Текст книги "Бермудский Треугольник (СИ)"

Автор книги: Геннадий Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

«Заготовка»

Герман окончательно смирился с неизбежностью участия в «заготовительной» кампании, когда друзья входили в кафе. На втором этаже грустная официантка усадила их за маленький столик в самом углу залы. Её настроение ещё более упало, когда скаредный Веник заказал два салата оливье, колбасную нарезку и двести грамм коньяка.

– Экономить надо, – пояснил свои действия сутулый напарник. – Если повезёт, придётся барышень на такси развозить.

Герману, которому тёплый гудящий муравейник молодёжного кафе начал ласково отключать мозговую деятельность, уставился на своё отражение в зеркальной стене. Опустив тяжёлые веки, он сделал попытку незаметно от провожатого погрузиться в сон. Веничка с нежностью смотрел на угасающего товарища и укоризненно качал головой. В зале приглушили звук магнитофона, и вслед за этим со стороны эстрады послышались робкие аккорды настраиваемых инструментов. «Быстрый танец! Танцуют все!» – закричал взобравшийся на подиум конферансье в велюровой жилетке. У потолка дёрнулся и всё убыстряясь закрутился зеркальный шар, а вокально-инструментальный ансамбль грянул старинный хит «Поющих гитар» «Синий иней». Всё пришло в движение.

«Не спать!» – возвысил голос Вениамин, будя, а затем и увлекая друга на середину танцевальной площадки. Там их ждал неприятный сюрприз. Среди немногочисленных девушек, вяло переступающих ногами у своих сумочек, выставленных на полу, самозабвенно скакали их однокурсники из «партнабора».

– Венька, уходим! – встрепенулся приятель, но было поздно.

– Эй, «залётчики», давай в круг! – весело приветствовал новеньких бывший комсомольский работник, мелко вибрирующий бёдрами на манер кота, метящего территорию.

Друзей, которым было категорически запрещено посещение злачных и увеселительных заведений, поглотило скопище разгорячённых тел. У Германа не проходила сонливость. Вяло покачиваясь в волнах музыки, он уныло сканировал лица посетителей кафе. Кроме коротко стриженых слушателей его Института, облачённых в строгие костюмы, на площадке веселились волосатые студенты в мятых варёных джинсах и старых кроссовках, инженеры в вязаных свитерах и кожаных пиджаках, представители творческой интеллигенции с бакенбардами и редкими бородками, а также два настоящих лейтенанта в форме с петлицами строительных войск. К завершению быстрого танца на площадку подтянулся косяк молодых женщин, до того приглядывавших из укромной темноты своих столиков за резвящимся стадом.

В перерыве оживлённый Вениамин стрелял по сторонам глазами, выбирая партнёршу, а его напарник, оценив ситуацию, вернулся к столу, где немедленно уснул, положив руки под голову. После пятиминутного блуждания в дебрях подсознания перед его внутренним взором замелькали драматические кадры первых дней пребывания в разведывательном институте.

Сон и начала «Бермудского треугольника»

Путь Германа в святая святых разведки был тернист и долог. Человек с невнятной биографией, лишённой отметок о работе на выборных должностях, зато состоявший в родстве с ранее репрессированными и даже осуждёнными по уголовным статьям, мало соответствовал образу советского шпиона. К тому же он закончил физико-технический факультет, который воспитал в нём отнюдь не лучшую привычку сомневаться всегда и во всём. Восстановиться в правах и обрести уверенность Герману помог случай. Его страна без видимых причин ввязалась в совершенно бестолковую войну, а бывший физик стал её добровольцем. Вернувшись из Афганистана в родное Новосибирское Управление КГБ, молодой ветеран некоторое время украшал своим бравым видом президиумы юбилейных собраний, после чего, звеня боевыми наградами, убыл в самый засекреченный институт Советского Союза. Пройдя тестирование и собеседование, бывший офицер разведки команды «Каскад» был принят на первый курс персидского отделения с безрадостной для него перспективой возвращения в Афганистан. Ветерану войны банально не повезло. В тот год в соответствии с закрытым постановлением ЦК КПСС в разведывательный институт был заброшен номенклатурный десант партийных и комсомольских работников, который, монополизировав престижные европейские языки, оттеснил кадровых работников на периферию многоязычия забытого всеми богами Востока.

