Текст книги "Квартира 302"
Автор книги: Георгий Старков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 35 страниц)
5
Залезли они быстро и без особых церемоний; сначала в проём забрался Генри, как опытный путешественник по тёмным тоннелям. Затем он помогал Айлин, поддерживая за руку, пока она взбиралась в дыру следом. В узком пространстве не оказалась света – они загораживали его своими телами. Приходилось просто слепо ползти вперёд, задевая затылком верхний край тоннеля. Генри продвигался медленно, соответствуя скорости Айлин. Её раненая рука натыкалась то на одну стенку, то на другую, поэтому ей было неудобно; к тому же Айлин, не привыкшей к подобным марш-броскам и с детства ненавидящей темноту, казалось, что их закупорили в бочке из-под солёной рыбы. Воздуха в тоннеле было достаточно, но на шее словно лежали чьи-то пальцы, медленно сжимающиеся в удушающем захвате. Айлин дышала глубоко и ровно; пару раз даже откашлялась, чтобы убрать неприятное ощущение в груди, но лучше не стало. Единственная надежда заключалась в скором окончании этого издевательства – а для этого нужно было проталкивать себя вперёд, несмотря на страх, усталость и пот.
Господи, сделай так… чтобы я проснулась… и всё кончилось…
Она не знала, слышит ли Бог эти прерывистые молитвы, но повторяла про себя снова и снова, с каждым толчком вперёд. Тоннель сужался – голова натыкалась на камень всё чаще. И никакого света впереди, никакого изменения. Как начало вечной прогулки во тьме.
Всё… кончилось… пожалуйста…
Отблеск свечи ещё виден или нет? Она не могла повернуть голову: слишком тесно. Но надеялась, что крохотный огонёк ещё колыхается там, потому что если погаснет и он, они оба окажутся в кольце темноты, которая поглотит их, как змея – мышонка…
И тут что-то произошло. Айлин услышала, как Генри приглушённо вскрикнул и тут же замолчал, словно ему сдавили трахею. Через долю секунды она и сама почувствовала это – ощущение, будто на них накатила волна чёрной вонючей жидкости, и накрыла с головой. Жидкость не имела цвета, плотности и веса, но она топила их в себе, превращая тоннель в канализационный сток, вдавливая их в темноту. Она была везде – они проникли слишком далеко и оказались в её безграничной власти. Так думала Айлин, захлёбываясь чёрной маслянистой субстанцией, чувствуя, как руки отказываются её держать, и она падает лицом вниз вслед за Генри. Но странно – стены тоннеля куда-то исчезли. Вместо того, чтобы приложиться лбом о камень, она улетела вниз, где ночь была ещё непрогляднее, и в тёмном вакууме носились светящиеся зелёные цифры. Сначала маленькие, потом больше – наконец, совсем близко от ошеломлённой Айлин выскочила ядовитая зелень числа 20 и пленила её полностью, не дав даже закричать.
6
Темнота была зелёной. Генри сам не понимал, как такое возможно. Тем не менее, этого нельзя было отрицать. Он раскачивался в море тёмной зелени, как повешенный, и ждал пробуждения. Долго ждал – почти вечность, все мышцы успели превратиться в сухую пеньку, прежде чем над головой не рявкнул телефонный аппарат, вытягивая его из сновидения, как мяч на резинке.
Он открыл глаза. Увидел над собой остановившиеся лопасти вентилятора и судорожно развернулся. Но там была пустующая кровать, на которую легла недельная пыль. Небо за окном по-прежнему в тучах, моросит мелкий дождь, оставляющий прозрачные капли на стекле окна.
Айлин не было. А телефон всё так же яростно трезвонил, требуя поднять трубку, как в то утро, когда в ванной появилась дыра. И перерезанный провод змейкой волочился по полу.
Дзиньк!.. Дзиньк!..
Ничего не понимая, Генри приподнялся на кровати и снял трубку. Пальцы повиновались с трудом, как деревянные.
– Алло? – он не узнал собственный голос.
– Куда ты надеешься убежать? – скорбно спросила трубка хорошо поставленным мужским голосом. – Я всё равно слежу за тобой. Я следил за тобой всегда, с самого первого дня.
