Текст книги "Бермудский Треугольник (СИ)"

Автор книги: Геннадий Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

Хмурое утро

Утро следующего дня было хмурым. Погода испортилась. Обитатели казармы, словно сурки по ранней весне, отказывались выходить на построение. На плацу стояло не больше дюжины офицеров, которые по неизвестным причинам не участвовали во вчерашних торжествах. Отдельно покосившимся обелиском стоял Сергей Терентьев, ревностно делая равнение в сторону обессилевшего от площадного мата подполковника Нелюбова. Пока руководитель сборов от Института сипел и размахивал руками перед прореженным алкоголем строем, между Сашкой Дятловым и Германом состоялся непродолжительный диалог.

– Николаич, сколько бутылок будем брать на вечер? – обыденно спросил Дятлов у завёрнутого с головой в солдатское одеяло товарища.

Его приятель, прикинувшись бройлером в мясном отделе, не подавал признаков жизни. Сашка легонько толкнул грязно-синий бугорок из казённого сукна и тут же получил в ответ пинок из-под одеяла. Обиженный неожиданной агрессией, волоокий Дятлов лёгким движением скинул обидчика на пол вместе с полосатым матрасом. Поскотин мгновенно вскочил и принял угрожающую позу.

– И совсем не страшно, – отреагировал сосед по койке, – ты свою рожу видел?

Поскотин вытащил из прикроватной тумбочки овальное зеркальце и уставился на своё отражение.

– Узнаёшь? – ухмыльнулся Сашка.

– С трудом…

На Германа смотрело опухшее, словно вылепленное из перебродившего теста лицо советского алкоголика.

– Где это я так?

– В гараже!

За дверями казармы послышался очередной призыв к построению. Страдающие похмельем разведчики зашевелились. Послышалась перекрёстная ругань и приглушённый смех оживающих офицеров. Жертве алкоголизма было не до смеха.

– Я там, в гараже, ничего такого не сделал?

– Да, вроде как, не успел, но наговорил много…

– Да ну? И что же?

– Рассказывал, как со своим агентом «Муравьём» ходил на разведку в глубокий тыл к душманам… То ли в Пешавар, то ли в Лахор…

– ?!

– Что смотришь?! Не веришь? Спроси у Терентьева, вон его на вчерашних дрожжах как мотает. Того и гляди – ветром по плацу размажет.

Герман посмотрел через распахнутую дверь. Действительно, Сергей Терентьев, обозначая их третье отделение, переступал с ноги на ногу, безуспешно пытаясь обрести устойчивое положение.

– Бедняга! – посочувствовал он. – Не надо было «сучок» пить!.. Да, Шурик, а я ничего больше не успел сказать?

– Как же! Ни на минуту не умолкал! Клялся, будто к «Герою» был представлен, да за старые грехи не дали… То ли ты кого изнасиловал, то ли – тебя!

– Меня?.. Не может быть! Бо-о-оже мой! Я вообще насилие не люблю. Только по согласию.

– А того тоже по согласию убил?

– Кого?!!

– Спроси у Терентьева… Ты ему первому рассказал, прежде чем начал рыдать и на всех кидаться. Гимнастёрку рвал: душегуб, дескать, и нет тебе прощения!

Убийца в ужасе закрыл голову солдатским одеялом и, причитая и скуля, принялся раскачиваться из стороны в сторону.

– Во-во! Я так и подумал… Кто ж такого опездола к «Герою» представит!

– Шурик, утешь!.. Это всё, что я успел натворить? – с надеждой спросил раскаявшийся душегуб, раздвинув одеяло на половину лица.

– Как же! Нет, конечно… Тебя весь вечер несло, словно ты пургеном отравился. А когда ты начал молоть про…

– Всё, Шурик, хватит! Не могу больше этого слушать!.. И что, я один такой был?..

– Да с чего же один! Веника тоже развезло после третьей. Хватал за грудки и божился, что в Пензе привлёк к секретному сотрудничеству консула Мавритании. Уверял, что завербовал на морально-патриотической основе с отбором подписки. А как выпил ещё двести, то обслюнявил Гордееву оба уха, нашёптывая по секрету, будто на следующий год его забросят на парашюте к берберам для развёртывания резидентуры.