В первые же дни будущие разведчики прошли обряд крещения, сменив имена, дарованные предками на учебные клички. Точнее, имена и отчества не претерпевали изменений, но от прежних фамилий оставались только заглавные буквы. Герман, носивший по жизни и без того невнятную фамилию Потскоптенко, отстояв очередь у кабинета начальника курса, был наречён Поскотиным. Прочтя три раза вслух своё новое имя и уловив в его звучании плебейские мотивы, он вознамерился вернуться за более благозвучным, но был вовремя остановлен слушателем Игорем Косорыловым, носившим в прошлой жизни звучную фамилию Калистратов. Игорь доходчиво объяснил товарищу, что легче сменить пол, чем кличку, занесённую в секретные списки, и утверждённую начальником Института генералом Зайцевым.

Смена имени ни для кого не проходит бесследно. Германа, лишившегося коренной украинской фамилии, будто подменили. Он, словно буддийский реинкарнант, отличавшийся в прежней жизни послушанием и умеренностью нрава, вдруг ощутил настоятельную потребность к «перпендикулярному» поведению. И первое, что он сделал, – сошёлся с двумя лоботрясами, склонность которых к разного рода авантюрам отчётливо проявлялась в топографии их лиц. За короткое время общения мужской «треугольник», миновав фазу распределения углов, обрёл окончательную геометрию и вскоре получил почётное звание «Бермудский» из уст куратора группы, полковника Геворкяна, который застукал троицу за распитием спиртного в мужском туалете. Несмотря на разницу в характерах, социальная ячейка оказалась на удивление устойчивой. Её величественный тупой угол венчал капитан Дятлов – высокий лысеющий брюнет с коротко стрижеными усами и выпуклыми влажными глазами. В его облике угадывались признаки великих реформаторов: бесовская натура Петра I-го, суровый аскетизм Гамаль Абдель Насера и сентиментальность де Голля. За отсутствием спроса на героев в условиях развитого социализма, Александру Дятлову ничего не оставалось, как, поборов гордыню, смириться с образом добродушного и невозмутимого великана, основательного в поступках и проявлениях мужской дружбы. Его друзья, старший лейтенант Мочалин и капитан Поскотин, от природы лишённые внутреннего равновесия, заняли свободные углы, где, движимые неуёмной энергией, стали растягивать конструкцию в противоположные стороны, тем самым придавая ей дополнительную устойчивость. Герман, в редкие минуты покоя напоминавший персонаж учебных плакатов по технике безопасности в быту, стоило ему ожить, удивлял окружающих непостижимым сочетанием черт героев первых пятилеток и плутовских романов. Облик Вениамина, отдаленно напоминавший истукана с острова Пасхи, напротив, был величественным и даже надменным. Однако, стоило задуть недобрым ветрам, его классические для Полинезии черты языческого бога – крупный нос и отвислые мясистые уши – увядали; «каменные» детали оплывали, а узкие от природы плечи, словно взывая к жалости, опадали.

Индусы, персы и душ с прослушкой

Все первокурсники режимного Института вне зависимости от прошлого военного опыта, званий и воинских заслуг были обязаны проходить двухнедельные сборы в учебном центре воздушно-десантной дивизии под Тулой. Для конспирации более полусотни курсантов вносились в списки так называемых «партизан» – офицеров-запасников ВДВ, проходящих плановую переподготовку в войсках. За несколько дней до сборов будущих разведчиков свели в усиленный взвод из четырёх отделений. Три из них были укомплектованы партнабором с редким вкраплением молодёжи из престижных языковых вузов. Самое большое отделение состояло из оперов, которые должны были изучать языки фарси и хинди. «Персы» готовились для службы в советническом аппарате Афганистана, а «индусы» – для работы с легальных позиций в представительствах СССР среди известного по многочисленным сказкам народа Индии. Герман с Шуриком были персами, а Веник – индусом. Незадолго до начала сборов к «Бермудскому треугольнику» примкнул ещё один молодой «индус» из Азербайджана. Звали его Али-заде Налимов. Свою настоящую фамилию Алик, как он представился друзьям, тщательно скрывал, по причине, как предполагали, её неблагозвучия. Налимов был единственным слушателем из объединённой группы «персо-индусов», кто пришёл с «гражданки». Молодой выпускник МГИМО, в отличие от матёрых оперов, до поступления в Институт в совершенстве овладел тремя языками. «Юнга», как его ласково прозвали старшие товарищи, быстро влился в офицерский коллектив и вскоре, недолго поколебавшись в выборе друзей, решительно примкнул к набирающему силу «Бермудскому треугольнику», заняв с подветренной его стороны место активного наблюдателя.

