять себе вести дела подобным образом?
Еще больше недоумения возникало по поводу законов военного времени. Если фронт фактически упразднен, а мирных жителей бомбят с воздуха, то дает ли это право профессиональным солдатам стрелять в гражданских и разрушать их дома? Это все равно что выпустить на футбольное поле зрителей, которые будут пинать мяч, преследовать судью и отменят счет между изначальными сторонами в игре.
Военное руководство от решения этих ужасающих загадок нового века попросту самоустранилось. Оно решило, что такие вопросы не для него. В войне всегда присутствует та или иная сторона, и дело политиков эти стороны определять. Одна Власть по-прежнему «навязывала свою волю» другой Власти, совершая вторжение и поход на неприятельскую столицу. Но теперь применялись новые методы пропаганды, блокада и нападения в тылу, а также химические и воздушные устройства «подрыва боевого духа» и уничтожения вражеского населения. Все с одной целью – заставить чужое правительство уступить. А если оно будет упорствовать до самого конца, значит, придется пройти парадным маршем по центральной улице поверженной столицы. Однако эта концепция отказывалась рассматривать ситуацию, когда правительство не уступает, а падает, не оставляя ответственного и жизнеспособного преемника. Военные не хотели разбираться с этим вопросом. Вероятно, предполагалось, что в таком случае война не закончится вовсе.
Работать с финансовыми аспектами военные тоже не желали. Они считали, что это не их дело – оценивать соотношение между затратами на новую войну и материальными преимуществами, какие можно будет извлечь за счет проигравшего. Делом военного было подготовить лучшую и самую тщательную из возможных войн, со всеми наисовременнейшими усовершенствованиями, нисколько не заботясь о стоимости, и положить соответствующий проект на стол правителю. В свою очередь, правительство должно было выяснить, где и как взять денег на войну и подготовиться к ней. Этот значительный отрыв военного ведомства от экономических и политических ресурсов не мог не привести в скором времени к самым печальным последствиям.
Болезненно прогрессирующий милитаризированный разум пришел к поистине ужасающим открытиям. Солдата это сильно напугало. Он вдруг ясно осознал, насколько могучее зло отныне можно причинять на войне. Страх просочился в речи и книги. Но готовности с этим что-то делать все еще не проявлялось. Отчасти это объяснялось добросердечной традицией. Не хотелось впадать в уныние главным образом по той же причине, по которой священники и епископы продолжали служить Церкви. Это была единственная работа, с которой они могли справиться. В течение тридцати лет после Версальского конгресса тысячи интеллектуалов, профессиональных солдат, пилотов, инженеров, химиков, медиков и им подобных при согласии и одобрении своих потенциальных жертв умело, терпеливо и тщательно ковали самые отвратительные новинки: инструменты для уничтожения всего живого.
По-видимому, все так называемые эксперты на поверку оказались гнусными посредственностями. Никто так и не смог разработать новые методы ведения боевых действий в качестве некого единого и целостного инструмента. Исследовательские группы работали втайне и по этой причине не были подвержены внешней критике. Они вступали в сговор не только против иностранца, но и друг против друга. Те, кто занимал высокие посты, продвигали по службе самых лояльных, а не самых умелых и опытных. Разумеется, это не могло не отразиться на качестве выпускаемых устройств. Оно серьезно хромало.
В Великобритании группа экспертов занималась так называемой механической войной. Англичане умудрились произвести на полях сражений настоящий бедлам, внедрив уникальное изобретение – сухопутный дредноут, или танк. Появление бронированных гусеничных машин несколько запоздало, но в конце войны их стали применять упрямо и массово. В условиях нарастающей скупости военное ведомство не жалело денег на танки. Для пехоты в траншеях это была очень болезненная оплеуха. Забавные наземные броненосцы всех размеров, от своего рода бронированного пулеметчика на гусеницах до целых мобильных фортов, по-прежнему являются одними из самых странных экспонатов Музея Олдершота. Они вполне достойны встать в один ряд с нефтяными дредноутами адмирала Фишера.