– А?.. – Генри протёр лицо ладонью и поморщился от солёных покалываний на коже. – Кто это?
Вместо ответа собеседник разразился весёлым смехом. Наверное, такой искренний смех мог бы быть заразительным, но у Генри тут же отшибло всякие предпосылки к веселью.
– Я слежу за тобой, – благожелательно повторил Уолтер Салливан, вдоволь посмеявшись. Генри сжал трубку до хруста. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов и швырнул трубку вместе со всем аппаратом на пол, где они прокатились пару футов, позванивая рычагом.
Генри присел на кровати, испытывая острое дежа-вю. Разве не так всё началось – с серого пасмурного утра и телефонного звонка, перевернувшего и без того шатающийся мир? Теперь он снова сидел на постели, закрыв горящее лицо ладонью, как в то утро – но тогда рубашка его не висела бесцветными лохмотьями, шея не отдавалась болью при каждом движении, и в волосах не засохла кровь. Раны не пропали, хоть он и проснулся.
Он встал, превозмогая тошноту, небрежно пнул разбитый телефон и вышел из спальни. В коридоре было темно, лампа не работала; в воздухе ощущалась какая-то свинцовая тяжесть, мешающая дышать. С каждым вдохом в лёгкие словно просовывали колючую проволоку. Генри прошёл в гостиную. И, конечно, первым делом посмотрел на дверь.
Цепи не пропали. Всё такие же чёрные, холодные и всесильные, они опутывали дверь, подобно змеям. Генри отвернулся от них и посмотрел на квартиру. Вроде всё осталось на своих местах… вентилятор лежит на полу, фотографии на стенах, телевизор… но всё-таки что-то поменялось. Какая-то неуловимая миллиметровая перестановка – человек, проживший здесь два года, мог это чувствовать, даже не зная, что именно.
Где сейчас Айлин, думал Генри, глядя в белое окно. Как хочется верить, что она очнулась в госпитале, и сейчас к ней уже сбежался персонал. Она очнулась, она вышла из комы! Но этот звонок… смеялся ли бы Уолтер так беззаботно, упусти он одну из последних жертв? И почему в его голосе слышно такое самодовольство?.. Не хотелось строить предположения. Единственное, что было в силах сейчас – ждать. И надеяться на лучшее. Если всё прошло, как он думает, Айлин расскажет им, и скоро сюда съедется целая бригада спасателей – ломать дверь. Ломать. Дверь. Слова перекатывались на языке приятной сладостью. Они обрушат её, откупорив эту чёртову темницу – если понадобится, даже динамитом. Или большой киркой, под которой обращается в пыль всё…
Киркой.
Медленно, словно боясь кого-то вспугнуть, Генри развернулся в коридоре. Внимательно посмотрел на пустой участок стены, которым он кончался. Ни трещинки, ни изъяна не было на обоях в том месте, где Джозеф так исступлённо колотил киркой. Генри поднял руку и стукнул кулаком о боковую стену. Тихий, глухой звук, словно ударили по мешку с песком. Он ударил ещё раз – на этот ту часть стены, что находилась перед ним. Звук удара отличался, он был более громким и уходил волнами на боковые стены, заставляя их неслышно загудеть. Это могло означать только одно. Стена здесь была тоньше.
7
На то, чтобы пробить в стене продолговатую брешь с неровными краями, ушло чуть меньше часа. Генри работал не покладая рук: с первых ударов стало ясно, что стена долго не продержится. Бетон с готовностью отслаивался под ударами лома, словно его держали несколько лет в воде. Возбуждение Генри достигло предела: он бил и бил ломом, не чувствуя, как болят усталые мышцы. Меньше всего ему хотелось бы увидеть в результате своих стараний очередную бездонную дыру, приглашающую в новый кошмар.
Но вот в стене появилась первая большая трещина, обнажившая черноту за бетоном; и в этот миг из трещины в коридор хлынула вонь. Да такая, что Генри тут же выронил лом и с проклятьями отскочил назад. Хуже, чем испортившаяся рыба, хуже, чем тухлые яйца; вонь буквально вбивалась в мозг, парализуя разум и тело. Дальше работа пошла гораздо хуже – Генри приходилось то и дело отлучаться в гостиную «подышать воздухом». Хотя скоро невыносимый запах добрался и туда, заполонив всю квартиру. Генри не мог представить, какой концентрации достигает запах там, за стеной; он старался об этом не размышлять и продолжал работу, широкими ударами кроша стену.