В группу персоязычных были включены двое из партнабора – туркмен Хайдар и таджик Дамир. Поначалу они держались особняком, сторонясь даже своих коллег из партийной элиты, но вскоре сошлись с однокурсниками и после некоторых колебаний вступили в доверительные отношения с членами «Треугольника». Наиболее сплочённое сообщество было представлено офицерами-пограничниками. «Зелёные фуражки», переведённые в Институт с южных и юго-восточных погранзастав были типичными строевыми офицерами с навыками ведения агентурной разведки в приграничной полосе. Они с изрядной долей иронии относились к однокашникам, проявлявшим чудовищную дремучесть во всём, что касалось военного дела.

Социальные процессы в формирующемся коллективе будущих разведчиков находились под пристальным контролем руководства Института, которое не оставляло надежд своим питомцам на сохранение тайн их личной жизни. Всё здание было нашпиговано аппаратурой наблюдения и слежения, поэтому слушатели могли доверять друг другу свои тайны либо во время увольнительных, либо на фоне природного ландшафта, ограниченного высоким забором секретного объекта.

Однажды, накануне выезда на сборы друзья стояли на парадных ступенях административного корпуса Института и наслаждались волшебными красками августовского заката. Справа и слева от главного входа серебрились верхушки голубых елей. В середине – кичливо пестрела осенним разноцветьем огромная клумба, а вокруг нависал лесной массив, возвышающийся стеной за двухметровым забором жёлтого кирпича.

– Даже не верится! – не выдержал наплыва чувств обычно спокойный капитан Дятлов. – Лес! Птички! Воздух – словно кисель на травах! И никаких тебе дежурств, дел оперативного учёта, обысков, командировок, партсобраний и литерных мероприятий!

– Да… Уж! – живо поддакнул сутулый Веничка, вглядываясь вдаль, где вечерний туман, светящийся под лучами угасающего солнца, медленно перекатывался за массивные ворота охраняемой зоны. – Вот оно, Шурик, счастье! Нам бы только продержаться, только не прогневить начальство и не вылететь из Института!

– Не птицы, – не вылетим! – оптимистично заверил своих друзей Герман, – надо лишь сдерживать друг друга, не совершать необдуманных поступков и не пить в рабочее время.

– Да! – с пафосом подхватил Веник. – Будем рука об руку…

– И нога в ногу… – почувствовав фальшь, передразнил его Дятлов, сплёвывая на гранитное крыльцо.

– Вот именно! – не замечая издёвки, продолжил Мочалин, – будем верны нашей дружбе как Мушкетёры! – и уже не в силах сдержать патетики, воскликнул, – Один за всех и все…

Он оглянулся на друзей в надежде услышать от них завершение известного девиза, но был не мало огорчён их кислым видом.

– Веник, заткнись! Не в театре, поди – недовольно проворчал Дятлов, – Для нас главное – не зарываться и «не стучать» друг на друга!

– Как можно?! – возмутился Поскотин, но был остановлен руководителем группы полковником Геворкяном, который стоял в отдалении и внимательно приглядывался к своим неспокойным подчинённым.

– Герман Николаевич, – позвал полковник, – можно вас на минуту!

Вазген Григорьевич Геворкян, бывший резидент в Афинах, пожилой, по-мужски красивый армянин, курил у парадного подъезда массивную трубку, выпуская ароматный дым сквозь седеющие с рыжими подпалинами усы. Он смотрел на шедшего к нему Германа из-под густых подстриженных бровей своим проницательным взглядом, будто намереваясь его загипнотизировать.

