Текст книги "Бермудский Треугольник (СИ)"

Автор книги: Геннадий Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Основной инстинкт и карьера

Поскотин был в смятении. Нельзя сказать, что он был счастлив в браке, но и несчастным мужем себя не считал. Свалившаяся на него любовь с лёгкостью стенобитного орудия разбила тщательно отштукатуренный им фасад семейного гнезда.

Не без сладострастного трепета вступил в романтические отношения молодой инженер-лейтенант, когда однажды семь лет назад он познакомился с симпатичной стройной брюнеткой в гостях у сослуживца. Старший лейтенант Горностаев, сын генерала ГРУ легко и непринуждённо занял должность инженера по вычислительным устройствам штаба армии ПВО, на которой почти полгода служил Герман. С самого начала было понятно, что это «тёплое место» досталось молодому выпускнику института не по сану. Штаб нуждался во внештатном художнике, а бывший «физтеховец», легко владевший плакатным пером и кистью, как никто, подходил для штабной работы. Однако, стоило на горизонте появиться, столичному генеральскому сыну, и армейское руководство мгновенно отдало предпочтение отпрыску славной военной династии, предложив выпускнику «Физтеха» перевестись на запасной командный пункт того же штаба, расположенный в полусотне километров от города. В качестве утешения кадровики обещали офицеру-двухгодичнику вернуть его на место сразу после зачисления старшего лейтенанта Горностаева в разведакадемию Генштаба. Герман за должность не держался, поэтому, посчитав себя свободным от навязанной ему обязанности ответственного за наглядную агитацию, сначала с головой окунулся в будни армейской жизни, а чуть позже попытался эту жизнь разнообразить.

Вскоре, в снимаемом на двоих номере захолустной гостиницы была организована студия, где молодой лейтенант в свободное от работы время предавался художественному творчеству, штампуя под лёгкую музыку полотна на темы песен «Битлз» и зарубежных рок-опер. Буквально через месяц на огонёк к самодеятельному художнику потянулись офицеры командного пункта, после чего его комната превратилась в неофициальный офицерский клуб. В тумане табачного дыма стирались грани между младшими и старшими офицерами. Разнозвёздное воинство, расстегнув вороты форменных рубах, захлёбывалось в творческих порывах и крепком алкоголе. Гремели нестройные хоры, разгорячённые тела качались в такт советского музыкального андеграунда, повизгивали уязвлённые игривыми щипками женщины и суровело лицо замполита в тщетных поисках проявлений социалистического реализма.

Через месяц после открытия офицерский клуб посетил Сергей Горностаев, сопровождавший штабных офицеров с инспекционной поездкой на ЗКП. Генеральский сын по достоинству оценил творческую атмосферу офицерского собрания и, на прощание, вручив его устроителю журнал «Плейбой», пригласил к себе в гости. Герман, которого всегда интересовал вопрос – какая она, советская элита – дважды имел честь отобедать в семье генеральского отпрыска.

В целом состоянием элиты он остался доволен: Сергей и его жена Зинаида были яркими и образованными людьми. Зина, или Зыха, как называл её муж, владела секретами китайской кухни, содержала дом в чистоте, а мужа – в ухоженном виде. Оба легко поддерживали светскую беседу, извинялись перед гостями, когда начинали лёгкую перебранку на французском и при всяком удобном случае помогали одиноким визитёрам обрести пару.

