Текст книги "Утопия-модерн. Облик грядущего"
Автор книги: Герберт Джордж Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 54 страниц)
Заметка о ненависти и жестокости
(Этот раздел находился в отдельной брошюре, но, кажется, его место здесь. – Ред.)
Изучающий историю обнаружит, что почти невозможно понять специфические трудности политической жизни в том виде, в каком она проходила около ста лет назад, и он не уловит существенных различий между тем, что называлось образованием в прошлые дни, и образовательными процессами, которыми мы занимаемся сегодня. Сначала нужно усвоить обширные факты, связанные с системой ненависти, которая господствовала в групповых отношениях человечества до утверждения Современного государства. Мы привели основные детали спора между немцами и поляками, но это только один поразительный и исторически важный пример общего состояния дел. Таких глав можно написать не менее пятидесяти. Почти везде можно было обнаружить население, погруженное в массовую ненависть и движимое ею, – ненавистью, объем и упорство которой выходили за рамки нынешнего человеческого опыта.
Вся эта ненависть проистекала из уже указанных причин. Две или более группы населения, каждая со своей узкой и неприспособленной к компромиссам культурой и, как правило, с особым языком или диалектом, под извращенным влиянием склеивались и навязывались друг другу. То есть наблюдалось социальное слабоумие. В условиях отсутствия общей идеи цивилизованные мотивы уступали место инстинктивной враждебности и спазматическим импульсам.
Ненависть в обществе прослеживалась везде, где существовало смешанное население. В Стране Басков, Уэльсе и Лапландии она была выражена настолько сильно, что приобретала первостепенное политическое значение. К югу и востоку от Богемии казалось, что ненависть просто зашкаливает. Мадьяр ненавидел славянина, славянин – итальянца, румын – русского. Религиозные различия вкупе с лицемерием священников подрывали даже расовую солидарность. Католический славянин ненавидел православного славянина. В Македонии разделились православные греки. Ненависть расширялась и по всем древним владениям султана, через Персию до Индии. Ислам раздирали две старые ненавистнические системы. С отчаянием массовая ненависть принималась даже самыми мудрыми людьми. Решительно отвергая политику государственных деятелей, они выходили за пределы человеческого контроля.
Сложно поверить, что разумное смягчение и подавление ненависти произошли относительно недавно. Наши предки не рассматривали это явление как контролируемое психическое заболевание. Они не знали, что можно прожить жизнь без ненависти, точно так же, как не знали, что большинства явлений старости можно совершенно спокойно избегать.
Не перестаешь удивляться, насколько покорно человеческое существо позволяло портить себе жизнь напастям, которые могло контролировать. Оно не прилагало усилий к тому, чтобы справиться со своими ненавистью и завистью. Разнесчастные нервы оставались обнаженными и незащищенными от бесконечного преследования со стороны техногенных недугов. До 2010 года города сходили с ума от никогда не стихающего шума. Никакого контроля над оскорбительными звуками не было, а визуальная реклама пошла на спад лишь с приходом к власти Воздушной диктатуры. Не прошло и ста лет с той поры, когда в городах и на шоссе разогнали ночную тьму и пасмурную погоду. В северном климате зимой до ХХ века люди жили между ночной тьмой и мрачным серым полумраком, который они называли дневным светом. Часто солнца не видели неделями.
И вплоть до XIX века любому, кто умел читать между строк, становилось ясно, что человечество СМЕРДИТ. Планировка домов и городов, помещений для стирки, скудных гардеробных при отсутствии доступных прачечных и утилизаторов устаревших предметов сегодня не может вызвать ничего, кроме отвращения и тошноты. Плохая еда вкупе с недоеданием делала людей глухими, слепыми и слабыми, усталыми и постоянно раздраженными по отношению друг к другу.
Эти жизненные условия накладывались одно на другое почти незаметно. Немногие из нас понимают, насколько по-другому приходилось быть человеком всего несколько сотен лет назад. Только когда мы берем свое воображение с собой в прошлое, мы осознаем, каким злом для носа, глаз, ушей и души может представляться толпа. Неверно истолкованные протесты тела и разума неизбежно приводили к ненависти. В «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта мы слышим крик умного человека, который оказался в заточении XVIII века и не смог найти выход. Вонь псарни средневекового города – ничто по сравнению с вонью ненависти в прессе ХХ века. Обычная газета того времени – это не столько простой газетный лист, сколько ядовитая тряпка. Каждое утро человек просыпался и воспринимал новые подозрения и намеки, предположения и обиды и удовлетворял свою злобу скверными новостями и гнусными сплетнями.
