Текст книги "Бермудский Треугольник (СИ)"

Автор книги: Геннадий Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Опера, перхоть и «голубые»

Когда он вернулся в свою комнату, его сосед Саша Дятлов лежал с наушниками, подключёнными к огромному ламповому приёмнику, выкрашенному, как и всякое военное изделие, «молотковой» эмалью. В руках он держал журнал «Космополитен». Западные журналы и газеты выдавались в открытой библиотеке, где их было великое множество. Однако прежде, чем очередной образец зарубежной периодики попадал на библиотечную полку, строгая цензура его тщательно просматривала и, найдя крамолу, немедленно её вырезала. Надо отдать ей должное, своими полномочиями она не злоупотребляла, изредка оставляя задрапированных до пояса девиц или беззлобные карикатуры на советских лидеров. Таким образом, на некоторых страницах появлялись аккуратные прямоугольные окошки, через одно из которых в данный момент капитан Дятлов наблюдал за вошедшим другом.

– Ты что у Вазгена делал? – отложив журнал, обратился к нему Шурик.

– Беседовал с секретарем парткома и докладывал обстановку.

– Ну и как?

– Полковник Фикусов отметил наши усилия в борьбе с пороками и поблагодарил меня за проделанную работу…

– Какую?

– За правильное воспитание тебя и Веника… Просил продолжить… А полковник Геворкян даже наградил нас увольнительной на пятницу.

– Да ты что?! – воскликнул Дятлов, снимая наушники.

– Истину говорю! В пятницу идём на «Пиковую даму»!

Дятлов мгновенно сник.

– Я никуда не пойду!

– А кто заставляет нас идти в театр?

– Что? – переспросил Шурик, вновь снимая наушники.

– Я говорю, кто нам мешает распорядиться увольнительной более творчески.

– Как именно?

– Я приглашаю вас на торжества, посвящённые моему заселению в новую квартиру. А билеты в театр продадим или подарим её хозяевам. Они, хоть и алкоголики, но люди не лишённые творческих порывов!

Дятлов планом остался доволен и рекомендовал ознакомить с ним Веника. Зайдя к нему в комнату, Герман обнаружил приятеля стоящего перед зеркалом. Он тщательно укладывал свои густые рыжевато-пепельные волосы женской массажной щёткой. Не обращая на него внимания, Вениамин приблизился к зеркалу, откинул прядь волос и поскрёб длинным ногтем белую полоску пробора.

– Пля-а-а! Вся башка в перхоти!

– Это от переживаний, – участливо заметил его товарищ.

– Деревня ты всё же, Гематоген, не зря тебя «Живото?м» прозвали!

– Каким живото?м?

– Живот-Джавод, какая разница!.. Запомни, от переживаний бывают морщины, а перхоть – от воздержания!

Поскотину крылатая фраза понравилась. Он даже радостно заулыбался, предвкушая, как блеснёт ею в компании.

– Ты что смеёшься? Я серьёзно. В который раз замечаю, стоит мне две-три недели поспать одному, и тут же сыпется эта «штукатурка» на плечи, как снег на озимые!

– Так ты не один, ты с Аликом в комнате живёшь!

Вениамин оставил своё изображение в покое и повернулся к Поскотину. Его лицо было серьёзным.

– Ты больше так не шути! Я всяких извращенцев на дух не переношу! Ты мне про голубизну больше не намекай!

– Что так? Нормальные люди!

– Замолкни! Лучше послушай мою историю. Когда я работал в Управлении, завели мы «сигнал» на «голубых» из клуба любителей поэзии. К ним в то время как раз клеился второй секретарь английского посольства. Матёрый такой разведчик. Каждые выходные из Москвы приезжал. Для отвода глаз матрёшки в окру?ге скупал. Со всех полок смёл, уже к плюшевым мишкам стал присматриваться.

– А они-то чем ему приглянулись?!