– Слушаю, товарищ полковник! – откликнулся капитан Поскотин, приблизившись к начальству.

Вынув трубку из капкана тронутых жёлтым налётом зубов, Вазген Григорьевич опустил голову и, выбивая из неё табак, исподлобья заговорил:

– Герман Николаевич, исходя из первых впечатлений, хотелось бы выразить вам определённую симпатию, которую вы у меня вызываете. Более того, я возлагаю на вас некоторые надежды, но… – матёрый разведчик продул трубку и неожиданно закончил, – Но считаю своим долгом вас предостеречь!.. – Геворкян вскинул брови, – Вы, надеюсь, понимаете что я имел в виду?..

Слушатель, ощущая тревогу, судорожно сглотнул слюну, мысленно прикидывая, что в словах командира перевешивало: «определённая симпатия» или многозначительное «но». Так и не доведя расчёты до конца, он поспешно выпалил: «Никак нет, товарищ полковник!»

– А я полагаю – понимаете, – досадливо морщась, продолжил бывший резидент, – считаю своим долгом предупредить вас от опрометчивых поступков, которые вы можете совершить, под влиянием своих новых товарищей… Вы меня слушаете?

– Так точно, никак нет!

– Что за ответ?! – вспылил полковник.

– Слушаю, но не понимаю, товарищ полковник! Мои друзья – настоящие патриоты, беспредельно преданные родной Коммунистической Партии, готовые…

Полковник умоляюще смотрел на подчинённого.

– Что не так? – сбился с мысли друг «беспредельно преданных».

– Всё! Всё не так! – набивая новую трубку, ответил полковник, – И откуда вы только набрались этих выражений?! Вы по-человечески способны изъясняться?

– Способен!

– Так извольте не трясти передо мной праздничными транспарантами!

Подчиненный молчал.

– Кто вчера в душевой комнате сказал, что старые маразматики из Политбюро довели нашу страну до ручки?!

Герман, авторство которого было подтверждено техническими средствами, безмолвствовал.

– А что вам ответил старший лейтенант Мочалин?

– Он… он опроверг моё высказывание, – только и смог промолвить припёртый к стенке капитан.

– Святые угодники! Чем он опроверг? – закатил глаза полковник. – Тем, что сделал заявление, будто в Политбюро не осталось ни одного члена с яйцами.

– Члена Политбюро, – вежливо уточнил вольнодумец.

– Герман Николаевич, ну полноте уже! Ведь все понимают…

– И вы?

– Что за бестактный вопрос?! Тем не менее, с какой стати вас приспичило обмениваться известными банальностями в душе? – Геворкян с раздражением щёлкнул зажигалкой и, наконец, затянулся сладковатым дымом, – Довольно, товарищ капитан, надеюсь, вы теперь меня понимаете?

– Да, Вазген Григорьевич!

– Полагаю, вы имеете намерение стать настоящим разведчиком?

– Так точно!

– Отлично! В таком случае перестаньте паясничать, и провоцировать руководство.

– Вазген Григорьевич, можно честно? – отбросив уставной тон, спросил Герман и, уловив кивок, продолжил, – Мы в Афганистане, худо-бедно военную лямку тянули, и пулям не кланялись, и чужие жизни не спросясь обрывали… Поэтому нам было мало дела до общепринятых условностей. Говорили то, что думали, и как дети радовались представленной свободе. Через три года мы снова окажемся на войне. Не в уютном посольстве, а на самой обычной войне. О какой разведке вы говорите? Я опять перекину через плечо автомат и буду с афганскими партнёрами строить то, что там построить невозможно. Вы меня понимаете, Вазген Григорьевич?

Полковник улыбнулся.

– Не седлай меня, капитан, я в конном строю уже четвёртый десяток… Принимай всё как есть и не высовывайся, да и друзей своих попридержи… Ну, что это за выражение: «Сталина на них не хватает!»

– А это кто?

– Твой друг Дятлов!

– Не помню, чтобы он такое говорил!