Поскотин повеселел. В этот момент будущий резидент советской разведки в Мавритании, тяжело вздыхая, тщательно осматривал просохший за ночь комбинезон.

– Шурик, ты скажи, только честно, там, в гараже мы все такие были? – с надеждой спросил Поскотин, отбрасывая одеяло.

– Все, Гера, все! Даже Терентьев… Того трижды на гимн Советского Союза развозило. Орал, будто на тёщиных похоронах убивался! А когда капитана Гордеева домой провожали, решили сегодня после экскурсии снова собраться.

– Не-е, Шурик, я – пас!

– И не надейся даже! Залезь в свой карман. Ты у Гордеева под сегодняшнее торжество деньги взаймы взял.

– Какое ещё торжество?

– Ну как – какое! Твоей дочери сегодня пятнадцать лет исполняется, так что принимай поздравления!

– Кошмар! Шурик, у меня дочери отродясь не было! Единственному сыну в мае шесть исполнилось, а тут – дочь! Пятнадцать, говоришь ей?.. Это что, выходит я в четырнадцать лет… того… Поверь, Шурик, в четырнадцать я даже не знал, откуда дети берутся!

– Тебе виднее – откуда!.. – с ухмылкой завершил разговор Дятлов, равняя по ребру ладони пилотку.

Экскурсия

Экскурсия по тульским музеям была утомительна. Командование дивизии пребывало в уверенности, что приданный им «спецконтингент» непременно обязан ознакомиться со всеми достопримечательностями древнего города. Ещё не пришедшее в себя воинство, будто колхозное стадо, уныло кочевало от одной достопримечательности к другой. Исторический музей, картинная галерея, экспозиция тульских пряников, затем – музей тульских самоваров и, наконец, – знаменитый тульский оружейный музей при одноимённом заводе.

Не разделяя общего оживления от выставленного оружия, обессиленный Герман присел на обшарпанный стул. Напротив тёмным зрачком выходного отверстия на него уставился пулемёт «Максим», выпущенный, как гласила табличка, на заводе «Тульский арсенал» в 1910 году. «Что, друг, ты своё уже отстрелял? – вполголоса спросил уставший курсант у железного соседа. – А мне через три года снова воевать… – Растроганный офицер вытащил из ствола немого собеседника окурок и продолжил, – Много народа хоть положил?.. Понимаю, вопрос бестактный… Не кручинься! Я тоже грешен, – и он стал загибать пальцы, вспоминая, скольких афганских мятежников лишил жизни. Три пальца уже сложились, четвёртый – всё ещё колебался. Ему стало неловко за свою низкую результативность и, смущённо отведя взор от выходного ствольного отверстия, добавил, – и мне довелось человек двадцать-тридцать… к Аллаху отправить». – Для доверительности сентиментальный посетитель даже положил руку на железный кожух водяного охлаждения пулемёта.

– Опять заливаешь?! – послышалось у Германа над головой, – Со вчерашнего не уймёшься? Сначала нам мозги конопатил, теперь этому, железному…

Поскотин в испуге поднял глаза. Над ним нависали двое из «Бермуд».

– Трудно, говоришь, извилины распрямлять?! – добавил Вениамин, с укоризной глядя на друга, продолжавшего машинально гладить музейный экспонат.

– Николаич, очнись! Экскурсия заканчивается! – продолжил Дятлов, тормоша его за плечо.

Герман, наконец, пришёл в себя. Друзья участливо разглядывали его физиономию, пытаясь определиться с диагнозом. Вокруг в торжественном хороводе от экспоната к экспонату ходили «партизаны», зажав в руках солдатские пилотки. Сергей Терентьев, стоя напротив выставленного под стеклом палаша с витым эфесом, размахивал руками, наглядно демонстрируя азербайджанцу Налимову преимущество удара прямым клинком. Чуть поодаль грузный Петя Царёв, обтянутый, как подушка для иголок, тесным комбинезоном, задумчиво слушал старого экскурсовода, застывшего в позе русского пахаря, готовясь к штыковой атаке.

– Герка! Не прикидывайся шлангом, к тебе обращаюсь, – ещё раз напомнил о себе Дятлов, – если наговорился с «Максимом», пошли на заготовку. Тут магазин рядом. Наши сообразят – всё раскупят!