Последним жестом обвалился большой кусок бетона, больше не в силах терпеть сотрясающую его агонию; Генри поспешно положил лом на пол и прикрыл руками нос. Теперь не осталось сомнений, что за коридором находилась потайная комната. Комната без света, источающая многомесячный трупный запах. Комната, замурованная задолго до того, как он поселился в квартире.
Тёмная комната, отстранённо подумал Генри, с опаской просовывая голову в проём. Но так он ничего не видел; серое смешалось с чёрным, образуя неразличимую жижу. Нужно было пролезть внутрь и проверить, что там находится.
Он пролез в комнату, задержав дыхание, с часто бьющимся сердцем – сначала голова, потом плечи, которые едва протиснулись в проход. Едкая пыль взвилась в воздух, как только он ступил на пол. Он по-прежнему ничего не видел, поэтому решил продвинуться дальше, чтобы не загораживать свет. Вроде бы по правую руку стоял большой деревянный шкаф с полками. Полки большей частью были пусты, но на нижних Генри увидел какие-то ящики и белые флаконы с моющим средством. Воздух в лёгких закончился, и пришлось коротко хлебнуть отравленный трупным ароматом воздух. Источник вони был совсем близко. От запаха Генри стало дурно; он схватился за шкаф, чтобы не упасть на зашатавшийся пол. Кончиком пальца задел один из флаконов, и тот с готовностью грохнулся на пол. Жёлтый колпачок слетел с горлышка и покатился в глубину комнаты с весёлым постукиванием. Генри следил за её путешествием замутнённым взором. Крышка плотно легла на пол, ударившись о большую стойку у дальней стены. Генри поднял взгляд.
Спазматический вздох. Смрадный запах наполнил каждую частичку тела.
– Господи, – только и успел сказать он, прежде чем желудок завертелся юлой в животе, взмывая наверх. Учитывая, что Таунсенд не брал в рот ни крошки в течение нескольких дней, случившееся после этого можно было назвать невероятным событием. Он поднёс трясущиеся руки к горлу, упал на колени и склонился в рвотных порывах.
8
Человек был, и он никуда не ушёл. Он был здесь всё время. Он по-прежнему смотрел на потолок заплесневелыми глазами, когда Генри осмелился второй раз поднять взгляд. Тело было прикручено стальной проволокой к стойке, которая была смастерена вручную из старой металлической кровати. Человек висел над полом, прикованный к гротескному подобию креста. Тело разложилось и стало желевидным; одежда истлела, и теперь синий плащ мог таковым называться лишь номинально. Длинные волосы висели чёрной шерстью, кое-как крепясь к коже, покрывающей череп. Руки, которые в локтях пробила проволока, тянулись вперёд и так застыли.
Несмотря на только что опустошенный желудок, Генри затошнило снова. Но на этот раз он удержался и начал вставать с колен. Жёлтый колпачок лежал под оголёнными ступнями мертвеца в давно засохшей чёрной луже. На левой ноге виднелись расплывшиеся цифры: 11121.
Это… Уолтер Салливан? Это он?
На ум пришёл приглушённый голос Джозефа: Найдите его истинное тело… Я чувствую, оно лежит где-то близко…
Как Уолтер Салливан здесь оказался? Что это за комната? Что, чёрт возьми, тут происходит?.. Генри сглотнул слюну. Распятый человек, казалось, нахально усмехался, глядя мимо: Я-то всё знаю. Но вот не скажу. Сбоку у его ног стояли стеклянные банки, бурая жидкость в которых превратилась в порошок. Генри посмотрел направо, потом налево, готовясь к худшему. Но трупов больше не было. Слева стоял обычный кухонный стол, на нём были разложены толстые книги, покрытые пылью. А слева, на низкой деревянной подставке, стоял большой чёрный кубок (Генри сразу вспомнил Джаспера, который горел, держа такой же в руке), а рядом лежал нож. Огромный, больше похожий на пилу-ножовку. Подставка была щедро окроплена давней кровью, и высохший красный ручей тянулся к распятому человеку.