– Тебя в тот раз рядом не было… В автобусе кому-то из второкурсников заявил…

– Вслух?!

– А как же иначе! – полковник тяжело вздохнул, – Береги друзей, Герман. Видишь, что зарываются – осади. Не справляешься – мне скажи! Согласен?

– Так точно, товарищ полковник!

– Ладно уж, иди к своему «Треугольнику», а то в нём уже волнения начинаются. Вон они, глаз с ╢тебя не сводят. Да не говори своим о нашей беседе. Лишняя информация никому пользу не приносила.

Когда Поскотин вернулся, друзья встретили его напряжённым молчанием. Первым не выдержал Веник:

– О чём шептались?

– Да всё больше о мелочах. Сказал, что мы, дескать, такие же Мушкетёры, как наши жёны – балерины. И вообще в районе «Бермудского треугольника» воняет так, что руководство серьёзно озабочено нездоровой атмосферой в его акватории. В этой связи меня уполномочили докладывать о всяких природных анамалиях в этом районе! Всем понятно!?

– Я так и знал! – заломил руки Вениамин. – Стукач! И зачем я только с тобой связался! Шурик, пошли, обсудим судьбоносные решения майского Пленума ЦК КПСС по аграрному вопросу.

– Не забудь, когда будешь мыться в душе, упомянуть, что я их тоже разделяю…

– Какой кошмар! Что, Николаич, и там слова лишнего уже сказать нельзя?

– А то!

Капитан Дятлов, наблюдая за перепалкой, улыбнулся в усы и подвёл черту под дискуссией.

– Кончай перекур! С вашими языками не в разведке, а на эстраде работать, куплетисты вы, хреновы. Пошли вещи собирать. Завтра с утра – в Тулу.

«Партизаны»

Утром следующего дня разношёрстное воинство выстроилось на плацу. Слушая напутственные слова командиров, Герман всё более погружался в тоску. За его плечами была настоящая война, не малое количество военных сборов, на одном из которых он был полновластным командиром. Его хандра объяснялась ещё и тем, что все эти игры в солдатики не будут востребованы там, в Афганистане. Каждая новая война не похожа на прежнюю и тем более на ту, к которой готовятся.

Прозвучала команда «по машинам!». Поскотин поднял свой рюкзак и поплёлся к автобусам. Его обгоняли разгорячённые товарищи, спешившие «застолбить» удобные сидения. Войдя в салон, он увидел лишь одно свободное место. Его однокурсники и друзья, сгруппировавшись по интересам, беззаботно общались. Ветеран военных сборов уселся рядом с тучным слушателем, который из-за отсутствия шеи просматривал журнал, подняв его на уровень головы.

– Что читаем? – вежливо осведомился Герман.

– «Моделист-конструктор».

Поскотин удивлённо замолчал, устремив взгляд на толстяка. Насколько он успел заметить, слушатели интересовались преимущественно газетами и журналами на общественно-политическую тематику. «Партнабор» зачитывался «Проблемами мира и социализма», «Коммунистом», «Партийной жизнью» и «За рубежом». Оперсостав штудировал «Крокодил», «Юность», «Иностранную литературу» и «Новый мир». Свои пристрастия в периодике бывший «физтеховец» старался не афишировать. Он, словно революционер-подпольщик, украдкой читал журналы «Химия и жизнь», «Изобретатель и рационализатор», «Радио» и «Советское фото», а в редкие свободные минуты увлечённо решал задачи из молодёжного журнала «Квант». Вид партийного функционера, уткнувшегося в технический журнал его не мало озадачил.

– Пётр, – представился представитель номенклатуры, – А фамилию опять забыл! Ах да – Царёв! – он обернулся к соседу всем телом и обдал его терпким запахом дорогого мужского одеколона.

– Герман Поскотин.

Соседи обменялись рукопожатиями.

– Я думал, «ваши» таких журналов не читают, – с удивлением заметил выпускник физико-технического факультета.

– А какие журналы должны читать «наши»? – ухмыльнулся Царёв, обводя взглядом своих товарищей, углубившихся в чтение партийной прессы, – Эти, что ли?