– Не перебивай! Повадились наши поэты хаживать в старый дом, в котором то ли Мейерхольд, то ли Михоэлс жил. Подремонтировали его и давай в нём друг другу стишки читать. А дом тот – в старом районе. Тихо, никакого движения, не подступишься! Днём с трибун всё больше про Ленина, да про партию стихи читают, а к вечеру, как соберутся, – такие рифмы загибали! Вот и стал туда англичанин наведываться. По-русски через пень на колоду, однако, стоит им пару строк из Мандельштама прочесть, так он – в слёзы! Хитрющий был, бестия! А у нас в городе одних оборонных заводов – в десять раз больше, чем общественных уборных. Вот и дало нам начальство наказ – изловить шпиона и задокументировать его преступную деятельность.

– Ну, и?..

– Что, «ну, и»? Накрутили мы в том доме дырок под визиры с микрофонами. Благо дом ещё до революции построили, свёрла как в масло входили. А во флигеле, закрытом нами якобы на ремонт, устроили наблюдательный пункт. Короче, сидели там днём и ночью, как в курятнике. Вонь, окно не откроешь, вместо туалета – параша, ночью холодно, днём в трусах ходим.

– Да ладно, Веник! Что ты мыслью по древу растекаешься? Зачем мне твои шпионы? Давай про «это»!

– Не перебивай! – обиделся рассказчик. – Во-первых, не «мыслью», а «мысью». Мысью раньше белку называли. Она по дереву бежит, будто стелется, от того и выражение пошло. Сразу видно, что ты неотёсанный технарь… И перед кем я бисер мечу?!

– Продолжай, говорю, а то уйду!

– Ладно. Значит, было у нас два визира простых и один – с кинокамерой. Стоило нам технику подключить, как тут всё и началось…

– Что началось?..

– А ты будто не знаешь? Я даже об этой мерзости вспоминать не могу!

– Зачем тогда разговор завёл?

– Я же не закончил. Ты каждый раз меня перебиваешь.

– Хорошо, не буду.

– Был у нас в бригаде молодой опер. Только-только нашу школу в Горьком закончил. Такой, знаешь, весь из себя правильный. Как на дежурство заступит, так давай нам про свою невесту рассказывать. Мол, из хорошей семьи, на рояле играет, Флобером увлекается, а ещё на досуге эти, как его… полудромы сочиняет.

– Что-что сочиняет?

– Ну, полудрамы, какая разница! Помнишь, «А роза упала на лапу Азора».

– Палиндромы, тупица!

Мочалин обиженно замолчал и, подняв щётку, вновь обернулся к зеркалу.

– Да, ладно, не сердись, Вениамин Вениаминович, я же шутя…

– Хорошо, продолжу. Тебе первому об этом рассказываю. Так вот, тот парнишка, как он нам всем надоел! Пытались его водкой напоить – морду воротит! И всё одно и то же: как за ручки берёт, как цветы дарит. Мы ему напрямую – мол, что, даже за пазуху ни разу не слазил? А он – в драку!

– Веня, давай по делу! Что ты всё вокруг, да около!

– Не хочешь, не буду рассказывать!

– Хочу!

– Короче, только он это увидел, ему сразу худо стало. А мы – давай подначивать, рассказывай, сынок, что ты там видишь? Нам, мол, для отчёта надо. Бедняга в словах путается. Никак не может сообразить, в каких выражениях описать увиденную срамоту. Бежит к другому визиру, а там крупным планом волосатый зад и в нём – затычка. Тут его и вырвало. Мы орём – «в парашу, гад, в парашу!» Он метнулся, зажав руками рот, да споткнулся и снёс головой ту парашу к чертям собачьим!

Герман зашёлся смехом. Веничка, довольный произведённым впечатлением, заканчивает рассказ.

– В общем, мы – в дерьме! Даже с потолка капает. К аппаратуре не подберёшься. Так до утра и просидели во всём этом.

– А как же английский разведчик? – справляясь с весельем, спросил приятель.

– Упустили его…

– Жалко!

– Мне тоже. Его в ту ночь поэты скрутили и по очереди, понимаешь… Больше в наш город – ни ногой! Дом тот поэты спалили и подались во «Дворец пионеров». С тех пор я их всех ненавижу! Ты представь, из-за этой сволочи всю ночь в дерьме просидеть!