Друзья незаметно выскользнули из музея. В тульском магазине, в сравнении со столичными, ассортимент вино-водочной продукции был представлен весьма скудно. Вместо обычных для московских прилавков сухих вин, на витринах были развёрнуты раритетные экземпляры «Солнцедара», «Агдама», «Биле мицне» и «Розового вермута». А шеренгу креплёных вин возглавляла бутылка с витиеватым названием «Алабашлы». Крепкие напитки тоже не блистали разнообразием и ограничивались ординарной «Водкой», дорогой «Лимонной» и азербайджанским коньяком «Апшерон». Пока троица знакомилась с прейскурантом, к ней подошёл помятого вида интеллигент и предложил купить литр «Огуречного лосьона». Отпугнув самозваного продавца фразой «ты за кого нас принимаешь?», заготовители сложили в вещмешок шесть бутылок водки. Они были готовы покинуть помещение, когда в магазин ввалились Пётр Царёв и Терентьев с безвольно идущим следом «юнгой» Налимовым. Терентьев немедленно попросился в долю, в то время как Алик, освободившись от навязчивого провожатого, попытался слинять, но был возвращён волной галдящих офицеров, хлынувших в магазин по окончанию экскурсии. Стихийное офицерское собрание мгновенно выработало решение закупить спиртное оптом и нарочным отправить в расположение части. Через десять минут к чёрному входу подкатило такси, куда были загружены ящики с водкой и, плюхнувшийся на переднее сиденье Петя Царёв скомандовал «трогай!»

Почувствовав себя неуютно с пустыми руками, друзья, переглянувшись, вновь вернулись к прилавку. Ещё при первом его посещении их поразило не столько «обилие» продукции, сколько разнообразие её тары. Обычная водка была разлита в двухлитровую, литровую, пол-литровую, двухсотпятидесяти– и стограммовую тару. Заметив интерес покупателей к выставленным калибрам, пожилой продавец услужливо предложил гостям купить ещё литр-другой в дробной расфасовке. От пузатого штофа со стеклянной ручкой троица отказалась сразу. Недолго поспорив, отмела и опостылевшие поллитровки. Набив глубокие карманы комбинезонов водочной мелочью, друзья ещё пару минут беседовали с любезным продавцом о преимуществах и недостатках шкаликов, чекушек, мерзавчиков и набивших оскомину «чебурашек». Растроганный вниманием, ветеран прилавка ударился в исторический экскурс основ русского винокурения, после чего, вытащив из кармана лабораторную мензурку, предложил гостям самим проверить точность разлива на Тульском ликёро-водочном заводе. По завершении экспертизы, контрольный продукт был «съеден под рукав», а измерительный инструмент перекочевал в карман Веничке. Оставшаяся водочная мелочь весело звенела в карманах друзей, когда они спешили к ожидающим их автобусам.

Яблоневый сад и основы свободного рынка

На обратном пути командование подготовило утомлённому культурным досугом взводу небольшой сюрприз. Не доезжая до части, автобусы резко свернули и через пять минут остановились на главной площади совхоза-миллионера «Путь Ильича». Раздосадованные курсанты хмуро выстраивались в две шеренги напротив бетонного вождя пролетариата. Директор совхоза, крепкий русский мужик, произнёс зажигательную речь, в которой поблагодарил десантников за желание оказать помощь в уборке урожая. «Добровольцы» глухо роптали. Вслед за выступлением директора грянул сводный женский хор в сопровождении гармонистов и трёх балалаечников. Хористки были молоды и румяны. Приунывшие было «партизаны» воспрянули духом и, сопровождаемые хором и оркестром народных инструментов, выдвинулись на позиции. Когда умолкли женские голоса, курсанты уже сидели на яблонях, как стадо павианов на вечерней кормёжке.

Неразлучная «троица», выбрала наиболее тенистый участок сада, где немедленно «освежилась» чекушкой, закусывая фруктами нового урожая. Работа закипела. Первым, как и ожидалось, устал Веник. Отсекая от закатного света длинную горбатую тень, он спустился с деревьев и за пять минут сложил из дурно сколоченных ящиков нечто, напоминающее стол, поверх которого водрузил полувзвод мерзавчиков, искрящихся запутавшимися в водочном изобилии лучами августовского солнца.