По Европе прокатилась британская мечта покончить с войной за счет больших громыхающих железяк. Подразумевалось, что бронированные бревна преодолеют и траншеи, и пояса ядовитого газа, и пулеметные очереди. Разрабатывались танки, способные либо плавать, либо двигаться под водой. Хансен даже утверждал (см. «Последние военные приготовления», XXIV, 1076), что обнаружил проекты летающих танков, а также танка, способного ползать под землей, то есть рыть землю, как крот. Большинство этих так называемых изобретений так и остались на бумаге. Этой доли гениального абсурда, безусловно, не хватает в современных военных музеях.
Англичане и французы, а затем и немцы усердно работали над усовершенствованием боевого самолета. Наибольших успехов добились англичане и немцы. Почти одновременно с итальянцами и японцами они усовершенствовали воздушную торпеду, управляемую на огромных расстояниях. Французскому уму, при всем его врожденном блеске, мешало характерное нежелание отказываться от старого завода ради нового. В разработке новых возможностей химической атаки дальше всех остальных пошли немцы, американцы и русские. Разоружение Германии неизбежно вынуждало военное руководство проводить научные разработки втайне от всего мира. Русские делали акцент на химии из-за своей относительной промышленной отсталости. Немцы первыми применили газ во время Великой войны, и они же долгое время оставались пионерами военного газа. Лидерами в изучении методов биологической войны, то есть распространения инфекционных заболеваний, стали Америка и страны Центральной Европы.
Еще до начала боевых действий в Центральной Европе в 1940 году и в последующие годы распространение различных болезнетворных микробов уже не воспринималось как чисто теоретическая возможность. На специальных фабриках изготавливались маленькие контейнеры, похожие на авторучки. Колпачки снимались, обнажая растворимые концы. Содержимое выливалось в колодцы, резервуары или ручьи. С самолетов в крупные реки сбрасывались стеклянные бомбы, которые разбивались при ударе о воду. В Музее Олдершота имеются соответствующие образцы. После 1932 года медицинские работники принялись массово вакцинировать население.
В отношении реального применения болезнетворных микробов имелись серьезные опасения. Болезнь легко распространить, но чрезвычайно сложно ограничить ее ареал. Если армия наступает, она неизбежно берет пленных (будь то военные или гражданские лица), занимает города и территории. То есть, скажем, успешно запущенная чума отскочит со смертельным эффектом для тех, кто ее запустил. Бактериальная война рассматривалась скорее как метод отчаяния или мести со стороны терпящей поражение армии. Тем не менее, было сочтено разумным держать бактериологическое оружие, что называется, про запас, на самый крайний случай, как самый последний политический аргумент. В 1936 году японцы пытались утихомирить Северный Китай, «не прибегая к крайностям». Распространили злокачественный грипп в Кансу и Шенси. Другие случаи применения данного вида оружия официально никогда не признавались. Исследования Исторического бюро показали, что другие предполагаемые случаи его преднамеренного использования ответственными лицами были вызваны либо несанкционированным рвением подчиненных, либо деятельностью религиозных фанатиков, которых стало очень много в период неразберихи после 1945 года. К 1950 году произошла акклиматизация комаров, передающих желтую лихорадку. В результате численность населения полуострова Индостан сократилось в разы. Тем не менее, считается, что антропогенный фактор здесь ни при чем.
Определенные «светлые» головы пытались объединить методы газовой и бактериологической войны. Это, несомненно, самое странное из человеческих безумий; его начало и конец – закрытая глава в истории человеческого разума и воли. Оно не могло не наложить свой отпечаток на одежду и городскую архитектуру той эпохи. История судебных пыток или ритуального каннибализма не затрагивает наших эмоций слишком сильно по причине временной отдаленности. Но бесчеловечность химических и биологических экспериментов особенно поразительна ввиду ее близости к нашему времени. В этих непотребствах звучали общие идеи, объединявшие человечество. Тысячи ясных и активных талантов, каждый из которых, бесспорно, в здравом уме, в атмосфере, одержимой правдоподобными, но ложными предположениями о патриотическом долге и чести, сотрудничали ради получения совместного результата, феноменально жестокого и безрассудного.
Занятые этим гнусным делом проявляли исключительную серьезность, трудолюбие и бдительность. Если бы они могли сегодня вернуться в мир, каждого по отдельности мы бы сочли респектабельным, общительным и эрудированным человеком. В совокупности же они представляли собой сборище опасных безумцев. Они создавали страдания, искалеченные жизни и смерть для миллионов своих собратьев.