В обществе четы Горностаевых молодой лейтенант чувствовал себя земским акушером, приглашённым к министру здравоохранения на именины. Порода и экстерьер хозяев принуждали провинциальных гостей поджимать хвосты и впитывать шарм посланцев столичной богемы. Он, как мог, сопротивлялся обаянию молодой четы и уже был готов расторгнуть приятельские отношения, как случилось непредвиденное. Герман пнул трамвай! Пнул так сильно, что повредил надкостницу и попал в госпиталь. Всё было банально просто и не предвещало ничего плохого. Он ждал на остановке трамвай. Стояла декабрьская оттепель и молодой офицер, облаченный в нарушении Устава в парадную шинель поверх полевой формы, семенил озябшими ногами, стянутыми юфтевыми сапогами. Полуармейский щёголь спешил в консерваторию, в которой он состоял членом нелегального студенческого кружка. Подпольщики изучали современную музыкальную культуру от Кшиштофа Пендерецкого и Альфреда Шнитке до Эндрю Ллойда Уэббера. Герман терпеть не мог Пендерецкого, а также был солидарен с цензурой, изгонявшей Шнитке со всех музыкальных подмостков. Однако сама среда музыкального андеграунда ему определённо нравилась, особенно женская её половина, которая с запозданием на десятилетие с головой окунулась в распадающееся движение хиппи. Девочки в консерватории мечтали о свободной любви и каждый вечер её находили, изредка – в объятиях коварного офицера, который эпатировал молоденьких муз своим молодцеватым видом, скрипучей портупеей и запахом мыла «Садко», которое источало его казённое нижнее бельё. Так вот Герман ждал трамвай и, когда он подошёл, лейтенант банально поскользнулся, выбросив правую ногу под платформу трамвая. Боль, кровь в сапоге, неотложка и, наконец, белоснежная палата. Надежды провести Новый Год на капустнике в консерватории рухнули. Выбор был невелик и травмированный лейтенант, прихрамывая и, неуклюже орудуя ортопедической тростью, прибыл в новогодний вечер в гостеприимный дом Горностаевых.

Пили много, было скучно. Говорили о сексе и Голливуде. Зинаида усадила на его колени свою подругу Таню. Гость ойкнул, возбудился, но виду не подал. Татьяна была хрупка, изящна и постоянно жаловалась на нездоровье. Так завязался лёгкий зимний роман. До Рождества новоиспечённая пара, побродив по выставкам и музеям, обменявшись адресами, тихо рассталась.

Герман, обретя уверенность в прямохождении, вернулся в свой заснеженный военный городок и до мартовских праздников окучивал заезжую студентку Театрального института, проходившую практику в доме культуры соседнего села. С первой капелью практикантка вернулась в город, а молодой повеса, лишённый женского внимания, ударился в поэзию, ежедневно выдавая на гора пару-тройку стихов в незамысловатых рифмах. Один из стишков он переписал в открытку и отправил предмету новогоднего увлечения. Через неделю по закрытому каналу связи ему позвонил Горностаев с предложением послушать последний альбом Дэвида Боуи «Даймонд догз» у него дома. Герман Боуи не любил, разве что единственную его песню «Жизнь на Марсе», но от предложения не отказался. Не отказался, хотя, не без основания подозревал, что коварная Зыха вновь задумала свести его с очередной незамужней подругой.

Как оказалось, подруга была та же. Под «Рябину на коньяке» и Дэвида Боуи молодой офицер совершенно расклеился и согласился провести выходной на даче у Татьяны, где всё случилось так, как должно было случиться в разгар весны. Через месяц Татьяна торжественно объявила о своей беременности, а через неделю, выйдя из запоя, Герман решительно ответил «Да!» После этого «Да» вся романтика схлынула, будто подхваченная потоком канализации серых будней. Сыграли свадьбу. Молодая семья жила дружно. Её сплочённость цементировалась массой бытовых проблем, которые непреодолимым частоколом вставали на жизненном пути у каждого, кто решил связать себя узами брака.

Появление первенца крайне озадачило молодого отца, который никак не мог постичь умом мимолётную связь на даче и появление розового беззащитного комочка. Тем не менее, он с присущей ему энергией принялся обустраивать семейное гнездо; сначала в коммуналке, принадлежавшей родителям Татьяны, потом – в двухкомнатной квартире, полученной по возвращению из Афганистана и, наконец, – в съёмном жилье на окраине Москвы.

