Текст книги "Квартира 302"
Автор книги: Георгий Старков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц)
9
Хотя Генри и спешил выбраться из комнаты для палачей, он не успел добраться до освобождённого человека первым. Его опередили. Спускаясь по лестнице, он увидел в коридоре странную и в чём-то зловещую картину: толстяк стоял на коленях, прижав обе руки к груди, и смотрел перед собой. Губы беспрестанно шевелились, словно он читал молитву в церкви. Но вряд ли во время чтения молитвы полагалось иметь такое затравленное лицо. Он не отрывал взгляда от дальнего конца коридора, где висел сумрак. Генри машинально посмотрел туда. Поначалу ему показалось, что в коридоре ничего нет, и толстяк просто впал в прострацию… но затем он увидел. Мальчик в полосатой водолазке почти сливался с темнотой, но блестящие пуговкой глаза выдавали его. Он смотрел на толстяка, потерявшего дар речи от страха, и на его хмуром лице ничего не отражалось. Абсолютное спокойствие; казалось, мальчик даже не дышит. Генри остановился под лестницей, не зная, что делать. Заметив его, малыш едва заметно кивнул (Генри оценил этот жест как приветствие), с достоинством развернулся и ушёл за двустворчатую дверь в конце коридора. Хотя дверь была большой и тяжёлой, она считай что сама распахнулась под рукой мальчугана.
Толстяк застонал – то ли от облегчения, то ли от разочарования, – и закрыл лицо руками. На шее блестели прозрачные росинки пота. Генри осторожно спросил:
– Кто этот мальчик?
Он ожидал, что человек опять дёрнется и заорёт, но он даже не отнял ладоней с лица:
– Его зовут Уолтер. Уолтер Салливан.
Генри нахмурился. Этот мальчик? Он и есть гроза и ужас этих стен?
– Вы говорили, что он вас убьёт…
– И сейчас не поздно, – огрызнулся толстяк; на этот раз он всё-таки оглянулся на него и поднялся с колен. – Он так и так убьёт меня. Понимаете?
Человек обречённо взглянул в лицо Генри, бескровные губы перекосило слабое подобие улыбки. Это, решил Генри, от нервов. Нужно было сменить тему разговора, пока толстяк окончательно не свихнулся.
– Как вас зовут? – примирительно спросил он.
– Эндрю ДеСальво, – ответил толстяк, и тут его буквально прорвало. – Я знаю его… видел, когда работал в детском приюте, присматривал за детьми. Они пытались обустроить всё как забота о детях-сиротах, но на самом деле там был центр их гребаной религии. Понимаете?
Генри в растерянности кивнул. Правду сказать, он почти ничего не понял, кроме слова «приют». На ум сразу пришёл сгорающий на глазах Джаспер и дурная луна, плывущая над лесом.
– Этот мальчик… – ДеСальво облизнул губы и посмотрел назад через плечо, словно боялся, что Уолтер их подслушивает. – Он замешан во всей этой кутерьме. Какое-то «Пробуждение Святой Матери», или что-то такое. Я не силён в их бреднях, но… Чёрт возьми, мне страшно. Страшно…
– С чего ему вас убивать? – спросил Генри. ДеСальво бросил на него короткий осуждающий взгляд:
– Вы не знаете. Он с удовольствием меня прирежет, если сможет. Да и вас тоже…
Генри на мгновение похолодел, но взял себя в руки и произнёс со всей рассудительностью, на которую был способен:
– Тогда нам лучше выбираться из этой тюрьмы, пока он не сделал этого.
– Он нас не отпустит, – нервно заявил толстяк. Словно в подтверждение его слов, с потолка сорвалась крупная капля воды и со смачным звуком размазалась по полу. Мужчины вздрогнули.
– Но он же мальчик, – сказал Генри. – Что он может сделать?
– Многое, – ДеСальво опять боязливо оглянулся. – Этот культ… Они готовят из них настоящих убийц. Гадёнышей, которых надо давить ещё до рождения.