– Ну, да…

– Грешен, и такие просматриваю, но больше – по конструированию летательных аппаратов. Люблю, признаться, воздухоплавание не меньше, чем родную партию.

Его попутчик заёрзал и несколько раз оглянулся по сторонам. Пётр с усмешкой посмотрел на соседа и продолжил.

– У нас недалеко от Каунаса есть центр планерного спорта. Аэродром Поцюнай. Слыхал о таком.

– Нет, а это где?

– Я же говорю, недалеко от Каунаса.

– Я не о том. Каунас где?.. В Литве, Латвии или Эстонии? Я их всё время путаю.

Редкие белёсые брови толстяка поползли вверх.

– И как только тебя в разведку занесло?

– За проявленные мужество и героизм! – с оттенком самоиронии ответил сосед.

Помимо прибалтийских, у Германа были проблемы и со среднеазиатскими республиками, из которых ему были хорошо известны лишь Узбекистан и Таджикистан. В географии автономных образований он вообще не ориентировался. А как-то раз на просьбу жены показать на карте, где находится столица Калмыкии Элиста, куда переехала бывшая одноклассница, её супруг едва не извёл себя, ползая с лупой по карте Монголии и северного Китая.

– Мда… – не сразу отреагировал Царёв. – Афганистан?

– Да.

– Я тоже просился. Либо в политотдел, либо в советники.

– Ну, и?

– Не взяли!.. В силу моей необъятности… – Пётр невесело усмехнулся, но вдруг оживился, – Однако ж, мои габариты не мешали мне брать призы на соревнованиях по планерному спорту, и я полагаю, не станут помехой в разведке.

– Логично! – согласился Поскотин и через пару минут новые друзья так бурно обсуждали доступные их пониманию вопросы воздухоплавания, что не заметили, как пролетело время и автобус с курсантами въехал в высокие арочные ворота воинской части.

Первый день в учебном центре ушёл на обустройство быта, подгонку формы, пришивание погон, петлиц и обследование прилегающей территории. Руководство института, не мудрствуя лукаво, аннулировало все предыдущие воинские звания курсантов и на время прохождения сборов присвоило им новые, в соответствии с временными должностями. Поскотин, ожидающий присвоения майора, был назначен командиром отделения в звании старшего лейтенанта. Дятлов был разжалован до лейтенанта, а Веничке Мочалину и «юнге» Налимову оставили по одной звездочке младших лейтенантов.

Не прошло и двух дней, как «партизаны» освоились на новом месте. Программа учебного курса была стандартной: строевая и огневая подготовки, изучение Устава и матчасти, политзанятия и основы рукопашного боя. Чтобы молодым разведчикам жизнь не казалась мёдом, их разместили в казарме, которая примыкала к испытательному полигону крупнокалиберных корабельных пулемётов производства Тульского оружейного завода.

График испытания пулемётов был скользящим, то есть смертоносные машины оживали в любое время суток, подчиняясь чьей-то извращённой прихоти. Пулемёты были современными шестиствольными, поэтому вместо классического «та-та-та-та» они издавали неистовый рёв, вернее даже вой, который был способен не только поразить противника, но и оживить покойников. Нередко испытательные стрельбы проводились по два-три раза за ночь, отчего на утреннем разводе озверевшие от недосыпания «партизаны» поносили почём зря отечественную оборонную промышленность. Но и в этих ночных стрельбах была своя «изюминка». Привыкшие к домашним разносолам офицеры, по ночам мучились от приступов метеоризма. Страдальцы, ещё не утратившие чувства собственного достоинства, дожидались начала испытаний, когда их невинные «холостые выстрелы» покроет мощь современного оружия. Началу огня на полигоне предшествовали клацающие звуки заряжаемых пулемётов, затем слышался приглушённый зуммер и через секунду под циклопический вой корабельных орудий «партизаны» дружно облегчались. Но бывали и осечки. Зуммер гудел, но корабельные пулемёты молчали. Зато грохотали «партизанские пушки», да так, что их могли слышать не лишённые юмора испытатели на притихшем полигоне. «Эй, засранцы, кончай стрельбу, – кричали за забором, – не ровен час – наши боеприпасы сдетонируют!»