Супруги вели праведный образ жизни: по утрам пили морковный сок, вечерами совершали моцион, толкая впереди себя коляску с первенцем. Незаметно отец привязался к сыну и чувствовал себя вполне счастливым. Татьяна окончила институт и распределилась на авиационный завод. В доме появился достаток. Друзья стали ему завидовать и реже приглашать в гости. По утрам Герман смотрел на одевающуюся Татьяну и с запозданием сожалел о том, что вчера вечером поленился воспользоваться её доступностью, а, вернувшись с работы, вновь ложился на диван с книгой или сканировал эфир транзисторным приёмником, прорываясь сквозь глушилки в поисках «вражьих голосов». Он чувствовал себя гинекологом, наблюдающим за молодым здоровым женским организмом. Их отношения были лишены страсти, однако исполнены той любви, что испытывают супруги, вышедшие на пенсию и живущие на шести сотках садово-огородного товарищества.

Поскотин невольно сравнивал свои чувства к Ольге с теми, что он испытывал к Татьяне. Любовь к эпатажной воспитательнице детского сада стучала в висках, упоительным дурманом растекалась по всему организму и вытесняла все остальные прелести жизни. Подобного взлёта души он не испытывал ни на концертах в Консерватории, ни в кафе на Новом Арбате, когда в трепетных предчувствиях сдувал пену с пивной кружки. «Любовь – это болезнь, – размышлял Герман, – и, как всякая болезнь, приходит и уходит, и нет разницы – сгораешь ли ты или тихо тлеешь. Конец один: омут быта, постель на двоих, детский горшок, утренний кофе и щемящая досада, когда тебе нечем ответить на улыбку проходящей мимо женщины».

Арктика с Антарктикой

Вечером следующего дня Герман, глядя в зеркало, торжественно поклялся вытравить из себя нечаянные чувства и оградить душу перед угрозой любовной заразы. Он хмуро смотрел на своё отражение, жмурился, пытаясь имитировать радость от скорого приезда жены, натужно улыбался и шёпотом повторял слова приветствия, которые произнесёт при встрече с ней на вокзале.

– Ты что там бормочешь? – прервал его аутотренинг сосед Дятлов.

– Повторяю узловые моменты правового положения Антарктики, – буркнул сосед.

– А зачем в зеркало смотришь?

– Хочу воочию убедиться в том, что я полный кретин, поскольку трачу время на эту бессмыслицу.

– Ты прав, дорогой Джаво?д: и мы идиоты, и начальство наше не лучше.

Герман покорно согласился, упал на кровать, зажёг стоящий рядом светильник и со вздохом открыл толстый том учебного пособия.

С приближением новогодних праздников слушатели Института заметно выдохлись. Интенсивность занятий превышала всё, с чем они сталкивались, обучаясь в гражданских вузах. Помимо гуманитарных предметов офицерам приходилось осваивать около десятка спецдисциплин, включая разведку, контрразведку и специальную технику. Больше всего физических и душевных сил уходило на изучение иностранных языков. До глубокой ночи во всём здании не гас свет. Постояльцы общежития в вечерние часы как тараканы разбредались по всем свободным аудиториям и возвращались в свои кельи зачастую далеко за полночь.

Поскотин лежал на кровати и в третий раз пытался осилить главу «Международно-правовой режим Антарктики» из учебника по международному праву. «Антарктика – район земного шара, расположенный вокруг Южного полюса, – бубнил он себе под нос. – Площадь Антарктики составляет примерно десять процентов площади планеты Земля». Прошелестела первая прочитанная страница. На прикроватном столике «пискнули» настольные часы «Сейко», купленные им перед отъездом из Афганистана. Полночь. Герман зажмурился и попытался вызвать воспоминания недавней войны. Тщетно. Всё, что было таким реальным какие-то полтора года назад, теперь казалось чьей-то чужой жизнью, к которой он не имел никакого отношения.

Одуревший от зубрёжки слушатель снова взял в руки учебник. «В связи с этим правительство СССР нотой от 24 января 1939 г. сообщило норвежскому правительству о непризнании законного характера этой акции…» «К чему бы это?» – тихо взвыл измождённый слушатель. Он в который раз ничего не мог вспомнить из ранее прочитанного. Начать сначала? «Антарктика – район земного шара, расположенный… Да пошла она к чёртовой матери!» – во весь голос завопил он, захлопывая учебник.

От его стенаний пробудился заснувший было Дятлов.

– Ты что разошёлся? – мрачно поинтересовался он.

– Я в Антарктике застрял!