Что, скажите на милость, он тут делал?
Генри почувствовал, как голова трескается по швам – от вони и непонимания. Вопросы множились, как снежный ком, заполняя тесную комнату, делая свет темнее. Генри сделал шаг назад, чтобы бежать со всех ног от гиблого места, когда заметил, что протянутая вперёд правая рука трупа что-то сжимает в кисти. «Что-то» было очень похоже на большую связку ржавых ключей. Словно последним желанием мертвеца стало, чтобы тот, кто войдёт сюда, забрал эти ключи.
Цепи. Цепи на двери. Там ровно такие замки…
Внутренности снова смешались в кашу, но Генри совершил этот подвиг. Закрыл глаза, задержал дыхание, мысленно забил ватой ушные раковины – и пошёл вперёд, к приветливо протянутой кисти. Он пережил ужасное мгновение соприкосновения с засохшей кожей, когда казалось, что Уолтер Салливан жив – лишь обманул его в который раз, чтобы убить, на этот раз уже раз и навсегда… Рука шевелилась? Нет. Да. Генри не стал искать точного ответа, просто лихорадочно выхватил связку и бросился назад, не видя света. Ключи радостно клацали, когда бились друг о друга; они не перестали звенеть, когда Генри протискивался через проём, раздирая последние остатки рубашки, они звенели, когда он бежал в гостиную к двери. Лишь когда он трясущимися пальцами вставил первый попавшийся ключ в чугунный замок, держащий цепь, бряцанье стихло… стихло внезапно, словно ключам отрезали голоса. Чувствуя, как в глазах двоится, а сердце выбивается из ритма, Генри повернул ключ. Сначала он упирался, и ему начало казаться, что из этой затеи ничего не выйдет… но потом, словно бы нехотя, замок щёлкнул, позволив ржавому ключу совершить оборот. Цепь испустила смертельный визг, когда удерживавший её подвес канул в Лету – и медленно сползла массивной тушей на пол, где осталась лежать.
9
Щелк. Клац. Щелк. Клац. Цепи срывались одна за другой, скатывались на пол звено за звеном, освобождая дверь от своего гнета. Генри и не знал, что их так много. Не меньше дюжины. На лбу выступил холодный пот, в глазах сверкали искры, и он внезапно подумал, что вполне может сейчас заработать инсульт. Скорее выбраться. Выйти из этого плена, выбежать на улицу – и стремглав в госпиталь, проведать Айлин. Со всем остальным можно разобраться потом. Потом…
Последняя цепь. Она нерешительно закачалась, балансируя на железной скобе, когда со щелчком раскрылся замок. Как будто не хотела открывать путь наружу. Генри схватил цепь рукой и с остервенением потянул вниз. Тяжело дыша, он отошёл на шаг и посмотрел на дверь. Без цепей, без замков; в своём чистом, первозданном виде, который уж забыт. Дверь была прекрасна без чёрных извилин, пересекающих её вдоль и поперёк.
Темница рухнула, пусть без звуков горна или рога. Генри взялся за ручку и толкнул дверь. Она открылась без всякого сопротивления или шума – так, как открывалась все два года до безумного утра. А вот и обычный коридор – серая стена, на ней отпечатались следы детских ладош. Как много… Раньше ведь их было меньше, он точно помнил.
Генри Таунсенд переступил за порог квартиры 302.
Часть третья
ДВАДЦАТЬ ОДНО ТАИНСТВО
Глава 1
В кроваво-красном
1
Дождливым воскресным вечером городок Эшфилд в штате Массачусетс на северной части Соединённых Штатов завершал обычный день. Вспыхивали и гасли огни, в ресторанах и барах собирались шумные толпы; большинство людей зажимало под мышкой сложённые мокрые зонты. Темы разговоров не отличались разнообразностью и в итоге тем или иным концом упирались на разгулявшееся ненастье. Осень бывала и более жестокой, но такой мрачной и угнетающей поры не помнили даже старожилы. Фрэнк Сандерленд был одним из старожилов – но кроме того, он был ещё и владельцем дома на аренду. Плохая погода оборачивалась для него, помимо темы для судачеств, угрозой протекающей кровли и недостаточного тепла в квартирах жильцов.