Нам хорошо известно, что ненависть – это предотвратимое состояние, к которому склонен мозг млекопитающих и особенно мозг социального типа. То есть речь, по сути, идет о потере рационального контроля. Обычно это вызывается слабым, но постоянно повторяющимся раздражением коры головного мозга. Поражение может произойти в любой фазе созревания. Острые приступы предрасполагают мозг к рецидиву и могут, наконец, привести к хроническому состоянию мстительного неодобрения.
Как только ненависть закреплялась на таком уровне, она начинала казаться неискоренимой. Пациент нащупывал, часто с величайшей изобретательностью, повод для обиды и находил удовлетворение в том, чтобы лелеять ее и искать способ осуществить возмездие. И это называлось «истинной гордостью». К своим ближним он испытывал неприязнь и желал им всяческих несчастий. Наше нынешнее образование создавалось для того, чтобы предвидеть и предотвращать эту заразу, но газеты того времени существовали за счет ее распространения в интересах реакционных сил. Сегодня мы очень трепетно относимся к чистоте как нашей физической, так и ментальной атмосферы. Контраст между нынешней людской массой и толпами, изображенными на картинах Уильяма Хогарта или Рафаэля Санти, заключается не просто в достойно одетых, великолепно физически развитых, упитанных и хорошо тренированных телах, отсутствии лохмотьев и калек, но и в искренних заинтересованных лицах, которые отменили интровертное, подозрительное и настороженное выражение тех несчастливых времен. Только в свете этой всеобщей ментальной малярии человеческая история может стать понятной.
Великий немецкий разум, сотканный из семидесяти миллионов мозгов, оказался неспособен к аутотерапии и позволил болезни себя сломить. Он упорно не желал признаваться, что его заставляет страдать что-то, помимо благородного негодования. Именно немецкий народ менее всех остальных сохранял способность поддерживать те идеи всемирного сотрудничества в рамках Мирового государства, которые все еще находились в поиске надлежащих инструмента и формы. Это была более глубокая ненависть, чем порожденная страхом ненависть французов. В обеих антагонистических странах космополитическое здравомыслие пошло на убыль, но в Германии особенно сильно.
Колебания немецкой ненависти в 30-е годы, как ни странно, вызывались подсознательными потоками осторожности. Яростно воинственная по духу Германия все еще отставала в области вооружения от своих соседей. Гитлеровцы рычали и угрожали, но скорее Польше, чем Франции. Когда напряженность возросла слишком сильно, оскорбления посыпались в адрес коммунистов, пацифистов и интеллектуалов. И особенно рьяно взялись за мальчиков для битья всей западной цивилизации – евреев. В 1933 году Гитлер вступил на пост канцлера рейха, и с этой поры грабежи, массовые убийства и узаконенное насилие стали постоянной угрозой для каждого немецкого еврея.
Исследуя политическую психологию, Фабер говорил о мировой «карте ненависти». Интенсивность окраски такой карты варьировалась в широких пределах. Англоязычные государства (за исключением Ирландии, этого бывшего «острова вечнозеленой злобы», который сейчас является самым восхитительным и гостеприимным из летних курортов) и испаноязычные общины испытывали менее выраженную ненависть по сравнению с народами лоскутного одеяла континентальной Европы. Менее перегружены, более свободны от острого иноземного влияния, больше пространства для передвижения – все эти факторы снизили вирулентность ментальной инфекции. В течение двух десятилетий Испания и испанская Южная Америка (после Перуанского урегулирования) действительно поддерживали либеральный и творческий менталитет в гораздо большей степени, чем где бы то ни было. Вклад Испании, начиная с Мигеля Унамуно и Хосе Ортега-и-Гассета и далее по длинному списку великих имен, оказывал возрастающее влияние на строительство Современного мирового государства.