– Плюнь на неё, Живот, давай, пока не уснули, повторим «Правовое регулирование международных воздушных сообщений».

– Шурик! – горячо зашептал вскочивший с кровати Герман, – Шурик, на кой чёрт нам в Афганистане сдался правовой режим Антарктики вместе с международными перелётами?!

– Ты Гера не горячись. Вот построят афганцы с нашей помощью социализм, установят дипломатические отношения с Антарктидой, а там, глядишь, и международные авиалинии откроют…

– С кем дипломатические отношения, – с пингвинами?! – взвыл взбешённый сосед, швыряя учебник на край кровати.

– Да зачем же… С правительством Антарктики.

Сосед затрясся в нервном припадке.

– Гера, ты бы поаккуратней?

– Что поаккуратней? – выходя из нервного смеха, спросил изнемогающий Герман.

– Поди, не слышал? У французов в группе один из молодых уже кукарекать начал. Второй день в изоляторе лежит.

– Шурик, я скоро лаять начну… Или кусаться! Я не в силах читать всю эту чушь. Впервые в жизни голову от учебников оторвать не могу, а в голове – пусто как в бочке!

– Понимаю. Терпи! Если невтерпёж – выпей!

– Ты не поверишь, как хочется выпить!

– Тогда чего ждать, пошли к пограничникам!

Офицеры-пограничники ещё не ложились. Виктор Скоблинцев и Николай Гранатов увлечённо играли в шахматы.

– Бог в помощь! – с порога приветствовал игроков Дятлов, – выпить найдётся?

– С «залётчиками» не пьём! – не отрывая взгляда от доски, ответил Скоблинцев.

Дятлов немного потоптался у порога и со словами «не в добрый час» повернулся к дверям.

– Постой, – смягчился Виктор, – Давай, «пиджаки», к столу, сыграем команда на команду.

– А нальёте?

Ответом стал звон стаканов и глухой стук расставляемых на доске шахматных фигур.

– Ты, Шурик, иди к Николаю, а твой Джаво?д пускай мне помогает! – распорядился Скоблинцев.

– Витя, я в шахматы не играю, – признался Герман. – Вот если Кубик Рубика сложить…

– Не надо нам никакого Рубика! Для войны стратегическое мышление развивать надо. Ты же будущий советник, играть не играешь, так хоть подсказывай!

Полуночники погрузились в игру. Через какие-то пять минут команда Дятлова-Гранатова наголову разгромила противников. Скоблинцев взорвался.

– «Живот», «чмо» ты болотное! Неужели не видел, – у меня проходной ферзь стоял на b2. Ещё ход и мы бы его короля в угол загнали! А ты не дал коню выйти с линии удара. Всё орал «слоном ходи, слоном ходи!» Где теперь твой слон? Ты что, не видел – где он ладью держал?!

– Я же тебе говорил, что в шахматы не играю!

– Все вы отличники такие! С виду умные, а как до дела дойдёт – дураки-дураками!.. Что ты на меня таращишься? У нас на курсе ты да Терентьев в «букварях» ходите. Что ни задают, – всё учите! Из-за таких, как вы, наша жизнь наперекосяк идёт. Ты только посмотри кругом! В стране бардак, работать никто не хочет! Всякая вещь в руках разваливается. Даже в Афгане – кому скажи – третий год воюем, а до победы – как до Луны!

– Ты закончил? – мрачно спросил Поскотин. – Причём тут я и Афганистан?

– А притом, что ты для военного дела человек бесполезный!

Герман молча проглотил обиду. В глубине души он и сам не понимал, что он там делал в Афганистане. Да, терпел лишения, да, убивал, не так много, как другие, но всё-таки… Между тем Скоблинцев всё больше распалялся.

– …давно надо было этих аборигенов напалмом залить, да так, чтобы все горы лысыми стали! А им, понимаешь, заводы строят, больницы, школы с буфетами. В сорок пятом мы всю Европу накрыли, как бык овцу, а сегодня с кучкой басмачей справиться не можем!

Поскотин побледнел и весь сжался. Возникла неловкая пауза, которую размочил пришедший в себя Дятлов.