Его верхняя губа приподнялась, придав лицу чрезвычайное сходство со свиньёй. Кажется, он собрался плакать.
Он слишком напуган, подумал Генри. Пожалуй, не будет оказывать сопротивления, если этот Уолтер просто подойдёт и начнёт его душить.
– Обследуем этаж, – сухо сказал он. ДеСальво уставился на него, как на умалишённого. – Где-то должен быть выход, потому что на верхних трёх этажах только камеры и круговая лестница.
Собственный голос придал ему уверенности. Конечно, они выйдут, как же ещё? Где-то рядом лифт, на худой конец – лестница. Нужно только отыскать. Если единственная опасность, которая им угрожает – этот мальчик, которому нет и десяти, то они как-нибудь справятся.
Но живучий червячок, имеющий собственное мнение, сомневался в этом, и в качестве доказательства подсовывал картины из недалёкого прошлого.
А этот м-мальчик… он, согласись, и п-правда какой-то с-странный.
О да. Этого Генри не мог отрицать при всём желании.
Увидев, что ДеСальво по-прежнему таращится на него в оба глаза, он решил подать наглядный пример и зашагал к ближайшей двери. Но за ней обнаружилась лишь тёмная каморка, полная пыльных шкафов. Генри не стал в них копаться – просто оставил дверь открытой и пошёл дальше. Краем глаза с удовлетворением ответил, что ДеСальво тоже направился к двери на противоположной стене, что-то тихо выговаривая сам себе. Генри услышал только одно слово: «Напрасно».
За следующей дверью был какой-то короткий коридор. Генри увидел, что в его конце есть люк наподобие канализационного, и туда спускается красная лестница. Он подошёл к люку и заглянул вниз. Было темно.
… ему показалось, или там действительно слышится тяжёлый шипящий звук, похожий на дыхание?
– Эндрю, – позвал он, наклонившись над дырой. – Подойдите сюда… Я что-то нашёл.
Из люка отдавало сыростью и неприятным запахом застоявшейся воды. Было что-то ещё… слабая, но сбивающая все остальные запахи вонь, от которой нос сворачивался в трубочку. Что это? Очередной подвал? Что-то их тут много…
И снова проблески догадки замаячили в голове, и снова Генри нашёл их слишком ужасными, чтобы верить в них. Достаточно было только спуститься вниз и проверить всё на деле, но уж этого он бы не стал делать ни за какие коврижки.
– Эндрю! Мистер ДеСальво!
И этот звук. Размеренное дыхание большого существа – ничем иным оно не могло являться. Генри сделал шаг назад, руки непроизвольно сжались в кулак. Ладонь была потной.
И тут до него дошло, что товарищ по несчастью слишком долго не откликается на зов.
– Чёрт…
Он пулей вылетел в коридор, в душе радуясь подвернувшемуся поводу. Коридор был пуст, все двери закрыты. ДеСальво исчез.
– Эндрю!
Генри кинулся к двери, куда шёл незадачливый толстяк, и схватился за ручку. Из бетонной коробки размером шесть на шесть футов вывалилась гора тюремной одежды, пропахшая хлоркой. Он метнулся к соседней двери. Клозет, которым никто не пользовался со времён потопа. На бачке кто-то нарисовал синим маркером кучу соответствующих выделений. Генри громко выругался и закрыл дверь. Как он мог так попасться – после того, что уже происходило раньше?..
Он толкнул третью дверь. Мгновение она стояла на месте, будто раздумывая, открываться или нет, затем медленно ушла внутрь.
Комната была полна воды. Видимо, часть воды с крыши стекала сюда через решетчатые отверстия на потолке. Помещение было почти утоплено, и лишь круглый выступ, на котором оказался Генри, гордо возвышался над этим незапланированным бассейном. Но он не обратил на это внимания: его взгляд был прикован к устройствам, которые заполняли комнату. Вначале он подумал, что попал в мастерскую. Потом он понял, что ошибся.