Веничка ещё долго кипятился, изрыгая проклятья в адрес криво ориентированных советских граждан, примеряя к ним десять «казней египетских» и дополняя собственными вариантами наказаний за мужеложство. Причём, классическое оскопление он отмёл сразу, как излишне гуманное, отдавая предпочтение старым методам, почерпнутым из ротапринтного издания «Молота ведьм». Герман, не любивший насилия, попытался направить друга в конструктивное русло.

– Веничка, ты бы на них не обижался. Они и так природою наказаны. Поверь, без них наша жизнь была бы унылой!

– Да ладно тебе! – с обидой парировал друг, прервав описание средневековой машины пыток.

– Серьёзно! Когда я в институте играл в оркестре, то он чуть ли не на треть состоял из «голубых», и, кстати сказать, – были они далеко не худшими музыкантами. Ты думаешь, чьи песни детишки распевают: «Прилетит к нам волшебник в голубом вертолёте», а вот это: «Голубой вагон бежит, качается…»

– Постой-постой! Выходит и мультфильм про голубого щенка тоже их?

– А ты думал!

– Надо же, а моему сыну он нравится…

– Моему – тоже. Так что, Веничка, вся современная музыкальная культура вытекает из прямой кишки.

– Фу, мерзость! А я, дурак, его в музыкальную школу отдал! Может, пока не поздно, перевести в театральную студию?

– В студию я бы не рекомендовал. Поверь, там ещё хуже! Жана Маре помнишь? Ну, того что в «Трёх мушкетёрах» баб портил…

– Не мо-о-ожет быть! – со стоном выдохнул опечаленный Веничка. – Слушай, Гера, а где их нет?

– Говорят, среди рабочего класса и колхозного крестьянства.

– Подумать только! – впадая в прострацию, произнёс идейный борец с сексуальными извращениями.

– Знаешь, был у меня учитель музыки, – внезапно задумчиво произнёс Герман. – Садист, иного слова не подобрать.

– Похоже, ты от него много перенял…

– Зачем же сразу оскорблять!.. Я тебе о потерянном детстве хотел рассказать, а это печаль навевает, как память о войне…

– Ладно, давай о грустном, – со вздохом согласился друг.

Человек-оркестр и «Пиковая дама»

– Словом был у меня учитель. Вильгельмом его звали, немец, естественно, но из наших, из Поволжских. Скрипачом был, как говорится, от Бога. Да только Бог тот по какому-то недоразумению повёл его дорогами Иова.

– А попроще нельзя? – перебил его Веник. – Хотя, ладно, продолжай, только в зеркало не смотрись. Любишь ты в третьи позиции вставать и словами учёными народ смущать.

Герман, поначалу был готов обидеться, но признав критику друга справедливой, продолжил. Словно пробуя голос, он начал сухими рубленными фразами, но вскоре вошёл в раж и речь его, наполняясь живительными соками детских воспоминаний, приобрела все качества, присущие мастерам разговорного жанра.

«…Этот немец-скрипач во время войны был интернирован. Попал в лагеря. Заболел чем-то, стал чахнуть, и однажды зимой его остывающее тело перенесли на мороз и положили между окоченевших трупов. Поутру кто-то заметил лёгкий парок, поднимавшийся над штабелями. Тела раздвинули, Вильгельма извлекли и отнесли в лазарет. Врачи на зоне оказались на редкость искусными. Вернули его к жизни, но вот пальцы скрипача спасти не смогли. Обмороженные, с множественными переломами, они не оставляли ему никаких надежд на продолжение музыкальной карьеры. К самой Победе его освободили. Музыкант выжил, раны затянулись, и он снова взял в скрюченные руки инструмент. Играл в Филармонии, брал учеников, а потом и вовсе стал работать преподавателем в музыкальной школе. В его в цепкие лапы я попал в семилетнем возрасте. К тому времени он уже считался лучшим за Уралом преподавателем по классу скрипки. Юные скрипачи, безумно любившие фанатичного ментора, тряслись от страха и впадали в оцепенение под его гипнотическим взглядом. Великий и ужасный Вильгельм буквально впивался слухом в каждый звук, издаваемый инструментом его ученика. К концу занятий он был мокрым от пота, словно весь день махал молотом. Из его кабинета неслись брань, звуки опрокидываемых пюпитров и всхлипывания учеников. Бледные дети, закончив урок, попадали в объятия своих мам и бабушек, обречённо дожидавшихся их у дверей пыточной. „Где твой слух, ослица иерихонская? – напутствовал Вильгельм худенькую еврейскую девочку, выходящую из кабинета со своей деревянной „четвертинкой“. – А вы, мамаша, – обращался он к дородной матроне с чисто выбритым подбородком, – проследите, чтобы Сонечка больше не спала с медведями. Все уши ей затоптали!“ Матрона, глотая слёзы, кивала, а что она могла возразить? Жаловаться было некому. Любой несогласный немедленно изгонялся. Попасть к Вильгельму в обучение считалось в музыкальном бомонде огромной удачей.