– Витёк, не горячись, давай вернёмся к этому разговору, когда каждый своё отслужит. А то среди нас пока только Джаво?д порох успел понюхать…

– Ладно, погорячился, – признался Виктор. – Только и мы на заставах не по одному рожку в перестрелках с нарушителями выпустили.

– Нет не ладно! – вдруг вспыхнул Герман. – Говоришь, умники тебе мешают? Нет, дорогой, такая серость как ты, палки в колёса вставляют. Живёте одними штампами да уставами. Именно эта серость составляет программы обучения в Институте. Можно ли назвать умным человека, который заставляет нас, будущих афганских советников изучать тактику агентурного проникновения в Комитет военного планирования НАТО? Кому из нас пригодится знание функциональных обязанности генсека ООН? Почему в плане подготовки нет лекций по Исламу, восточной психологии, или культуре? Всё это от большого ума?

– Вот ты завтра и задай эти вопросы на лекции, – парировал Скоблинцев.

– А почему я?

– Потому что тебе больше всех надо. Потому, что для тебя учёба – ступень в карьере, а для нас – заслуженный отдых после скитаний между погранзаставами Памира, Земли Франца-Иосифа и острова Ратманова. А твой Афганистан для нас ничем не хуже родного Мургабского отряда!

– Это как сказать, Витя! Я даже не уверен, что нас готовят для Афганистана, – подозрительно миролюбиво ответил Герман. – Ты никогда не задумывался, зачем мы вместо языка дари? понятного любому афганцу, изучаем персидский язык, который отличается от него как русский от западноукраинского? Так что с нашим фарси? там поначалу делать будет нечего, да к тому же вся их военная лексика – вообще на пушту?!

Скоблинцев, не ожидая подвоха, уставился на ночного гостя, а того уже несло.

– Это всё, как я понимаю, дальний расчёт. Годик побьём баклуши в Кабуле, а потом на броне – в Тегеран! Ты же помнишь, как наши из «Зенита» чуть ли не год «балду гоняли», пока не пришёл приказ брать дворец Амина.

– Витёк, наш «Живот» тебе не всю правду рассказал, – вмешался Мочалин, незаметно вошедший в комнату. – «Живот» у нас – это голова! Ты думаешь, зачем я с парашютом прыгал, а теперь хинди учу? Не догадываешься? Я тебе так скажу. Пока вы с ним да Насе?ром Мешхед с Тебризом штурмовать будете, мы с Аликом Налимовым на броне уже будем в Дели входить! Афганистан нам и даром не нужен. Афганистан – это ворота в Индию, иных путей в эту страну для агрессора не существует.

– Мы не агрессоры! – парировал Скоблинцев.

– Пусть так, – невозмутимо ответил Веничка, – но Индия, как одинокая раскошная красавица, живущая в коммунальной квартире, всегда манила и манит своими прелестями всех изголодавшихся соседей-мужиков. И чтобы овладеть ею, соседям ничего не остаётся, как преодолеть этот загаженный коридор, который называют Афганистаном! Ведь ты не думаешь, что Политбюро, принимая решение о вводе войск, совершило ошибку?

– Не думаю!

– То-то и оно! Политбюро, как известно, у нас мудрое, а раз мудрое, значит конечная наша цель – Индия!

В комнате воцарилась тишина. Даже Герману, вознамерившемуся развести прямодушного пограничника, вдруг показалось, что в словах его друга кроется скрытая правда. Вениамин с чувством интеллектуального превосходства оглядел товарищей и, сделав театральную паузу, продолжил.

– А ещё говорят, что на будущий год якобы набирают группу для изучения иврита! Смекаете? Так что дело попахивает большой войной!

– Чума на оба ваших дома! Чтоб языки у обоих поотсыхали! – заволновался Виктор. – Мне твоя Индия с Бангладешем ни к чему, как бы!

– А ты о Родине подумал? – не унимался Веник, приняв величественную позу. – Ты своими военными мозгами только прикинь, если мы с Индией да Ираном не совладаем, то как прикажешь с Америкой тягаться?! И без советского Пакистана нам никуда! Тоже танками придётся раскатывать. Я даже украдкой подслушал, как наш Вазген полковнику Фикусову говорил, будто нам уже по два-три фальшивых паспорта выписали. Верно я говорю, Живот? Ты что молчишь?..