Круглое зазубренное лезвие, насаженное на ось. На нём засохли капли крови. Рядом – точно такое же, только поменьше. Электрические клеммы, свисающие с потолка. Железный крест, усеянный шипами. И ещё множество других орудий. Это была камера смерти. Всё заржавело и истерлось за долгие годы, но Генри наяву почувствовал запах человеческой крови, витающий внутри стен. Он впитался сюда навечно – как несмываемая печать Каина.
Вода капала, и капала, и капала, пополняя и без того приличные запасы. Генри стало дурно. Он схватился за колонну, которая вырастала из бетона перед ним. Взор опустился вниз, на бетонный настил, чтобы увидеть цепочку кровавых мазков – совсем свежих. Он проследил взглядом за этой вереницей, обрывающейся у края выступа. В воде, доходящей до колен, плавал человек. Почему-то Генри этому не удивился. Не удивился он и тогда, когда узнал его. Эндрю ДеСальво лежал, широко раскинув руки, словно хотел напоследок заключить своего убийцу в смертные объятия. Невидящие глаза источали ужас, но вместе с тем смирение. Тело покачивалось, то погружаясь, то всплывая снова. На животе, прямо сквозь рубашку, были вырезаны цифры, окрашивающие воду в розовый цвет. 18121. Восьмёрка обрывалась, не замкнув круг. Тот, кто его чертил, явно спешил, и произведение осталось незавершённым.
Генри смотрел на убитого, вслушиваясь в пронзительный хор капель. Когда умерла Синтия, он ощутил ярость и жажду отмщения. Когда умер Джаспер, им овладел животный ужас. Теперь же он не чувствовал ничего.
То есть совсем.
Глава 5
Отель «Южный Эшфилд»
1
Она нажала на кнопку звонка и стала ждать, не отрывая взгляда от таблички с номером 302. И одновременно задалась вопросом, стала ли бы она когда-нибудь стучаться к соседу при иных обстоятельствах. Не найдя ответа, она позвонила ещё раз. Квартира безмолвствовала. Хозяина не было дома, или он был, но не мог подойти к двери.
– Что происходит с этой квартирой? – вырвалось у неё. Конечно, она изначально не рассчитывала на успех, но надеялась, что хотя бы сегодня, на восьмой день, сосед подаст признаки жизни. Потому что больше не могла продолжать жить, слыша эти странные, вызывающие зуд в голове звуки.
Но Генри по-прежнему не отвечал.
Вопрос был чисто риторическим, но Сандерленд, наблюдающий за её действиями, понял его по-своему.
– Я пытался открыть, – озадаченно промолвил он. – Но, м-м… как бы сказать… что-то блокирует дверь изнутри, что ли. Так мне показалось.
Айлин повернулась к нему. Фрэнк о чём-то усиленно думал, о чём-то крайне неприятном – и эти думы делали его глубоким стариком. Она уже хотела сказать, что всё в порядке, и уйти к себе, когда он вдруг заговорил – по-прежнему сбивчиво и рассеянно, словно говорил сам с собой:
– Я хочу сказать, это не первый раз.
Она ощутила неприятное покалывание на спине:
– Вы имеете в виду… того, который жил здесь раньше?
Айлин хорошо помнила этого человека – подтянутого, хоть и лысеющего, вечно занятого неотложными делами. Он был журналистом. В отличие от Генри, он часто бывал в разъездах – по крайней мере, поначалу. Но потом всё изменилось.
Сандерленд кивнул:
– Да. Но не только его. Иногда мне кажется…
Он замолчал и уставился куда-то в дальний конец коридора. Айлин посмотрела туда, но ничего не увидела. Глаза Фрэнка были тусклыми, будто бы сделанными из стекла. Таким она его видела редко, и эти моменты ей очень не нравились.