В ментальном отношении Россия всегда была менее конструктивной, чем Испания. Русские не так свободно мыслили и не так много писали. В них не чувствовалось переизбытка умственной энергии, способной переродиться в стройную философию. Россия восторгалась, пророчествовала и погружалась в догму. Дисциплина русского мозга израсходовалась в растянутых технических усилиях. Но это не сделало Россию озлобленной страной. Омоложенную Россию действительно учили ненавидеть, но ненавидеть исчезающего врага, злющего империалиста. И даже в этой ненависти присутствовал юмористический, карикатурный элемент. Нечестивый империалист съежился до размеров детского Бармалея, и этот Бармалей забрал с собой значительную часть общественной ненависти. За исключением коротких ярких всплесков, это чувство в русском темпераменте не прижилось.
В 1940 году мало кто понимал, что общественная ненависть является куда большей проблемой, чем денежный кризис. И почти никто не брал на себя смелость подумать о радикальной чистке и разрушении зараженных социальных институтов, экономических интересов и финансовых накоплений, которые были необходимы для полного искоренения опасной болезни. Вдоль путанных границ Центральной и Восточной Европы нагноились язвы, усилилось воспаление.
Среди наиболее частых методов разжигания ненависти в наиболее проблемных сообществах были агрессивные демонстрации, призывающие к насилию или включающие насилие, нападения на посольства и консульства, осквернение флагов, статуй и других символов (в Индии убийство священных животных, таких, как коровы или свиньи, в святых местах), побоища в кафе и ресторанах, избиения, убийства, взрывы бомб на собраниях неугодных представителей, в судах и религиозных зданиях, стрельба по чужим пограничникам со своей территории. Вдоль Адриатического побережья, по-видимому, существовала сильная склонность оскорблять характерное для итальянцев уважение к статуям и картинам.
Проблема имела недавнее происхождение. На Версальском конгрессе англо-французские союзники украли у Италии значительную часть береговой линии Далмации, на которую, впрочем, ни она, ни они не имели никакого права, но которая, тем не менее, была ими тайно ей обещана. Собственно говоря, эти обещания и побудили Италию выступить против Австро-Венгрии в Мировой войне. Итальянские патриоты не переставали возмущаться нарушенным обещанием, а югославские народы, владевшие желанными районами, опасались насильственной аннексии. Пропаганда вокруг этого спора работала на всю катушку. Одним из важных аргументов итальянской стороны было то, что Венецианская республика (естественная наследница Древнего Рима) ранее господствовала на этом побережье, и в доказательство подавались апелляции к общественным структурам в городах спорных регионов, которые повсюду несли знаки отличия их итальянских основателей и особенно характерного венецианского льва, ибо это была фашистская фантазия: везде, где он устроил себе логово или римские орлы отбрасывали тени, от стены Адриана в Англии до Месопотамии, фашисты претендовали на господство.
Предмет спора, довольно прохладно принятый англичанами, французами, испанцами, турками и другими эмансипированными народами, вызвал резкое негодование у населения, находившегося в непосредственной опасности, и особенно на побережье Далмации. Для молодого и легко возбудимого славянина скульптурные львы и дряхлые орлы, эти архаичные пережитки, лишились своего художественного и исторического очарования; они приобрели высокомерный современный вид и, казалось, требовали ответа на свой вызов. Ответом стала порча памятников.
Ожесточенные взаимные обвинения между Римом и Белградом возникли в 1932 году. Затем они остро рецидивировали в 1935-м и 1937-м. Позднее памятники стали не только портить, но и раскрашивать, выражая к ним глубочайшее презрение. И безобразия не ограничивались геральдическими животными. Досталось портретам Муссолини. Подрисовывались усы, грозные бакенбарды, красный нос и другие художества, так забавно подходившие этой энергичной личности.
Такие неприятные способы выражения постоянно наблюдались во всех воспаленных областях. Нам они кажутся тривиальными, глупыми и нелепыми, но в то время их подпитывало ощущение надвигающейся грозы.