– Налетай! – бодрым голосом позвал товарищей повеселевший Мочалин.

Пока друзья, спускались с ветвей, их напарник успел украсить стол вырезанными перочинным ножом розочками из спелых фруктов.

– Веник, тебе бы в ресторациях блистать, а не в разведке горбатиться! – не без зависти отозвался о способностях друга Герман.

– Поверь, старина, там, за границей эти навыки мне больше пригодятся, чем прыжки с парашютом, – парировал «бармен».

Освежившись, и закусив «розочками», Герман и Шурик, кряхтя, полезли на свои рабочие места. Веник же, картинно откинувшись на «барную стойку», по-кошачьи жмурился, подставив лицо уставшему за день светилу.

«Передовиков обслуживаешь?» Неожиданный вопрос вывел Веника из состояния дремотной неги. Напротив стоял Сергей Терентьев. Немного помявшись, работник общепита открыл флакон, но тут же прикрыл его ладонью.

– Ящик на бочку!

– Побойся Бога, Веня! – обиделся Терентьев.

Бармен, не обращая внимания на посетителя, обернулся к Герману, который в этот момент относил к дороге ящик с яблоками, и раздражённо закричал:

– Поскотин, куда поволок? А ну, неси сюда! За тобой должок!

Оторопевший сборщик фруктов поставил дощатую тару у ног друга и, начиная соображать, неуверенно улыбнулся.

– Веничка, не понужай! За второй шкалик минут через десять рассчитаюсь! – экспромтом отыграл роль второго плана его товарищ.

Вскоре к ногам Вениамина лёг и второй ящик с яблоками. Его принёс взмокший Шурик, одаривший оторопевшего Терентьева взглядом безнадёжного должника.

– Вот видишь, Серёга, у нас всё по-честному, – начал пояснять ситуацию обескураженному Терентьеву вошедший в роль Вениамин. – На, прими на грудь и ставь сверху свой ящик!

Поражённый Терентьев, отметился дважды и тут же принёс полный ящик в счёт оплаты.

– Следующий!

Подношения уставших курсантов раз за разом пополняли растущую пирамиду.

– Следующий!

Его друзья, забыв всё на свете, заворожено смотрели с деревьев на своего напарника.

– Следующий!.. А ты что не пьёшь?

– Вениамин Вениаминович, я воздержусь! – откликается вежливый Алик, венчая четвёртую стопку ящиков.

– Тогда зачем пришёл?!

– Да вот, изучаю основы оборота прибавочного продукта…

– Ладно, юнга, вникай, только под ногами не путайся!.. Следующий!.. Следующий, повторяю!..

Расторопный Веничка, в очередной раз пополнив ассортимент, поднимает голову. Напротив стоит подполковник Нелюбов. «Здравия желаю, товарищ подполковник!» Младший лейтенант стоит по стойке смирно, лихорадочно прокручивая в мозгу варианты выхода из неловкого положения.

– Это… Это что такое!?

– Поощрение, товарищ подполковник! Только для передовиков производства!.. Одобрено офицерским собранием.

Подполковник недоверчиво переводит взгляд на Алика.

– Так точно, товарищ подполковник! Исключительно для ударников коммунистического труда! – приходит на помощь хитрый азербайджанец.

– Молодец! – бурчит Нелюбов.

– Двенадцать ящиков! – доносится из-за плеча руководителя сборов бодрый голос лейтенанта Намёткина, – Вы не подвинетесь?

Подполковник оторопело делает шаг в сторону. Намёткин залпом выпивает «призовые» и, выполнив команду «кругом», строевым шагом покидает импровизированный шинок. Веник немедленно наполняет дарёную тульским виночерпием мензурку.

– За урожай, товарищ подполковник! – подносит пришедший в себя Мочалин поощрительные сто грамм своему начальнику. Нелюбов машинально берёт мензурку и тут же её опорожняет.

– Яблочком, яблочком закусите, товарищ подполковник!.. Ну как? Не хуже, чем под селёдочку, не правда ли!.. – вновь воркует вошедший в роль Веничка.

Подполковник, хрустя яблоком, осматривает штабеля, громоздящиеся у ног Мочалина.

– Твои?

– Так точно! И пяти минут не прошло, как с дерева слез. Надо ж и друзей поддержать!