– Что? – осторожно спросила она.
Какое-то время казалось, что Сандерленд и вовсе не услышал её, но он нехотя сказал:
– Что-то не так со всем этим домом. Не только квартира 302. Я разное здесь видел…
– Нет-нет, не рассказывайте, – дрожь на спине вернулась, только на этот раз была гораздо сильнее. Айлин глубоко вдохнула. – И не говорите так. Вы пугаете меня.
Фрэнк посмотрел на неё. Матовый налёт исчез из глаз, и она облегчённо улыбнулась ему. Вот так-то лучше.
– Не обращайте внимания, – сказала она. – Я прям как ребёнок, боюсь всего и вся…
– Ну, я тоже хорош, – он указал пальцем под дверь. – Кстати, я тоже стучался вчера вечером, просунул под дверь записку. Он должен увидеть, если находится там. Так что всё в порядке.
Ну это как сказать, подумала она. Насчёт записки Фрэнк, конечно, здорово придумал… но этот клочок бумаги не уберёт неприятное режущее чувство в голове, терроризирующее её всю неделю. И этот звук. Этот проклятый звук, сочащийся через стену. Она отдала бы год жизни, лишь бы он умолк.
– Вообще, в мире много странностей, – Фрэнк почесал затылок; голос опять уплыл за пределы вселенной. – Сколько я их навидался за свою жизнь… Эта квартира ещё что. Например, та пуповина, которая лежит у меня в квартире…
– А?.. Пуповина?
Сандерленд прикусил язык, увидев, как девушка отпрянула от него, и глаза её стали большими и круглыми. Настало неловкое молчание. Наконец он устало рассмеялся:
– Нет-нет, ничего… Болтовня старого дурака. Забудь.
Он ушёл, стараясь выглядеть спокойным, но было видно, что Сандерленд едва сдерживается, чтобы не убежать. Спина сгорбилась, он неловко перебирал ногами, шаркая по паркету. Вот так, со спины, Фрэнк выглядел пожилым и очень несчастным. Айлин стало его жалко. Он был хорошим управляющим, отдавал себя всецело благоустройству дома и его жителей. С каждым обитателем находил общий язык, быстро и ловко улаживал все конфликты… но все, в том числе и Айлин, знали, что Фрэнк один в своей квартире на первом этаже. Жена Сандерленда умерла, а единственный сын пропал без вести вместе со своей женой три года назад. С тех пор Сандерленд углублялся в работу с маниакальным рвением. Почти в любое время суток его можно было видеть в коридоре, смывающего надписи со стен или ремонтирующего подгоревшую лампочку. Иные даже полагали, что старикан съехал с катушек на почве горя. Айлин к ним не относилась. Она жила тут достаточно давно и справедливо считала Фрэнка одним из самых рассудительных и добродушных людей, которые встречались ей. Но сегодня Фрэнк был сам на себя не похож. Что означали этот потухший взор, плавающий взгляд и эти странные речи?
Вот, например, та пуповина, которая лежит…
Её передёрнуло. Снова страстно захотелось вернуться в мирное обиталище, лечь на кровать и забыть обо всём – о странном поведении Фрэнка, о молчащей квартире 302 и об отвратительных звуках, которые лились в уши днём и ночью. Она в последний раз посмотрела на дверь с трехзначным номером. Дыра глазка чернела, как зрачок. Ей даже показалось, что глаз мигнул, незаметно опустив белесое веко.
Ну всё. Она отвернулась. Что бы там ни происходило, не её это дело, и нечего выдумывать всякие страшилки. Айлин равнодушно взглянула на давние, едва различимые отпечатки ладош на стене и направилась к себе. Странно, вроде бы пятерен там раньше было меньше. Гораздо меньше.
2
Генри видел их диалог от начала и до конца, прижавшись к глазку, вслушиваясь в собственное сиплое дыхание. Когда Сандерленд упомянул записку, он посмотрел под дверь. Никакой записки не было и в помине. Куда бы ни совал Сандерленд своё послание, но до адресата не дошло.