Читателю следует представить себе, как в неокрепшей голове какого-нибудь подростка в одном из этих регионов ненависти зреет недовольство постоянными ограничениями. Мальчуган хотел сделать что-то яркое и выразительное, но вместо этого лишь горько и безутешно издевался над изображением угнетателя. Вероятно, юнец испытывал легкое волнение, доставая банку с краской и наблюдая за удаляющимся полицейским патрулем, а потом – мимолетное удовольствие, пачкая ненавистный предмет. Неокрепшему мозгу такой проступок мог показаться венцом собственных устремлений. Рано или поздно заканчивалось все печально. Сигнал тревоги, облава, бегство, выстрел, рана, солома и грязь в тюремной камере, побои с целью усилить наказание. Кто-то морально ломался, а у кого-то, наоборот, прибавлялось решимости продолжать сопротивление. В таком случае мысль поворачивалась в сторону следующего акта неповиновения или даже бунта. Впрочем, положительного результата это все равно не приносило. Новые раны, новые сроки заключения, и в конечном итоге бездыханное тело на тротуаре, застреленное или затоптанное, а все дары и силы мозга рассеивались бездарно и бесполезно. И никакая другая судьба не была уготована для пропитанной ненавистью нервной системы. Это были цветы, которым суждено распуститься под проливным дождем грязи и помоев, распуститься, чтобы тут же и погибнуть.
Недавно опубликована «Естественная история жестокости» Отто Ясперса (2085), который приходится прямым потомком профессору Карлу Ясперсу из Гейдельбергского университета. У Карла Ясперса учился Де Виндт, чья «Интеллектуальная ситуация настоящего» не вышла бы без крепкой поддержки опытного учителя. Жестокость ХХ века рассматривается довольно подробно, и по этой причине читать материал очень тяжело. Он буквально пробирает до костей. К счастью, всеобщее образование не подразумевает тщательного изучения кошмарных процессов человеческого разума, которые, причиняя ужасные боль и травмы, приводили к тяжелым психическим расстройствам. Между тем, психолог по роду своей деятельности обязан ознакомиться со всеми этими фактами, потому что без них он не сможет разобраться во всех особенностях нашей интеллектуальной деятельности. Преднамеренная жестокость практически исчезла из нашего мира. Это превращает литературу ужасов времен Мировой войны и Мирового спада в кладезь необходимого материала для исследований. Для студента мы оставляем всего пару примеров. Если у него есть хоть капля воображения, он сможет расширить эти намеки до полной картины увечий, пыток и бессмысленного насилия.
Прежние психологи классифицировали жестокость как форму сексуального отклонения – в обычной речи мы все еще используем старое слово «садистский», – но современная наука больше не уважает это определение. Жестокость выходит далеко за пределы сексуальной сферы. Точно так же, как ненависть теперь понимается как боевая эмоциональная смесь на основе страха, – жесткий, но нерешительный вызов, который при определенных обстоятельствах способен стать заразным, так и жестокость рассматривается как естественное развитие усилий против сопротивления, когда опасение разочароваться превышает определенный предел. Это своего рода трансформация попыток подчинить живое существо нашей воле под гнетом действительного и ожидаемого упрямства.
Такая интерпретация проясняет, почему за крахом экономической и политической системы частного капитала и последовавшей за этим мировой неопределенностью, тревогой и нуждой беспрецедентная жестокость обернулась идеальным штормом. До 1900 года люди еще имели возможность с грехом пополам называть себя добрыми, милосердными и щедрыми, причем как в Европе, так и в Америке. К 1940-му они стали исчадиями ада. Надо отметить, что это одни и те же человеческие существа, но пребывающие в условиях эмоционального стресса разной степени выраженности.
Между 1930 и 1940 годами значительно возросло количество самоубийств. Люди с низким уровнем сопротивляемости больше не могли выносить ужасную низость и жестокость окружающих. Тем не менее, в отчетах о возрождающемся мире 1980 года почти не встречались данные о проявлениях жестокости не только по отношению к людям, но и животным. Это не было изменением человеческой натуры; это была смена фазы. Миллионы людей, которые в молодости мучили, пытали и убивали, все еще были живы, и они вели себя вполне добропорядочно, попросту забыв о своих прежних злодеяниях. К людям вернулась надежда. Безумные годы остались в прошлом.
Глава 9Ураган последней войны, 1940–1950 гг
Когда у США и Японии отпала возможность вмешиваться в международные дела, новая война стала приближаться гораздо быстрее. Британия с растущей озабоченностью наблюдала за беспорядками в Индии и восстанием чернокожих в Южной Африке. Рухнули последние ограничения на континентальную ненависть. Решение вопросов сильно упростилось.