– Молодец!..

– Младший лейтенант Мочалин! – напоминает своё имя расторопный бармен, принимая строевую стойку.

– Молодец, младший лейтенант Мочалин.

Сзади вырастает кряжистая фигура директора совхоза.

– Ну как дела, Василий Петрович? – дежурно интересуется директор.

– Да вот… – подполковник обводит рукой штабеля, – вроде как… неплохо!

– Ого! – отзывается директор. – Дневная женская норма! Герой!

– Пожалуй, что… – соглашается подполковник, ощущая живительное тепло алкоголя. – Директору-то нальёшь?

– Непременно, товарищ полковник! – звонким эхом откликается льстивый Веник.

– Тогда и мне…

– Есть, товарищ полковник!

– Ну и себе…

– А как же!

На мгновение у «барной стойки» воцаряется тишина. Два офицера и один гражданский, запрокинув головы, пьют.

Ошалевшие от увиденного, Герман и Шурик, спустившись с деревьев, стоят в неловких позах с пилотками в руках, напоминая крепостных с челобитной у барского подъезда. «Юнга» непринуждённо грызёт яблоко, вникая в нюансы взаимоотношений участников капиталистического рынка.

– Наталья! – обернувшись, кричит директор, – слышь, Наталья, а ну – мухой в правление! Заполни грамоту, да мигом – назад… Я же тебе русским языком говорю – мухой!.. Как за что? За достигнутые успехи… Битва за урожай… Короче – ударнику коммунистического труда! Беги уже.

У Алика изо рта вываливается яблоко. Сашка Дятлов, нервно покусывая усы, одной рукой судорожно срывает жестяную «кепочку» с мерзавчика и, не обращая внимания на начальство, тут же его опорожняет.

На обратном пути грамота ударника коммунистического труда на имя В.В. Мочалина переходит из рук в руки стонущих от смеха офицеров.

В гостях у капитана Гордеева

По возвращению в казарму к друзьям заглянул капитан Гордеев.

«Товарищи офицеры, прошу час на сборы – и ко мне! – буднично распорядился гвардейский десантник, – Да, и ещё, товарищи офицеры, – добавил, он, направляясь к выходу, – Я холостяк. Готовить не обучен, поэтому возьмите в столовой всё, что дадут, и принесите с собой, да так, чтобы никто не заметил». Уставшие от возлияний друзья робко пытались возразить, ссылаясь на поздний час, но бравый вояка был неумолим: «Человек в погонах не имеет права быть трезвым!» Подчиненные кислыми улыбками сопроводили армейскую максиму и приняли указание капитана к исполнению.

Через полчаса Поскотин и Мочалин уже тащили два цинковых ведра, аккуратно укрытые для конспирации дёрном. В вёдрах лежали десять порций котлет с макаронами. По дороге они молодецки отдавали честь старшим офицерам, делая равнение то направо, то налево.

Вечер задался с первых минут. Герман уже при входе попал под перекрёстный огонь поздравлений в связи с днём рождения дочери. Весёлую компанию украшала исполняющая обязанности хозяйки медсестра Лариса. И без того взведённые за день офицеры, глядя на Ларису, ещё более возбуждались, отчего несли полный вздор. Нить разговоров петляла, рвалась на части, путалась в деталях, пока не приобрела вид бахромы от старого абажура. Вениамин первым оседлал афганскую тему, оберегая её от возможных посягательств со стороны настоящего ветерана, который так и не сумев выбить друга с занимаемых позиций, некоторое время развивал тему «геронтологии во власти», но вскоре переключился на живопись, познаниями в которой привлёк внимание молодой женщины. Лариса кокетливо поделилась впечатлениями о единственном посещении «Третьяковки», воспоминания о которой были столь же свежи, как и в тот год, когда шестилетняя девочка вместе с мамой увидела первую в своей жизни картину. Бывший первый секретарь Каунасского горкома комсомола Петя Царёв, вопреки партийным установкам, ударился в мистику. Терентьев в зависимости от расстояния между ним и молодой медсестрой метался от проблем коневодства до особенностей спаривания волнистых попугайчиков, но после вторых ста грамм вдруг резко ушёл в сторону и затянул на одной ноте «Песню о друге» Высоцкого. Градус веселья нарастал. Мочалин, опрометчиво соскользнув с афганской темы, основательно завяз в деталях аргентино-британского конфликта на Фолклендах. Герман не замедлил занять вакансию. Однако вопреки первоначальному плану оттенить своё участие в боевых операциях, внезапно сник и монотонно заскулил, уверяя засыпающего капитана Гордеева в бесперспективности войны, смысл которой от него ускользал, по его словам, «как быстроходный клипер от старого фрегата». На минуту очнувшийся капитан, с трудом произнёс: «Ну и пра-иль-но! Клипер-триппер! Нечего было ротному в Кабуле спать с женой аборигена, – и, потеряв нить рассуждений, назидательно добавил, – Ибо… Ибо ещё Мичурин доказал, что триппер марганцовкой не лечится!»