– Всё так, вроде…

– Да пошли вы оба! Балаболки дешёвые! А я совсем было уши развесил…

На этом слушатели, завершили дебаты на тему советской военной стратегии и разошлись по своим комнатам.

Судьбы разведчиков, Луна и крылатый символ

На утреннем семинаре по международным отношениям сонные участники ночного застолья сидели, нахохлившись, как снегири на морозе. С кафедры монотонно бубнил престарелый профессор, бывший разведчик-нелегал Владлен Меркурьевич Раздоров. Вся его богатая трудовая биография писалась в неприступных центрах разведывательных сообществ атлантического союза, где он провёл бурную молодость и был готов служить до последних седин, однако вмешался его величество случай. Владлен Меркурьевич на излёте карьеры увлёкся вдовствующей графиней Ч. Её женские чары вытравили из влюблённого полковника и законы конспирации, и даже чувство долга. Вдова уже готова была ответить взаимностью, как потерявший голову русский разведчик на одном из светских балов с криком «Ёж твою мать» набил физиономию теневому канцлеру казначейства, посмевшему встать на его пути. На следующий день, как писала газета «Монд», натовский штабист и одновременно – светские лев покончил жизнь самоубийством, бросившись в Темзу с моста Ватерлоо. Вскоре самоубийца был обнаружен в московском районе Ясенево, в штаб-квартире ПГУ КГБ СССР, где престарелый повеса был представлен к ордену Ленина, после чего откомандирован в разведывательный Институт.

На склоне лет полковник Раздоров стал педантом, завёл обширную картотеку, куда вносил всё, что казалось ему значительным и важным из прошлой или современной жизни. На занятия он неизменно приходил с типичным для акушера-надомника саквояжем, из которого во время лекции или семинара выуживал тонкие пожелтевшие картонки и зачитывал их содержимое перед благоговейно внимавшей ему публикой. Второй его страстью был поиск потаённого смысла в политических публикациях советских газет и журналов. Временами, отвлекаясь от темы, Раздоров как бы случайно акцентировал внимание слушателей на какой-либо незначительной смысловой детали из газетной публикации, которую путём манипулирования фактами и цифрами из своей картотеки возводил в ранг глобального явления мировой политики. Как правило, выводы из своего экспресс-анализа он излагал полушёпотом, высоко подняв указательный палец своей высохшей руки. В полной тишине поточной аудитории на волнах модуляции его старческого голоса всплывали такие факты, за публичное изложение которых любому советскому гражданину грозила, как минимум, семидесятая статья Уголовного кодекса. Однако бывшему натовскому офицеру, учитывая его энциклопедические знания, прошлые заслуги, а также несомненный авторитет у молодых офицеров, всё сходило с рук.

Поскотин, заинтригованный наглядной демонстрацией искусства профессионального анализа, пытался освоить метод чтения «между строк», но всякий раз зашифрованные в газетных публикациях послания от него ускользали. Последний раз он дважды с карандашом в руках прочёл доклад Андропова на торжественном заседании по случаю шестидесятилетия образования СССР, но ничего, заслуживающего внимания, не обнаружил. Это было тем более досадно, что вечером того же дня, прослушивая на коротких волнах «вражьи голоса», он с завистью внимал западным аналитикам, которые разложив доклад по косточкам, выудили из него немало потаённой информации. «Вот сволочи!» – с досадой думал Герман, зарекаясь впредь читать в газетах что-нибудь помимо заголовков.

Между тем Владлен Меркурьевич раскрыл свой потрёпанный саквояж, извлёк из него картотеку, несколько журналов и постучал костяной указкой по кафедре. Поскотин с трудом расцепил опухшие веки и уставился на профессора, который, сидя перед огромной картой мира, уже разминал свои рассохшиеся голосовые связки протяжным покашливанием. «Есть ли у товарищей офицеров вопросы по международно-правовому режиму Антарктики? – спросил старый полковник. – Если нет, переходим к новой теме. Пишите: „Международно-правовое положение Луны и других небесных тел“». Герман застонал. Сидящие по обе стороны Шурик и Виктор Скоблинцев нецензурно выругались. Рядом в тихом припадке забился Веничка.