Война началась в 1940 году. Повлиял на раздувание конфликта польский коммивояжер еврейского происхождения. Во время остановки поезда в Данциге у него из зуба вылетела пломба. От боли он широко раскрыл рот и, проявив уважение к попутчикам, отвернулся к окну. Чернобородого мужчину с длинным носом крепко перекосило, и это привело к неожиданному эффекту. Он и подумать не мог, что проблемы с его зубами выпустят псов войны от Пиренеев до Сибири.
Всему виной, по-видимому, была апельсиновая косточка или осколок грецкого ореха.
На платформе стоял молодой нацист. Мимика боли показалась ему оскорбительным комментарием по поводу униформы. Как мы уже отмечали, нервы в те времена у многих были на взводе. В нацистском сердце вспыхнуло пламя патриотического негодования. Нацист позвал трех товарищей и двух полицейских – подобно итальянским фашистам молодые «герои» редко действовали поодиночке – и вошел в вагон во взвинченном состоянии. Поляк почти не знал немецкого языка, в результате чего развернулась яростная перепалка. В конце концов, к человеку с зубной болью поспешили на выручку попутчики и вышвырнули нацистов из поезда.
Молодой человек, из-за которого, собственно, и начались все неприятности, разгоряченный и растрепанный, заглянул в окно купе с перрона. Поляк продолжал махать руками и, как показалось немцу, «корчить рожи». Нацист выхватил револьвер и застрелил его. Снаружи раздались другие выстрелы, и машинист поспешил увести поезд со станции. Ситуация в политическом смысле оказалась весьма непростой. Точный статус полиции Данцига все еще не был урегулирован. Соответственно нацисты не имели законной власти на данцигской платформе.
Разумеется, печальное происшествие можно было урегулировать, не развязывая новую европейскую войну. Можно было призвать умирающую Лигу Наций или даже оживить мумифицированный Гаагский трибунал. В конце концов, можно было выставить козлом отпущения польского дантиста. Но для этого требовалась добрая воля вовлеченных государств, а ее не наблюдалось и не предвиделось ее появление.
Вот уже восемь лет немецкий разум готовился к борьбе за Коридор. Германия активно перевооружалась, и тайно, и явно. С возрастающим опасением Франция и Польша наблюдали, как немцы восстанавливают свою военную мощь. Военные власти обеих стран указывали, что нужно самим нанести первый удар, пока Берлин еще слаб. Раз за разом казалось, что чаша терпения переполнена, и раз за разом не происходило ничего, кроме очередного биржевого торнадо. Но теперь исчезли последние причины, чтобы продолжать терпеть. Напряженность возросла до такой степени, что катастрофа виделась облегчением. Европа готовилась потратить свою свободу на самоликвидацию.
Такая ситуация являлась неизбежной кульминацией любого «вооруженного перемирия» в старом военизированном мире. Работала непреодолимая логика: «Ударить сегодня, потому что завтра враг станет сильнее». Это было основополагающим мотивом первостепенной силы в готовности британцев к войне в 1914 году. Они стремились нанести удар до того, как постоянно растущий немецкий флот сравняется с их собственным. Так они положили конец невыносимому напряжению. По их словам, немцы «сами напросились»: «Лучше сейчас, чем завтра».
Теперь же выходило так, что Германия снова «напрашивалась», и Польша с готовностью воспользовалась предоставившимся случаем. Военные ведомства нажали на курки. Пока Париж, Лондон и Нью-Йорк обменивались дипломатическими нотами в отношении убитого польского коммивояжера, польские и немецкие воздушные патрули перестреливались вдоль границы. Зубная пломба начала чувствовать себя неуютно около 13:00 в пятницу, 4 января 1940 года. На следующий день около 15:00 польский ас Михаил Кореновский после блестяще проведенного боя с тремя немецкими самолетами, пылая, рухнул на переполненную улицу Данцига. Загорелась городская ратуша.
Затем последовал первый налет польской авиации на Берлин, а двести французских эскадрилий совершили «демонстрационный полет» над Баварией и Западной Пруссией. Немцев, вероятно, застигло врасплох такое проявление огромной и немедленной готовности воевать. От французов они такого никак не ожидали, но французские самолеты атаковать не осмелились и повернули домой. А на польско-германской границе столкновения продолжались.