Он лежал на кровати, задумчиво глядя в незанавешенное окно, где сияла вывеска отеля на той стороне улицы. Настроение было отвратительное. С тех пор, как из жизни исчезли жена и сын, Фрэнк вроде бы привык к постоянной меланхолии, но сегодня думы собрались доконать его всей армией. Начиная от зверского случая в квартире 303 и кончая воспоминаниями многолетней давности, которые, казалось бы, забыты раз и навсегда.
Как было хорошо всего-то пяток лет назад, с грустью подумал Фрэнк. Лежал бы он в то время вот так, уставившись в мокрое чёрное окно, воскресным вечером?.. Нет, конечно. Он поднялся бы в квартиру сына обсудить последние новости, спросить его о работе; или смотрел бы телевизор вместе с женой – одну из вечерних викторин, которые им так нравились. А теперь – что осталось? Только четыре стены да темнота, окружившая квартиру плотной осадой. Остаётся только лежать и пытаться заснуть, отлично зная, что до полуночи сомкнуть глаза не удастся. Нельзя даже выйти проведать жильцов: после убийства Ричарда и нападения на Айлин постояльцы крепко-накрепко запираются по вечерам. Две семьи уже дали ему понять, что они скоро съедут в другое, более безопасное место. Фрэнк их понимал, но и ощущал новую пустоту внутри себя, видя, как они мямлют, подбирая слова. Жильцы уходят. Судьба вознамерилась отобрать у Фрэнка даже их, оставив его совсем одного. Не насытилась она тем, что лишила жену и сына.
Почему я всё время думаю о Джеймсе, как о мёртвом, удивился Фрэнк. Он вполне может быть жив: то, что однажды утром он уехал вместе с женой, и с тех пор их никто не видел, не означает, что их нет в живых. Тела ведь не нашли. Ничего не нашли. Может, молодожёнам просто надоело сидеть под боком у папаши, и они решили расправить крылья… махнуть, скажем, в Мексику или Канаду. И пока он лежит на кровати, Джеймс попивает текилу в одном из мексиканских баров. Какая яркая картина: смазанные огни ламп, немолодая грузная барменша, и пузырьки воздуха, застрявшие на дне стакана с текилой.
Фрэнк вздохнул и перевернулся на другой бок. Ладно, он ещё может тешить себя тщетными иллюзиями о счастливой жизни сына… но Флора ушла бесповоротно. Хотя бы в этом он не сомневался. Её не стало тем жарким летом, когда они ездили семьёй отдыхать в Тэ-Эр. Фрэнк сам видел, как она умирала под палящими жёлтыми лучами, и его слёзы, такие же жёлтые в солнечной пляске, смешивались с водами озера. С того лета он ни разу не подался в Мэн, стал люто ненавидеть этот штат.
Вывеска отеля мигнула. Три раза, подобно сигналу Морзе: раз, раз-два. Затем свет восстановился, как ни в чём не бывало. Фрэнк подумал, что получится весёлая картина, если в довершение всего в квартале отключат электричество. Время от времени такое бывало, особенно часто в прежние времена. Их район относился к спальным, а северный климат в Эшфилде никто не отменял – линии передач зимой иногда не выдерживали. Пфф… – и вязкая темнота, впору зажигать свечи.
Мысли Фрэнка постепенно перетекли в одну из ночей без света – в ночь, которая запомнилась надолго всем, кто жил в его доме. Это было около тридцати лет назад, когда Джеймс ещё не родился, а у него на голове не было седых волос… Дом был новенький, отгроханный пару лет назад; Фрэнк ревностно холил и лелеял его. В ту пору он был готов по первому зову вскочить посреди ночи и помчаться по этажам, проверяя: всё ли в порядке с его детищем? Может, стоит белить стены и потолок? Или выметать мусор на лестничной площадке? Флора над ним посмеивалась, но без издёвки. Она понимала его. Было в ней такое удивительное свойство.
В ту ночь его разбудил беспокойный гвалт в коридоре, потом раздались торопливые шаги, которые направлялись к его квартире. Фрэнк присел на кровати. Когда Флора шевельнулась, он положил ладонь на её грудь:
– Спи, милая. Я сам разберусь.