В казарму возвращались далеко за полночь. Долго не могли найти дорогу. Спасибо патрулю, который после небольшого препирательства согласился показать заплутавшим «партизанам» путь к казённому дому. Обессиленные офицеры, не раздеваясь, рухнули на кровати.

Герман, успевший сбросить сапоги, лежал на спине и чувствовал, как с всё возрастающим ускорением падает вверх. Какая-то чудовищная воронка засасывала его во внезапно открывшуюся чёрную бездну. Он вцепился в холодный металл солдатской койки и вместе с нею полетел в эту бездну. «Чур, меня!» – закричал бедный курсант, испытывая нечеловеческие муки алкогольного опьянения. Собрав силы, ему с трудом удалось перевернуться на грудь. Бездна исчезла, но вдруг внизу разверзлась и завертелась далёкая земля. Квадратики полей и проплешины осеннего леса закрутились в какой-то немыслимой карусели. В лицо ударили тугие порывы ветра. Уже впадая в небытие, он попытался найти вытяжную скобу парашюта, как вдруг заметил летящих рядом с ним совхозных хористок верхом на балалайках. Закрутив вираж, потерявший чувство реальности Герман, погнался за самой смазливой, но был сбит поэтом Сергеем Есениным, который, совершив таран, принял облик лейтенанта Терентьева и в отсутствие конкуренции начал гонять по небосводу всю совхозную самодеятельность. Подбитый курсант задымил и рухнул на лужайку у памятника Владимиру Ильичу. Он уже чувствовал, как душа расстаётся с телом, как где-то вверху ударили колокола и ангельский хор затянул «Вы жертвою пали…» «Не-е-ет!» – что есть силы возопил падший, и, обратив взор к небу, где вместо хористок кружилось вороньё, отчаянно заорал, – Серёга, ты тварь последняя! Иуда! Подонок! Предатель!..

– Вы что хамите, лейтенант! Какой Иуда?! Кто предатель?! – гремят раскаты из разверзшихся небес.

– Всевышний! – догадывается Поскотин и судорожно пытается вспомнить «Отче наш…», начитанный ему в отрочестве бабушкой. Наконец, привстав, опускается на колено перед памятником Ленину и, уронив голову к молитвенно сложенным ладоням, читает, – «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…»

– Встать! – орёт разгневанный Бог, – Я кому приказываю – немедленно встать!

Наконец, душа новопреставленного отрывается от плоти и воспаряет над солдатской кроватью. Герман просыпается. «Какого хрена?» – бурчит он, продирая глаза и взирая на изрыгающего проклятия подполковника Нелюбова. «Тише, пожалуйста, – вежливо просит Поскотин, – у меня от вас голова болит!» Нелюбов в бессильной ярости умолкает. В полутьме казармы трое участников «тайной вечери» уже обувают сапоги. Подполковник скрывается за дверями. «Ну и чёрт с вами со всеми!» – бормочет обессиленный курсант и снова валится на кровать. Вереница фантасмагорических снов, сорвавшись с насеста, врывается в его подсознание.

– Товарищ старший лейтенант, проснитесь! – трясёт Германа посыльный солдат. – Вас вызывает полковник Захаров!

– Брысь отсюда, боец! – шипит Поскотин, пытаясь повернуться на бок.

– Товарищ старший лейтенант, ваши уже все там! Поторопитесь, пожалуйста! Полковник злой, а подполковник орёт на всю ленинскую комнату. Как бы вам под горячую руку не попасть, – не унимается рядовой.