Когда Айлин ушла, Генри вернулся к завтраку, который был прерван голосами в коридоре. Завтрак состоял из загустевшего шоколадного молока. Большего организм не требовал… он давно уже ничего не требовал. Питаться Генри продолжал скорее по привычке.
Итак, размышлял он, вливая в рот сладковатую жидкость, выходит, я не первый с такой проблемой. Если верить словам Сандерленда, прежний жилец квартиры 302 тоже сталкивался с неоткрывающейся дверью. Фрэнк ничего не сказал о том, удалось ли в конце концов откупорить темницу, но раз в момент приезда Генри квартира была абсолютно нормальной, то всё закончилось хорошо, не так ли?
Хотелось верить. Очень хотелось. Но, вспоминая, что он пережил этим утром, Генри посещали ужасные сомнения. Потому что эти события могли ознаменовать только одно: у него начались по-настоящему серьёзные проблемы.
На сей раз он проснулся без всяких зависаний в пространстве и времени. Только что в апатии смотрел на труп ДеСальво, и мгновение спустя оказался на кровати в невообразимой позе. Ныли ноги, повреждённые в прыжке, но сперва всё оттеснила на задний план головная боль, полыхающая алым пламенем. Боль была настолько сильной, что Генри в первые моменты казалось, что смерть таки настигла его – не в страшном сне, а здесь, в собственной квартире, на своей же постели. Он ещё негодовал, как это несправедливо. Однако смерть не спешила забирать его в небытие. Генри с кряхтением встал. Голова превратилась в чан, полный вязкой чёрной жидкости. Поднялся Генри только потому, что знал: если он будет лежать и пялиться на вентилятор, то лучше не станет. Он вышел из спальни, хватаясь за стены. Вот тут-то начались сюрпризы.
Первым подарок преподнёс телевизор. Генри хорошо помнил, что не делал никаких попыток включить его перед тем, как лезть в дыру. Но экран светился, транслируя чёрно-белый эфир. Шипение заполняло комнату, поддакивая и без того невыносимую головную боль.
– Что за чёрт? – только и смог сказать Генри. Найдя пульт управления (он лежал на столике), он нажал на кнопку питания. Экран погас. Воцарилась благословенная тишина, и Генри облегчённо вздохнул – как оказалось, зря. Это он понял, когда подошёл к кухонной раковине, чтобы помыться. Он повернул кран и подставил руку в ожидании животворной струи, но из дыры вырвалось лишь скорбное бульканье. Генри попытался включить горячую воду. Единственная капля повисла на кончике крана и сорвалась вниз.
– Отлично, – устало сказал Генри. Боль усиливалась. Он заковылял к дивану, растянулся во весь рост и зажмурил глаза. Спать не хотелось, но он надеялся, что это хоть как-то угомонит боль. Когда ему начало наконец казаться, что победа над недугом близка, радиоприёмник на книжной полке взорвался шквалом аплодисментов, от которого задребезжали стёкла окон:
– Добро пожаловать на WBLC – лучшее радио восточного побережья! Мы рады, что вы всё ещё на нашей волне – значит, мы вместе преодолеем любые трудности, не так ли?