В дверь зазвонили. Наспех накинув на себя брюки и рубашку, Фрэнк прошествовал в прихожую и открыл дверь. Силуэты людей, толпящихся в коридоре, казались чёрными тенями.
Они сказали, что на третьем этаже правого крыла происходит что-то странное. А именно – в квартире 302. Прежде чем Фрэнк открыл рот, чтобы спросить, о чём они толкуют, толстяк Эрик Вебер с квартиры 301 выпалил:
– Ребёнок. Там слышно, как плачет ребёнок. Я ходил полчаса назад в квартиру, и Питер едва не вытолкал меня взашей. Он не в себе.
– Ребёнок? – мысли спросонья не укладывались в голове.
– Он самый. Богом клянусь. Заливается, как соловей.
Они поднялись вверх всей гурьбой по тёмным коридорам. На втором этаже Фрэнк, холодея, услышал захлёбывающийся плач. Ребёнок ревел, делая секундные паузы между выкриками. Словно прислушивался, не идёт ли кто-то на его отчаянный зов.
– Боже мой, – сказал он, – что это может быть?
Жильцы покачали головами.
Дверь квартиры 302 была закрыта. Табличка белела в мутном свете, как бельмо на глазу. Фрэнк поморщился от нездоровой ассоциации и постучал в дверь костяшками пальцев:
– Питер? Вирджиния? Это я, управляющий Фрэнк! Что у вас происходит?
Молчание. То есть не молчание, конечно, а непрерывный плач, сотрясающий дом. Так плачут только новорождённые. У Фрэнка не было тогда детей, но он в детстве ухаживал за младшими сёстрами и знал, как это звучит.
– Мистер Уэльс! – позвал он, вытаскивая из кармана связку ключей.
– Открывай, Фрэнк, – взволнованно прошептал Вебер за спиной. – Только осторожно, Питер совершенно съехал. Сам он не отворит.
– Я был бы признателен, если бы все остались здесь, – холодно изрёк Фрэнк и вставил ключ в замочную скважину. Прежде чем повернуть его, он почему-то потянул дверь на себя. То ли интуиция, то ли ему показалось подозрительным, что ключ вошёл слишком легко… Так и есть: дверь поддалась. Она была не заперта.
– Чёрт-те что, – вырвалось у него.
– Он был заперт! – воскликнул кто-то. – Перед тем, как спуститься, я проверял. Он был заперт, и внутри были люди, я слышал их!
– Оставайтесь здесь, – Фрэнк шагнул внутрь. Толпа стала с любопытством заглядывать внутрь, но света в квартире не было, и никто не смог ничего различить. Только Фрэнк, который прошёл на середину, увидел, какой страшный беспорядок царит в квартире: вываленные на пол вещи, перевёрнутый стул, одежда гроздьями лежит на полу… У него не было времени разбирать этот бардак. В спальне исходил криком маленький ребёнок, и он направился туда по короткому коридору.
Он лежал на кровати сморщённым комком, не спеленованный, абсолютно голый. И неистово брыкался руками-ногами. Тусклый лунный свет делал кожу младенца серебристой, лишь зияет разинутый в плаче провал рта. Вся постель разворошена, подушка лежит на полу; там же валяются большие стальные ножницы, раскрытые буквой Х. Фрэнк подошёл к кровати, ощущая себя, как в плохом сне. Ребёнок продолжал яростную канонаду.
– Господи, – потрясённо сказал Фрэнк. Он увидел воочию, как лихорадочно собираются Вирджиния и Питер, кидая в чемоданы всё, что попадается под руку. Потом, когда любопытные соседи отошли за управляющим, оба рванулись вниз по пожарной лестнице. И сейчас далеко от дома, где осталась крохотная жизнь, которая должна была принадлежать им.
Кто они такие? Почему они говорили, что они брат и сестра?
А потом – крамольный вопрос, который вонзается острыми зубками в сердце: Может, они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО брат и сестра?
Как бы то ни было, теперь их в квартире 302 не было. И Фрэнк не думал, что эта странная парочка вернётся. Он наклонился над тёплым комком и попытался поднять его на руки. Ребёнок весь трясся, как в лихорадке. Морщинистое личико, как у старика; глаза плотно закрыты, словно он не желает видеть этот новый для него мир.