Сопровождаемый вздохами и ехидными смешками слушателей, ветеран разведки дошёл до Соглашения о деятельности государств на планетах в пределах Солнечной системы. Когда же он, подробно прокомментировав все пункты соглашения, Герман помутился разумом и ехидно заржал. Владлен Меркурьевич остановился, одним пальцем поправил входящие в моду лекторские очки и уставился на смутьяна.

– Есть вопросы, молодой человек? – участливо спросил полковник.

Поскотин покорно встал и, со скорбным выражением лица уставился на профессора.

– Итак, я вас слушаю, товарищ…

– Поскотин… майор Поскотин. Разрешите вопрос?.. Когда я был в Афганистане, наши союзники между боями часто задавали мне один и тот же вопрос: когда, наконец, их страна сможет присоединиться к Соглашению по совместному использованию Луны и прочих планет?

В аудитории запахло скандалом.

– Гер, а Гер! – со всех сторон шипели доброжелатели, – ещё спроси, когда запустят афганского космонавта?.. Есть ли жизнь на Марсе?.. – неслось с другого конца, – Кто будет заниматься обустройством границ на Луне? – подначивали пограничники.

– Понимаю, товарищ майор… Изволите иронизировать?

– Да где уж, Владлен Меркурьевич! Мы, персоязычные, в этом Институте, как бы, подкидыши. И вся эта разведка, которой нас потчуют с утра до вечера и Антарктида вместе с Луной, также актуальны, как и вести из загробного мира. Вот если бы вы пояснили, каково было отношение Пророка Мухаммеда к освоению небесных светил?

– Самое непосредственное, молодой человек! – прервал его профессор. – Общеизвестно, что Пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и да приветствует, первым использовал Луну в практических целях, для чего разломил сие небесное тело на две половины и продемонстрировал их сомневающимся курайшитам, дабы вовлечь их в веру в единого Бога, хвала Аллаху, Господу миров. Событие то именовано было «Шакку? – л-кама?р» и отмечено в священном Кур'ане, как вы, должно быть уже осведомлены…

Герман был повержен. От его критически-иронического тона не осталось и следа. Особенно его поразило безукоризненное арабское произношение и умение лектора изъясняться витиеватым восточным стилем. Посрамлённый резонёр медленно наливался краской и готов был провалиться сквозь землю.

– Знания лишними не бывают, не так ли, товарищ майор? – с лёгкой улыбкой спросил его бывалый разведчик.

– Так точно, товарищ полковник!

Владлен Меркурьевич недовольно поморщился. Он не любил, когда к нему обращались по званию.

– Полноте, товарищ Поскотин, надеюсь, у вас нет иных вопросов?

Слушатель-резонёр совсем стушевался, но постарался взять себя в руки и задал совсем уже нелепый вопрос:

– А наши когда на Луну полетят? А то американцы на своём «Ровере» чуть ли не половину её территории застолбили.

– Опасаетесь, что нашим космонавтам придётся путешествовать по ночному светилу с американскими визами?

– Что-то вроде того, Владлен Меркурьевич…

На удивление отступление от темы Раздоров встретил с заметным энтузиазмом. Он запустил свои длинные пальцы в картотеку, извлёк из неё две четвертушки листа, бегло просмотрел и сказал, обращаясь ко всем:

– Вопрос с приоритетом в освоении нашего естественного спутника, милостивые государи, остаётся открытым. Не всё так просто в этом подлунном мире. Постарайтесь перечитать всё, что относится к лунным экспедициям так, как я вас учил – между строк, сопоставляя все, ставшие вам известными факты. А в секретной библиотеке возьмите занятную книжку, – полковник опять скользнул взглядом по карточке и продолжил, – книжку под названием «We Never Went to the Moon», – произнёс он по-английски и тут же перевёл, – «Мы никогда не летали на Луну» Билла Кейзинга. Написана эта весьма интересная книга давно и, смею заметить, доставляет пытливому уму изрядное удовольствие…

– Так что, выходит… – воодушевился Герман, – выходит американцы?.. А что же наши учёные, правительство, ЦК, наконец?.. Могли бы решительно…

– Читайте, молодой человек! Читайте, и делайте собственные выводы… – перебил его ухмыляющийся профессор.