Действительно, Вильгельм слыл потрясающим мастером своего дела. Он был первым, кто показал мне, что значит одержимость в работе. К слову сказать, в те годы вся страна была одержима. Народ, будто с цепи сорвался. Все были готовы работать и днём и ночью.

Герман на мгновение замолк, давая возможность выстроиться в очередь своим воспоминаниям. Картины детства теснились одна за другой, а ему лишь оставалось находить выражения, чтобы передать сюжеты, которые он в данный момент видел.

Вот он, полутёмный коридор, в котором по выходным собирается на репетиции детский симфонический оркестр. Вперемешку с совсем юными музыкантами сидят исполнители весьма почтенного возраста. Это сотрудники Филармонии, подрабатывающие у Вильгельма на недостающих для полноценного симфонического оркестра инструментах. Женщин среди подставных игроков было мало, в основном – мужчины, к тому же все как один – поклонники Бахуса, с красными лицами и сухими венозными руками. Самым колоритным среди них был контрабасист. По комплекции он не уступал японским борцам сумо, однако его физиономия, выдававшая дурные наклонности, была настолько классически русской, словно он всю сознательную жизнь провёл на скотном дворе. Да и звали его не по-музыкальному – Парамоном. У Парамона на правой руке было три с половиной пальца, а на левой – четыре. Но в его могучих руках гриф старого контрабаса и огромный смычок, напоминавший самурайский меч, лежали как влитые. Парамон был молчалив и понятлив. Любые указания дирижёра, ловил с полуслова, подтверждая получение рекомендаций кивком могучей головы. В перерывах ветеран неспешно набивал козью ножку, раскуривал и блаженно щурился, испуская ароматы тлеющей осенней листвы. Временами он пропадал, иногда один, иногда с фаготом, редким для нашего оркестра, подставным игроком. Если они задерживались надолго, на поиски отправлялся Вильгельм. Не проходило и четверти часа, как он раскрасневшийся возвращался в сопровождении ветеранов Филармонии, и кисловатого запаха дешёвого портвейна.

– Ля-ля-а… ля-ль-ляль-а! – воодушевлённо напевал дирижёр, махая палочкой, – Первые скрипочки вступили…, Первые скрипки, я говорю! Что вы сопли жуёте, кастраты марокканские! Альты, альты пошли… крещендо! Всем крещендо!!!

Вдруг, резкий полукруг рукой, будто кривым стартёром заводит полуторку и почти шёпотом:

– Дольче, пьяно, пьяно… играем молча, первые скрипочки пошли, так, та-а-ак, альты… альты! Ослы! Прекратите выть! Парамоныч, штрихом, штрихом из-за такта!.. Первые – тему, тему ведём… Что за визг! Стоп! Стоп!.. Стадо свиней, кошки драные! – Вильгельм в бессилии кидает свой дирижёрский инструмент. Услужливые вторые скрипки бросаются его искать, но возбуждённый вином дирижёр, нарочито наступает на символ оркестровой власти и, швыряя пюпитры, устремляется к Мареку Берковичу. Первая скрипка Беркович в ступоре. Вильгельм неистовствует.