Будь алая пелена чуть слабее, Генри бы удивился, с чего приёмник решил снова заработать. Но он почувствовал лишь прилив ненависти к жизнерадостному голосу ведущего. Он заперт у себя в квартире, на его глазах убивают людей, у него болит голова, и в это время какой-то оболтус за десятки миль треплет языком у микрофона. Генри встал, превозмогая боль, и потянулся к приёмнику. Он успел услышать начало передачи, прежде чем палец дотянулся до кнопки:
– А теперь поговорим о погоде. Этой ночью над городом была переменная облачность…
Щелк. Тишина снова восторжествовала в квартире. Генри вернулся на диван и лёг, стиснув зубы. Изо всех сил пытался заснуть – по-настоящему заснуть, – но сон не приходил. Наконец, он встал и пошёл в ванную с великолепной, как ему показалось, идеей. Раз уж воды в кухне нет, может, она есть там? Конечно, мыться в обществе чёрной дыры – удовольствие ниже среднего, но ему нужно было любой ценой ополоснуть раскалённое лицо. Генри подозревал, что у него начался жар. То и дело картина перед глазами подёргивалась рябью, и его шатало. В голове звучало безостановочное гудение. Холодная вода могла помочь… если не снять боль, то хотя бы уменьшить. Ради этого Генри был готов на многое.
Разумеется, едва открыв дверь, он обратил всё внимание на дыру. Она стала ещё больше, шероховатые края заметно сгладились. Теперь Генри мог залезть в неё, не рискуя наткнуться плечом на штукатурку. И звуки, которые доносились из глубины – они стали громче, и теперь в них был отчётливо слышен жалобный детский плач. Плач продолжался урывками, не останавливаясь – так ноет заноза, вонзившаяся в палец. Долго это нельзя было слушать. Генри наспех повернул кран и почти с облегчением убедился, что воды нет. Следующим действием должен был быть побег, но он почему-то задержался. Генри заходил в ванную каждое утро в течение пятисот с лишним дней, поэтому он кожей почувствовал: что-то изменилось. Что-то, кроме дыры, холода и голосов. Он оглядел кафельные стены, но ничего такого не увидел. И лишь взявшись за ручку двери, он понял. Дело было в запахе. В ванной стоял затхлый аромат сырости, сдобренный духом металлических стружек. Такой спёртый воздух был в сводах цилиндрической тюрьме, где нашёл свою смерть ДеСальво.
Тогда он не придал особого значения этой странности – слишком болела голова. Озарение пришло часом позже, когда боль наконец стихла, и Генри подошёл к окну, чтобы полюбоваться на свободный мир. По тротуару по-прежнему текла живая протока людей, ревели клаксоны. На глазах Генри пронеслась, надрывно завывая, полицейская машина. Небо было почти чистым. Впрочем, солнца с этого крыла всё равно не было видно; Генри мог видеть только жёлтые блики на окнах противоположного дома. Он изучал давно намозолившую глаз вывеску отеля «Южный Эшфилд» по ту сторону улицы, когда в голове зазвенел тревожный колокол, соединив вместе все события этого утра: беспричинную головную боль, включённый телевизор, странное поведение радио и запах в ванной комнате.
Боже мой, в панике подумал Генри, да ведь это перебирается сюда. Это происходит в моём доме!
3
Молоко кончилось. Генри по привычке начал скрести ложкой по стенкам бутылки, но потом бросил это занятие. Мысли вернулись к Айлин и Сандерленду, которые почти шёпотом переговаривались у двери. Оба – напуганные.
Они больше не вернутся.
Генри знал, что это так. Они что-то чувствовали здесь – что-то очень неприятное. Возможно, квартира 302 источала невидимую глазу отраву. А он, Генри, находился в змеином источнике уже восемь дней. А то и все два года.
До него здесь ещё кто-то жил и тоже напивался этой отравы. Сандерленд знал, однако ни словом не обмолвился.
Странно это. Генри вспомнил, как проходил их первый разговор – управляющий держался вежливо и уважительно, как и подобает, но при этом завоевал его благосклонность тем, что не пытался войти в роль рекламного агента, цель которого – впихнуть товар любыми средствами. Фрэнк указывал все недостатки и достоинства квартиры, предупреждал, что иные квартиранты могут быть шумными, сожалел о том, что отсюда далеко до центра города. Было видно, что он сам искренне любит дом и делает всё для того, чтобы в этих стенах было комфортно по максимуму. После того, как Генри въехал, Фрэнк захаживал ещё несколько раз, завязывая знакомство. Узнав, что Генри увлекается фотографированием, в один из визитов Сандерленд подарил большой застекленный снимок дома. Ракурс был действительно неплохим, хотя и любительским – должно быть, снимал сам достопочтенный управляющий. Генри был приятно удивлён.