Поскотин садился на место почти героем. Друзья поощрительно подмигивали или закатывали глаза, демонстрируя своё одобрение виртуозно поставленным вопросам, а также дерзости, с которой их товарищ приоткрыл закулисье большой политики.

Последний учебный день завершал семинар по спецдисциплине. Тема семинара – «Разведка Министерства финансов США» – была тщательно разжёвана на прошлой лекции «сгоревшим» разведчиком подполковником Крыловым. Он был замечательным рассказчиком, толковым преподавателем и обаятельным человеком. Не менее интересной была и его биография. Крылов некоторое время назад служил под прикрытием журналиста при посольстве в Никарагуа. После года пребывания в стране, Крылова, по воле случая, занесло в соседний Гондурас, где он устроил охоту на агентов ЦРУ, наводнивших страну в период правления военной хунты. Достойный семьянин, спортсмен и заместитель парторга русской колонии, Крылов самозабвенно увлекался этнографией, что послужило причиной его сближения с вождём племени Толупан. Крылов даже начал изучать язык аборигенов хикаке. Польщённый вниманием вождь пообещал любознательному разведчику в качестве жеста доброй воли выдать за него свою дочь, красавицу Маноку. Получив санкцию Центра, разведчик согласился на фиктивный брак и сопутствующий обряд инициации, дабы стать «законным» супругом выпускницы Гарвардского университета, которая подозревалась в связях с американской разведкой. Во время мистического ритуала Крылов изрядно вкусил галлюциногенных грибов, приправленных маринованным кактусом пейотль. Когда же, сморённый трапезой и воскурением ароматических дымов, он, оторвавшись от плоти, отправился на экскурсию в мир древних индейских духов, родственники невесты нанесли на его обнажённое тело восхитительную татуировку, символизирующую несомненные мужские добродетели жениха. Только в гостинице пришедший в себя Крылов смог по достоинству оценить мастерство живописцев тату. На своей груди он обнаружил мрачного стилизованного грифона, на плечах – оскаленную морду росомахи в обрамлении орлиных перьев, а на спине – спаривающегося с подружкой бизона. И если всю эту живопись ещё можно было скрыть под одеждой, то задрапировать огромный фаллос на крыльях, украшающий его крепкую шею, не было никакой возможности. Прервав командировку, любитель-этнограф полгода выводил «наскальные рисунки», но до конца так и не смог от них избавиться. Стоило ему прийти в волнение или слегка выпить – а это увлечение у разведчика появилось после возвращения из Южной Америки – на багровеющей шее начинал проявляться зловещий символ мужского превосходства.

Сделав несколько замечаний по теме семинара, Крылов вызвал к доске старосту группы капитана Намёткина, который, уверенно раскрыв с марксистских позиций тему «Роль и место Федерального Резерва США в системе разведывательных сообществ», каким-то необъяснимым образом связал её с государственной монополией на вино-водочное производство в Советском Союзе. В ответ на попытку Крылова вернуть слушателя к обсуждаемой теме, Намёткин, который весь вчерашний вечер был занят проводами жены в родной Барнаул, сделал несколько решительных заявлений относительно превосходства отечественных крепких напитков над зарубежными аналогами. Подполковник Крылов, знавший толк в этих аналогах, уверенно «повёлся», встав на их защиту, и постепенно всё более и более увлекаясь, поведал слушателям об особенностях потребления продуктов возгонки тростниковых и кактусовых культур в Латинской Америке. Когда же он полностью овладел вниманием аудитории, и будущие разведчики узнали о сакральных значениях индейских напитков – «пульке» и «текилы», – на его багровеющей шее во всей красе расцвёл древний артефакт. Заворожённые слушатели наблюдали за появлением крылатого символа с суеверным ужасом африканских догонов, встречающих утренний восход Сириуса.