Власти в Париже сами не знали, радоваться им или горевать по поводу того, что старый враг не бросается в бой сломя голову. Сокрушительная воздушная победа над Германией пришлась бы как нельзя кстати, но самолеты требовались дома для подавления постоянно нарастающего внутреннего недовольства. Нерешительная битва – а таковая могла возникнуть в воздухе в любой момент – могла серьезно осложнить социальное напряжение.
В течение семи лет мировые дипломатические центры молча наблюдали за перевооружением Германии, но ничего не делали, чтобы предотвратить восстановление германской военной мощи. Теперь Лондон, Вашингтон, Мадрид и Женева стали истерически активными. Послы и министры иностранных дел лихорадочно сновали туда-сюда.
«Разразившийся конфликт нужно приостановить», – заявила Женева, хотя его приостанавливали уже двадцать лет, вместо того, чтобы предотвратить.
«Локализовать конфликт!» – эта фраза резко выделялась на фоне других.
Ее поддержали не только в нейтральных странах. Она показалась интересной и Парижу, и Берлину. По сути, «локализовать конфликт» означало, что Париж откажется от своих обязательств перед Польшей и предоставит полякам самим разбираться, какие соглашения им заключать, извиваясь между Германией и Россией. Для последней загадочное молчание в сочетании с быстрой мобилизацией Красной армии почти сразу стало важной частью развивающейся международной игры.
Так у Парижа появились весьма веские причины не доводить конфликт с Берлином до крайностей. Первый французский солдат в Новой войне уже погиб, но убили его не немцы. Он был сражен в Альпах пулей итальянского патруля.
В ночь на воскресенье, 6 января, в то время, когда польские самолеты сбрасывали газовые бомбы на Берлин, итальянцы тем же способом «лечили» Белград. Рим разослал ведущим державам письмо с объяснением причин такого шага. Итальянцы попытались выстроить версию, будто между вечером пятницы и утром воскресенья произошел рецидив югославской непочтительности. Фашистские агенты явно перестарались с подачей материала. В субботу все итальянское население грубо выдернули из повседневной озабоченности, вызванной нехваткой финансовых средств. Какой ужас! Мерзавцы снова испачкали краской изображение Муссолини, венецианских львов и римских орлов! Красноречивые молодые фашисты, обливаясь горючими слезами, буквально на каждом углу протестовали против невыносимых унижений и призывали к войне. Дескать, Югославия переполнила чашу итальянского терпения. Только позднее ситуация полностью прояснилась: ради оправдания фашистского вторжения сами фашисты, замаскировавшись под славян, занимались вандализмом.
Когда польские войска пересекли немецкую границу, а итальянские – югославскую, другие государства Восточной Европы начали свое наступление, не дожидаясь чужих оскорблений и даже не особо пытаясь изображать уязвленную гордость. Безумное лоскутное одеяло Версаля расползалось с головокружительной скоростью. Пропагандисты даже не стали что-либо объяснять. Слепых, переполненных ненавистью и страхом людей просто бросили убивать друг друга без какой-либо глубокой, далеко идущей цели. В течение двух напряженных лет теория локализации конфликта удерживала Россию и Францию от вступления в активную фазу боевого противостояния. Была найдена «формула», по которой французы отказывались защищать своих союзников при условии, что Россия в качестве компенсации воздержится от военных действий. Кроме того, торговлю боеприпасами следовало осуществлять «беспристрастно». Все это являлось хлипким сговором для оправдания дипломатического дефолта, но такое положение вещей удерживало войну вдали от Западного фронта Германии целых два года. Периодические итальянские обстрелы французской приграничной полосы было сложно объяснить: во всяком случае, они наносили настолько незначительный урон, что французы их попросту игнорировали. Французские воздушные флоты продолжали курсировать туда-сюда, никого не бомбя. Соседей эти полеты раздражали, но вместе с тем и сдерживали от непродуманной агрессии. Демонстрация военно-воздушной мощи охлаждала иностранца и горячие головы дома.