Но закадычная дружба у них не вязалась. Должно быть, Генри не уделял Фрэнку нужного внимания – в те дни он большей частью мог думать только о матери. Но даже в этом погружённом в себя состоянии он догадывался, почему Сандерленд хочет быть ему ближе. Жители сообщили ему, что год назад у Фрэнка без вести пропал сын. Догадка превратилась в уверенность, когда Фрэнк как-то раз случайно назвал Генри «Джеймсом».
Со временем визиты управляющего в квартиру 302 стали реже, потом прекратились совсем. Но Генри по-прежнему оставался в тёплых отношениях с Фрэнком. И вот он узнаёт, что управляющий скрыл от него историю его квартиры, хотя он в своё время просил рассказать, кто здесь жил раньше. На что Сандерленд сбивчиво объяснил, мол, квартиру арендовал какой-то журналист, но он уехал и не собирается вернуться. Генри такой рассказ вполне удовлетворил тогда. Но теперь – о нет.
Завтрак закончился. Нужно было что-то делать. Генри твердо знал одно: в дыру он залезать не будет. Всему есть предел. Он чувствовал, что достиг этого предела. Если он ещё раз увидит этих тварей… этот молочно-белый свет… он не выдержит. Потом, может быть. Но не сейчас. Ему нужно отдохнуть. Генри лёг на диван, чувствуя боль в мышцах и пустоту в голове. И скоро уснул, загипнотизированный вращением лопастей. На этот раз ни радио, ни телевизор ему не помешали.
И снился ему сон. Даже не сон, а жуткий коллаж, составленный из отрывков предыдущих дней. Он был везде и нигде, всегда и никогда. Он видел одновременно множество людей, и все взывали к нему за помощью, протягивая руки. Синтия в розовой блузке с оторванной пуговицей, Джаспер со своей ужасной причёской, перепуганный толстяк ДеСальво, бьющийся об окошко камеры, и многие, многие другие. Были знакомые лица, были незнакомые. В этом мельтешении он видел собственную мать, Фрэнка Сандерленда, Айлин Гелвин, Хогана Кларка, лучшего друга детства. Они все умирали, и он понимал, что только он, никто другой, может спасти их. Но он не знал, что делать. Единый во многих лицах, он в панике пытался вытянуть их из лап смерти, но его жалкие попытки оставались безрезультатными. И Синтия снова истекала кровью на его руках, Джаспер вспыхивал кричащим факелом, ДеСальво плавал в гнилой воде. Наконец все образы, все параллельные вселенные сфокусировались на одного-единственного человека. Он, естественно, тоже умирал – жизнь покидала его, но Генри никак не мог взять в толк, отчего он умирает. Но осознание, что смерть этого человека ужасна и не идёт ни в какое сравнение со всеми остальными, хлестала по нервам, обрывая проводки в мозге, зажигая синие искры. И когда человек наконец умер, он вдруг понял, кто это – и закричал. Крик глухим стоном вырвался из его груди; Генри подбросило на диване, он замахал руками и больно свалился на пол. На мгновение показалось, что его квартира – вовсе не его квартира, что всё вокруг другое, и телевизор светится, и радио поёт, и часы ходят с бешеной скоростью… Он поднял голову, размыкая веки, и увидел, что всё осталось прежним. Сон, на этот раз это точно был сон. Но когда он вставал, перед глазами стояла агония последнего в мире человека. Генри содрогнулся от страшного воспоминания. Такому воспоминанию не должно было быть места в его голове, потому что оно могло свести его с ума и слишком скоро отправить в могилу… но он не мог забыть. Он всё помнил. Он знал, кто этот обречённый.
Это был он сам.