– Что творишь, мразь! – выхватывает он у ошалевшего подростка скрипку и начинает играть сам, но вдруг бросает инструмент. В кулаке угрожающе колышется смычек.

– Ты когда, Иуда, последний раз настраивал своё корыто! Я сейчас все прыщи на твоей физиономии смычком расковыряю! – это уже не пустая угроза. Расправы уже были, и не раз. В оркестре половина смычков склеено бледно-розовым зубопротезным составом. Вильгельм умеет ломать смычки о головы и плечи своих учеников. В оркестре полнейшая тишина. Парамон невозмутимо опускает „самурайский меч“, между делом вылавливая языком остатки закуски, застрявшие в зубах. Марек на грани обморока. Карающий меч занесён над его курчавой головой. Вильгельм страшен! Он шипит, брызгая слюной. Ещё несколько угрожающих пассов смычком над головой и дирижёр сдувается. Он швыряет его в проход между стульями и возвращается на командирское место. Долго стоит молча, потом медленно поднимает голову.

– Я отказываюсь с вами репетировать! Вы всё поняли, бездари! Марек, ты меня слышишь, мерзавец! Возьми свою скрипку и вон отсюда, пока не настроишь её раз и навсегда!

Марека словно ветром сдувает. Вильгельм достаёт носовой платок и несколько раз протирает дирижёрскую палочку. В это время из полуоткрытой двери класса доносятся завывания настраиваемого инструмента. Оркестранты расползаются в улыбках, отходя от стресса. Оттаявший Вильгельм присоединяется к оркестрантам.

– Ну, сброд!.. Стадо ослов, ей Богу! – ласково обращается он к музыкантам. – Парамон! иди, отдохни, я с этими отдельно порепетирую.

Парамон, подхватывает контрабас за талию и тащит его к гардеробу как дворник подвыпившую подружку. Из класса выскакивает пунцовый Марек и, ловко маневрируя, садится на своё место. Вильгельм в самом хорошем расположении духа просит оркестр повторить всё с начала. Аудитория шелестит страницами, досадуя, что инцидент рассосался, не дойдя до кульминации. Репетиция продолжается».

– К чему ты мне эту притчу рассказал? – гасит своим вопросом воспоминания бывшего скрипача. – Мы же об извращенцах говорили. Хочешь сказать, в вашем оркестре их было?

– Дурак, ты Венька! Из нашего детского оркестра никто по жизни в извращениях не был замечен. Правда, немногие и в музыке остались. Большинство ушли в инженеры и военные. Строгое воспитание – это как прививка на всю жизнь. А вот был у нас другой преподаватель, тоже скрипач…

– Хватит, утомил ты меня своими кривожопыми историями!..

– Ты погоди, в нём вся суть притчи и состояла…

– Что, тоже учеников смычком лупил?

– Напротив, Веник. Этот к детям с любовью, по головке гладил, конфетки дарил. Дети его расстроят, а он сядет за рояль и давай Аппассионату Бетховена наигрывать. По клавишам стучит, а сам плачет…

– Ну и что?

– Повесился!..

– Слушай, не могу взять в толк, в чём смысл?

– Тот, кто повесился, был «голубым»!

Вдруг Мочалин встрепенулся и сбоку, как породистый петух, уставился одним глазом на Германа.

– А ты откуда узнал?.. Сам, часом, не того?.. То-то я смотрю, ты меня всё торопил «расскажи про „это“, да про „то“ расскажи!»… Притчами бестолковыми полчаса мучил… Что смотришь?.. Даже не надейся!.. До парткома за минуту добегу.

Его товарища душил смех. Наконец он не выдержал и зашёлся в рыданиях. Успокоившись, но ещё продолжая всхлипывать, Поскотин продолжил пытку.

– Веник, а ты оперу «Пиковая дама» слушал?

– Это ту, на которую Калошин билеты распространял?.. Не довелось. Нет у меня призвания по операм ходить… Погоди-погоди! Ты хочешь сказать, что Пётр Ильич – тоже?..