– Малыш, – вслух сказал Фрэнк, – что с тобой делать-то?
Конечно, втайне он уже знал, куда отправится ребёнок. Он отнесёт его в дом для подкидышей, там младенца определят в один из сиротских приютов; стандартная схема судьбы всех тех, кого родители не захотели растить. Года три назад, может, Фрэнк бы и решил усыновить мальчугана сам, но теперь они с Флорой ждали своего ребёнка (если будет мальчик, то Джеймс, если девочка, то Клэр, в честь прабабушки). Так что путь у карапуза был один. Он продолжал извиваться змейкой в его руках и плакать.
– Пойдём, малыш, – сказал Фрэнк и пошёл к выходу. Там его ждали взволнованные жильцы, и каждый счёл своим долгом заглянуть в лицо малышу.
– Что это? Откуда?.. Что там случилось, Фрэнк?
– Питер и Вирджиния ушли, – устало сказал он. – Вряд ли они вернутся. А это – их ребёнок…
В наступившем внезапном молчании он прошёл между людьми, уходя в свою квартиру. Ребёнка нужно было худо-бедно спеленовать и накормить. Он надеялся, что Флора что-нибудь придумает.
Это было тридцать лет назад; теперь всё кажется сном в розовой дымке. Фрэнк так и не узнал, куда отослали брошенного мальчика. В доме для подкидышей сказали, что они не имеют права сообщать это. На том малыш прекратил для него своё существование.
Было в этой истории одно «но», которое было личной тайной управляющего Сандерленда на протяжении третьего десятка зим. На следующее утро Фрэнк поднялся в квартиру 302, чтобы навести там порядок. Работал долго, возвращая квартире первозданный безликий облик, чтобы подготовить её для нового жильца. Когда он начал собирать грязное постельное белье с кровати, то заметил кое-что, не виденное им прошлой ночью. Бледно-розовый шнур лежал на одеяле, свернувшись калачиком – пуповина, которая соединяла мать и ребёнка. Теперь они разошлись в разные стороны, и только этот розовый шнурок был свидетелем их былого единства. Фрэнк осторожно зажал пуповину рукой в перчатке и опустил в целлофановый пакет. Выкинуть пакет в мусор не поднималась рука. Ему казалось, что это будет кощунством – отправить на съедение бродячим псам то, что являлось частью общего тела матери и ребёнка. Вместо того, чтобы отправиться в корзину, пакетик перекочевал в карман его брюк.
Когда он спустился в свою квартиру, то застал её пустой. Флора ушла за покупками, и вернётся не раньше чем через час. Фрэнк постоял в середине гостиной. Пакетик давил на карман, как свинцовая пластина. Несколько раз Фрэнк подходил к двери кухни, где стояло мусорное ведро, но всё-таки не решился. Он положил пакетик в картонную коробку из-под швейного набора и засунул на дальний угол шкафа с инструментами. Здесь Флора рыться точно не будет, и чёртова пуповина может пролежать сколько душе угодно. Выпустив коробку из рук, Фрэнк почувствовал неимоверное облегчение, словно избавился от змеи, обвивающей его шею.
Позже, за ужином, он едва не рассказал жене о своей выходке, даже приоткрыл рот – и через секунду услышал свой голос, просящий передать ему солонку. Нет, подумал он, она не поймёт. Фрэнк сам не понимал, что сподвигло его на странный поступок. Сейчас это казалось удивительной нелепостью: хранить отрезанную пуповину у себя дома! Шизофрения, да и только.