Герман с трудом встаёт и пытается накрутить на ногу портянку. Он взбешён! В прерванном солдатом сне ему только что вручали орден Боевого Красного Знамени. «Как они могут так бесцеремонно с ветераном!..» Ярость Поскотина нарастает. «Трусы! Мерзавцы! Крысы тыловые!» – повторяет он, в раздражении отбрасывая в сторону непослушную портянку. Посыльного не видно. Сон улетучился. Злость и раздражение стучат в висках. Офицер небрежно набрасывает вторую портянку на шею, завязывает её пионерским узлом и босиком отправляется в сторону ленинской комнаты. «Сопляки! Пороху не нюхали!» На полигоне за стенами казармы бешенным воем заходятся корабельные пулемёты. «Вот она, музыка войны! Вот она, правда жизни и смерти!» – рвёт душу дешёвой патетикой так и не пришедший в себя офицер. Острый гравий под босыми ногами вызывает в нём ни с чем несравнимое ощущение самопожертвования и даже ночная свежесть не в силах вывести его из состояния пафосной летаргии.

Из окон ленинской комнаты выплёскиваются волны надсадного ора. Герман смело открывает дверь и, слегка жмурясь, выходит на середину комнаты. Крики смолкают. Вошедший, слегка покачиваясь, беспечно осматривает помещение, отмечая среди находящихся в нём лицо знакомого полковника из Института. «Форму одел, бродяга!» – ухмыляется он. – «Ух ты! Два ордена Красного знамени! А у меня лишь один…» Но внезапно к нему приходит осознание того, что его награды лишь плод разыгравшегося во сне воображения, а всё, что сейчас его окружает – самая, что ни на есть, настоящая явь! «Чёрт бы меня подрал!» – шепчет про себя очнувшийся «герой».

– Это… Это что такое?! – взрывается вышедший из шокового состояния подполковник Нелюбов.

Поскотин молчит, кокетливо играя озябшими пальцами ног, и продолжает озираться по сторонам. Его друзья, не подымая головы, что-то царапают на чистых листах бумаги. «Рапорт» – внутренне холодея, читает он про себя заголовок на каракулях, выплывающих из-под пера Терентьева. «Но почему печатными буквами?» И словно в ответ – очередной взрыв негодования старшего офицера.

– Что, нажрались, скоты?!

– Как так можно? – вторит Нелюбову интеллигентный полковник Захаров, – Вы же коммунисты!

– Какие они коммунисты! – подхватывает подполковник. – Вы только посмотрите, Валерий Гиацинтович! Вам подобное когда-нибудь встречалось?! Вы видели босого офицера на докладе у руководства?

– Впервые.

– А вы видели, – не унимается Нелюбов, – портянку на шее у коммуниста.

– Только петлю, и то на картине в военном музее!

– А как вам такое: лейтенант Терентьев за день грамоте разучился! Посмотрите, товарищ полковник, офицер разведки, как деревенский дурачок, пишет рапорт печатными буквами.

– Кабыла сказано… – с трудом ворочая языком, силится найти оправдание «первопечатник» Терентьев.

– Что значит – кобылой сказано? Вы на что намекаете? – переспрашивает Нелюбов.

Терентьев собирается с духом и, стараясь контролировать артикуляцию, повторяет.

– Как была… Как было сказано… ввиду недоступности моих прописей для вашего понимания, решился на экскремент!

– Какой ещё экскремент?

– Экс-пе-ри-мент… – с трудом выговаривает измученный курсант. – Цель которого, научиться излагать свои мысли печатной писью.

– Вы видите этого грамотея, товарищ полковник! – в отчаянье восклицает руководитель сборов, – что с таким материалом прикажете делать?

Полковник Захаров хмурится, переводя взгляд на Терентьева, который даже сидя не в состоянии держать равновесия. Но вдруг его лицо начинает подёргиваться. Кажется, внутри ветерана мадридской резидентуры пускаются в пляс мелкие бесы. Захаров с трудом сдерживает утробные рыдания нарождающегося смеха. Он нарочито кашляет и спешит повернуться к стене, где за происходящим из опалённых паяльной лампой рамок наблюдает бородатый господин, напоминающий Карла Маркса. Реакция начальства ещё более распаляет Нелюбова.