– Ну, Венька, ну, ты и дремучий! Как тебя только в разведку взяли? Не зря тебя «Балимукхой» назвали! Кстати, Веничка, Вазген поощрил нас троих билетами в Большой театр на «Пиковую даму». Насе?ра с собой прихватим.

– Не пойду! Теперь никогда не пойду!

– Не упрямься!

– Лучше убей!

– Ладно, шучу. Мы с Шуриком тоже так решили: «Пиковая дама» никуда от нас не денется, а мы тем временем мою квартиру обмоем. Пойдём, обсудим этот вопрос.

– Гера, не могу, я у начальства отпросился. Еду в город. Время уже поджимает. Обсудим культурную программу по возвращению.

– Ты куда?

– К Наде! Только ты не проболтайся. Я Вазгену сказал, что поеду зубную коронку менять… Ну, ты понимаешь… И Надя давно уже ждёт! – Вениамин как-то криво ухмыльнулся и добавил, – может, что-нибудь от перхоти предложит…

– Ладно, лечись! Надюше кланяйся, скажи, мол, если какую соседскую зверушку осеменить приспичит, пускай приглашает.

Оставшийся вечер Герман зубрил премудрости дипломатии, международного права и марксистско-ленинской философии. Ближе к одиннадцати он вернулся в общежитие. В комнате сидели Шурик и Веник, которые, беззлобно переругиваясь, играли засаленными картами.

– Всем привет! – с порога воскликнул Поскотин и бросил учебники на свою кровать.

Игроки закивали головами, но карты из рук не выпустили.

– Веня, ну как свидание? Перхоть прошла?

Вениамин, не обращая внимания на вошедшего, хлёстко накрыл даму бубён козырным валетом, затем бросил на него мрачный взгляд и сухо ответил:

– Нет ещё. Вместо лечебных процедур сходили на «Пиковую даму»…

Лабораторная работа

Учебная неделя завершалась лабораторной работой по спецдисциплине. Поскотин сидел над устройством, похожим на утюг и сапожную лапу одновременно. Необычный аппарат исходил паром. Лабораторный класс, в котором пыхтело полдюжины секретных изделий, напоминал цех дореволюционной комвольно-суконной фабрики. В клубах испарений мельтешили подмастерья, поднося к механизмам почтовые конверты. Задача лабораторной работы заключалась в обучении слушателей навыкам перлюстрации почтовых отправлений.

Помимо банального вскрытия конвертов, которые легко поддавались паровым установкам, необходимо было добраться до содержимого пакетов, не повредив сургучные печати или защитные наклейки с подписью отправителя. Герман и Веник работали в паре. Первый колдовал над установкой, пока второй готовил смесь для снятия слепка сургучной печати. Наконец два конверта и бандероль были вскрыты. Предстояло составить протокол с описанием вложений и выявленных ухищрений отправителя, позволяющих обнаружить незаконное вмешательство в переписку. Мочалин бережно отнёс плоды совместного труда преподавателю, который покрутив конверт и бандероль перед своими подслеповатыми глазами, поставил два «крыжика» в журнале учёта. Друзья вернулись, выключили парилку и принялись изучать их содержимое. Герман пинцетом достал письмо, оглядел его со всех сторон и, обнаружив в свёрнутом листке чёрный скрученный волос, удовлетворённо произнёс «Ага!» Затем он переложил волос в чашку Петри и продолжил исследования. Мочалин, которому, по его же словам, кропотливая работа была противопоказана по медицинским соображениям, просто высыпал содержимое бандероли на стол и скучающим взглядом окинул более усидчивого товарища. Между тем, Поскотин в углу конверта среди привнесённого мусора заметил огрызок ногтя, после чего вторично торжествующе воскликнул «Ага!». Приобщив ноготь к материалам изъятия, он обернулся к приятелю и высокопарно заметил: «И что только не сделаешь ради безопасности Родины!» «Да-а-а, уж!» – откликнулся Веник, нетерпеливо дожидаясь, когда напарник перейдёт к его сокровищам. Но тот не спешил. Он осторожно обработал письмо парами йода, после чего осмотрел его под инфракрасной и ультрафиолетовой лампами. «Ага-а-а!» – в третий раз воскликнул начинающий криминалист, обнаружив под основным текстом проявившуюся запись. Мочалин уже изнывал. Он нервно теребил свои породистые уши, дважды проверил содержимое ноздрей и, наконец, вынув из кармана овальное зеркальце, принялся изучать своё лицо. Герман выводил первые строки отчёта по вскрытому письму: «В процессе изучения содержимого конверта были выявлены хитиновые надкрылья рыжего таракана (2 шт.), фрагменты ногтевой пластины (1 шт.) и лобковый волос чёрного цвета (1шт.). В письме, начинающимся со слов „Здравствуй милый зайка…“ из заканчивающимся словами „…трижды целую тебя в щёчки“, обнаружен тайнописный текст, начинающийся с фразы „Агенту „Скарабей“ принять к исполнению…“ и заканчивающийся словами „…результаты доложить шифрограммой. Штаб-квартира ЦРУ, Лэнгли ДК“» Удовлетворённый работой, Герман повернулся к уставшему от безделья Веничке. Напарник с надменным лицом смотрел в зеркало и расчёсывал свои густые волосы.