У населения вовлеченных стран эта «локализованная» европейская война вызвала куда меньше энтузиазма, чем в 1914 году. Между тем фашисты, нацисты и скауты настойчиво призывали воевать в тяжелой, угрюмой и тревожной атмосфере. Но ни одна нация не торопилась «бросаться куда-либо с оружием». Дезертиров стало так много, особенно в крестьянских армиях Восточной Европы, что их даже перестали наказывать, не говоря уже о расстрелах. Так, например, под Лодзью в бой вступил батальон в составе тридцати девяти офицеров и пятидесяти семи солдат.
«Экономика» вяло плелась позади войск. С самого начала боевые части испытывали дефицит боеприпасов и настаивали на «сдержанном их использовании».
Однако, с точки зрения науки и техники, европейская война являлась куда более совершенной, нежели японо-китайская. Военные в Европе располагали неплохими дорогами, автомобилями, грузовиками, железными дорогами, подвижными составами, электропроводами, самыми разными видами артиллерии и стрелкового оружия и многочисленными ВВС. В тылу эффективно работали химические и другие военные заводы. Пока простаивала пехота, разворачивались блестящие сражения между техническими службами. Наиболее высокотехнологичной операцией явилось быстрое отсечение Восточной Пруссии от остальной Германии путем применения газа «перманентная смерть». Стратегически глупая, но технически весьма успешная затея.
При планировании первого наступления на Берлин предполагалось в полном объеме использовать новейшие достижения науки и техники. Речь шла о еще одном «ударе в самое сердце». Польский Генеральный штаб верил во взятие Берлина так же твердо, как немцы в 1914 году – во взятие Парижа. К несчастью для поляков, при подготовке этого наступления пришлось консультироваться с целым рядом «экспертов». Соответственно пошли информационные утечки через Францию, Россию, чешских и шведских производителей боеприпасов. Не обошлось без измены и в самой Польше.
В результате общие контуры польского плана в Берлине рассматривались едва ли не в том же объеме, что и в Варшаве. Великий газовый налет на Берлин оказался по-настоящему опустошительным, но натиск танков, огромных орудий на гусеничном ходу и войск на автотранспорте немцы остановили в шестидесяти милях от своей столицы. Свою роль сыграли хитроумная система заграждений с применением ядовитого газа – главным образом, использовался люизит и «синий крест» – мины, которые приводились в действие импульсом по электропроводу, и так называемые «шламовые рвы». Все это применялось как на дорогах, так и в открытых полях. Кавалерийский рейд на севере между Берлином и Балтийским морем потерпел катастрофическую неудачу из-за колючей проволоки, газа и пулеметов. Около сорока тысяч человек были убиты, ранены или попали в плен. Более того, поляки допустили существенные ошибки при изготовлении противогазов. В результате среди солдат распространился слух, что их продали и предали. Основные силы противников так и не соприкоснулись. Только огромное численное превосходство в авиации спасло поляков от полного поражения.
Польские армии сплотились и, согласно плану «Б», подготовленному на случай такой неудачи, растянулись и окопались вдоль линии между Штеттином и чешской границей. Находясь за системой оборонительных сооружений, Польша принялась оказывать давление на Силезию. Каждую ночь над Берлином и Варшавой бушевал воздушный бой. Часто это была очень вялая, нерешительная битва. Поляки имели численное превосходство, но немецкие пилоты лучше управляли своими машинами. А еще у поляков имелось гораздо больше новых воздушных торпед, которые летели до назначенной цели двести миль, сбрасывали большую бомбу и возвращались обратно.
Богемия, как и Франция, мобилизовалась, но в войну вступила не сразу. Одни чехословацкие армии стояли в своем горном четырехугольнике, другие выстроились вдоль венгерской границы, ожидая следующего поворота в большой политической игре.
Австрия взволновалась, но осталась нейтральной.
Южная война, открывшись для Италии радужными перспективами, в течение нескольких недель формально не имела никакой привязки к польскому конфликту. Болгария, Албания и Венгрия также объявили войну Югославии. Итальянские военно-воздушные силы «закрыли собою небо»; лишь немногие города Хорватии и Сербии не подверглись бомбардировкам. Итальянский флот намеревался захватить порты и острова Далмации, но сухопутные части среди холмов Словении и Хорватии продвигались не так быстро, как ожидалось. Только через шесть недель им удалось пробиться к Загребу.