– Клять их мать, эту молодёжь! Ну, сил моих нет, товарищ полковник! Вы слышали, что сказал лейтенант Дятлов?

– Нет, – утирая слёзы, признаётся полковник.

– Так вот, товарищ полковник, – срывая дыхание от возмущения, спешит доложить ретивый подчинённый. – Вы не поверите! Он утверждает, что вчера вечером имел сношения с местным населением… – Нелюбов заходится клёкотом площадной брани. – И откуда только этих слов понабрался: «имел сно-ше-ни-я!»… В процессе коих принял восемьсот!.. Вы можете поверить – восемьсот грамм водки! На одно подотчётное лицо! Такое в жизни бывает?

– Нет, конечно, – утешает не в меру разошедшегося руководителя сборов полковник с двумя орденами Красного знамени.

Дятлов, оторвавшись от написания рапорта, внимательно вслушивается и, дождавшись паузы, склоняется к уху Германа.

– Интересно, а что бы стало с Нелюбовым, если бы я сказал правду?

– Что?

– Его бы кондратий хватил! Я всё подсчитал: за день выпил не меньше полутора литров водки!

– Да-а-а?! Ты, Шурик, герой!

Беседующих офицеров перебивают.

– О чём вы там шепчетесь? – срывается в крик дознаватель. – Старший лейтенант Поскотин! Кто вам разрешил сесть? Товарищ полковник, ну вы только на это посмотрите!..

– Да, действительно… – пытается скрыть своё умное лицо за маской уставной суровости полковник Захаров. – Садитесь, Герман Николаевич. Пишите. Пишите рапорт на имя генерала Зайцева.

Поскотину становится плохо. «Значит, уже доложили начальнику Института». Его мысли прерывает пришедший в себя подполковник Нелюбов.

– Товарищи офицеры, а где вы, собственно, успели столько выпить, и кто ещё участвовал в вашей оргии?

Подполковник обводит глазами провинившихся. Все опускают головы. До Германа, наконец, доходит, что с ними нет Царёва из «партнабора». «Заложил!» – мелькает мысль, но остаётся не озвученной.

– Начальник патруля доложил, что вы сбились с дороги. Так это было? – вмешивается в разговор полковник Захаров, – Мне также доложили, что с вами был ещё пятый!.. Ну? Кто может прояснить ситуацию?.. Вот вы, Вениамин Вениаминович!

Мочалин порывисто встаёт, роняет рапорт, и начинает нести околесицу о заслуженной им грамоте передовика, а также о призовом фонде для ударников труда, после чего, теряя нить, вдруг вспоминает копну сена, где он, якобы, мирно отдыхал после завершения трудового дня.

Вызванный вторым, Дятлов невозмутимо повторяет версию о сношениях с местным населением, на ходу подтверждая алиби Мочалина, которого он якобы нашёл в копне, возвращаясь после упомянутых им «сношений».

– Да, вот ещё, – вдруг встрепенулся допрашиваемый, – под упомянутой ранее копной, мною, лейтенантом Дятловым, помимо младшего лейтенанта Мочалина, был обнаружен и старший лейтенант Поскотин, который… который лежал с закрытыми глазами на противоположной стороне означенной копны.

– Лейтенант Поскотин, поясните, что вы делали «с закрытыми глазами на противоположной стороне копны»? – пряча улыбку, спросил дотошный полковник Захаров.

Герман ошеломлён. Выстроенная им линия обороны должна была начинаться с библиотеки, а тут – копна!

– Что молчите, лейтенант?

– Да я и сам не помню, как после библиотеки в копне очутился…

Следователи не выдерживают. Полковник Захаров ломается пополам, за ним, задыхаясь беззвучным смехом, сгибается Нелюбов.

– Всё, на сегодня довольно! – вытирая слёзы, резюмирует Захаров. – Василий Петрович, проследите, чтобы рапорта были написаны и завтра к девяти – ко мне.

– Есть, товарищ полковник, – откликается подчинённый, провожая орденоносца к выходу. – Ну что, соколики, доигрались? – язвительно обращается он после минутного отсутствия. – Сам генерал Зайцев час назад по ваши души звонил! Смекаете, залётчики?!