– Послушай, Балимукха, ты хотя бы протокол составил! – возмутился Герман.

– Николаич, ты же знаешь, у меня минус полтора, я без очков ничего не увижу, – оправдывался Мочалин, пряча зеркало и расчёску. – А демонстрировать на людях свои недостатки мне не с руки. И так еле комиссию по зрению прошёл.

Поскотин вздохнул и пересел ближе к его сокровищам. Повертев в руках брошюру «Проблемы мира и социализма», быстро обнаружил сторожевые метки, а в контровых лучах мощной лампы – микроточку. Произнеся сакраментальное «Ага!», он начал диктовать товарищу протокол осмотра. Затем слушатели привели учебные пособия к первоначальному виду. И только тут бдительный Герман заметил едва видимые следы перхоти на лабораторном столе.

– Венька, подлец, ты когда выведешь свою перхоть? Весь стол загадил! – возмутился он.

– Так сегодня и пойду… Хочешь, вместе прогуляемся, может, и тебе что подлечить надо!

– Иди ты со своим лечением! Не подхватил бы чего!

– Как скажешь! – равнодушно ответил товарищ, укладывая лабораторные реквизиты на край стола.

Вскоре оба слушателя сидели напротив преподавателя, который, наморщив лоб, читал их отчёты. Пробежавшись по первым строкам, он поднял голову и, глядя через мощную оптику своих очков, спросил:

– Кто вам сказал, что обнаруженный вами волос имеет лобковое происхождение?

– Ну как же, Сидор Нилович, я ж анатомию не на манекенах изучал? – с ухмылкой парировал Поскотин.

– Да вы не сомневайтесь, – поддакнул Мочалин, – Мой друг по вопросам лобкового оволосения любого академика за пояс заткнет!

– Стало быть, не по тем книгам анатомию изучали, товарищ академик, – с ухмылкой ответил преподаватель, – это волос от каракулевого воротника моей супруги… Но в целом – не плохо. Мог бы поставить «отлично», однако… однако, – и он посмотрел в свои записи, – один демаскирующий фактор вы не выявили.

– Как так? – воскликнули оба.

– А вот так! Послушайте, что записано в акте закладки лабораторных изделий, – И поправив свои циклопические очки, Сидор Нилович, начал читать. – …Помимо засушенного таракана, как вы справедливо отметили в отчёте, «Проблемы мира и социализма» была обильно присыпана перхотью… Ну, что, убедились?!

Герман с неприязнью посмотрел на товарища. Мочалин, придурковато улыбаясь, только развёл рукам:

– Ничего страшного! Сегодня же пойдём в гости и приступим к лечению!

– Никуда я с тобой не пойду! Лечись где хочешь! Хоть в Большом театре.

– Злой ты, Герка! Злой и нас, людей не любишь!

Однако, несмотря на скоротечную перепалку, уже через два часа оба слушателя тряслись в служебном автобусе, предвкушая новые романтические приключения предстоящего субботнего вечера.