Но прошла неделя, месяц… наконец, год. Фрэнк свыкся с тем, что в шкафу лежит клочок чужой плоти. Это уже не казалось ему ужасающим. Пуповина засохла, напоминая трупик змейки, и розовый оттенок сошёл с неё. Хорошо хоть, не начала вонять. Флора так и не узнала, что за вещица лежит в их доме на верхней полке шкафа. И почему-то первой мыслью Фрэнка, когда он сидел на песках озера Дарк-Скор и гладил умирающую жену по голове, было: Она не узнала. И не узнает…
Теперь, лёжа на холодной постели один в квартире, Сандерленду в тысячный раз захотелось встать, взять проклятую коробку и выкинуть в мусоропровод. Когда умерла Флора… почему он этого не сделал? Он помнил, как пришёл домой после похорон в пьяном угаре, с единственным намерением – избавиться от этой штуковины, стереть в порошок… Cтупая на цыпочках, он приоткрыл дверь шкафа и увидел красную коробку, в которой раньше хранились иглы. Это было последнее воспоминание: далее всё заволокла хмельная вуаль. На следующее утро он проснулся лёжа ничком на своей кровати, со звенящей головой. Коробка, разумеется, тихо покоилась на прежнем месте, но желание выбросить её ушло. Момент был упущен.
Хлопнула дверь в коридоре. Фрэнк навострил уши. Сегодня вечером в доме было тихо: все заперлись и смотрят телевизор, отгоняя плохие мысли. Кто взял на себя смелость разгуливать по дому, зная, что рядом шастает маньяк?.. Может, опять один из тех полицейских, и на этот раз он пришёл по его душу? Фрэнк заметил, как подозрительно наблюдал за ним детектив, представившийся Прайсом. От такого взгляда даже ангелу стало бы не по себе.
Шаги приближались, ровные и спокойные. Совсем не похоже на поспешную поступь служителей закона. Фрэнк закрыл глаза. Наверное, Джонсон из сто седьмой квартиры.
Однако шаги остановились напротив его двери. У Фрэнка упало сердце. Вывеска отеля снова мигнула, на этот раз – с явной издевкой. Раз, раз-два, раз, раз-два. Да что же это такое?..
Тук. Тук. Тук. Тихий, застенчивый стук. Именно стук, а не трель звонка.
– Иду, – слабо отозвался Фрэнк, вставая с кровати. Засунув ноги в домашние шлепанцы, он заковылял в прихожую, не утруждая себя включением света. Вывеска отеля всё включалась и выключалась, бросая на его лицо чёрно-розовые полосы. И звук машин изменился… стал словно бы дальше, сливаясь в сплошной гул на окраине света. Фрэнк тряхнул головой. Нужно оклематься. К нему человек, и сто пудов не по праздному делу.
Тук. Тук. Тук.
– Я слышу вас! Погодите минутку…
Вот, наконец, прихожая. Из дыры глазка бил жёлтый свет. Фрэнк пошарил ладонью по стене в поисках выключателя, но не нашёл. Странно – после тридцатилетнего проживания в этой квартире он мог бы ориентироваться с закрытыми глазами. Досадливо закряхтев, Фрэнк склонился к глазку. Но человека стоял прямо у двери, не позволяя разглядеть его.
Джеймс.
Конечно. Блудный сынок вернулся из своих странствий, вспомнив про непутёвого папашу. Сколько раз, открывая дверь, он надеялся на одно и то же – что за тонким слоем дерева окажется его сын, повзрослевший, но всё такой же, что и в детстве, улыбающийся виновато и хмуро. И за ним в коридоре будет шумная свора детишек и жена Мэри.
Вот тогда Фрэнк, пожалуй, нашёл бы в себе силы выкинуть проклятую пуповину. Хоть сейчас.
Он открыл дверь, даже не спрашивая, кто там – в надежде удержать обман на секунду дольше. Падение будет тем больнее, чем ярче надежда… но это было единственное, что осталось у него, кроме молча ветшающего дома.
– Дже…
Он ошибся, это было уже понятно. Его сын не отличался высоким ростом, а в мужчине, который стоял перед ним, было никак не меньше шести футов. Свет лампы обходил его жёлтым ореолом, делая невидимым лицо.
Фрэнк вздохнул. Тихо, незаметно, но горько. И нацепил на лицо официальное выражение, готовясь к предстоящему разговору.
– Слушаю вас.
Человек молчал. На нём был длинный синий плащ, кое-где в тёмных пятнах: должно быть, прилипла грязь. Длинные каштановые волосы до плеч обрамляли всё ещё неразличимые черты лица. Фрэнк нахмурился. Да… не Джеймс, но ощущение, что он где-то видел это человека, не пропадало. Где-то давно…
