Текст книги "Приказ номер один"

Автор книги: Гастон Горбовицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Действие второе

1905 год, август. Женева. Л е н и н  и  т р о е  м у ж ч и н.

Л е н и н. Вы ко мне, господа?

П е р в ы й. Извините… Нам нужен господин Ленин.

Л е н и н (настороженно). А кто вы?

В т о р о й. Мы? Мы-то… (Умолкает, оглядываясь на товарищей.)

П е р в ы й. С эскадренного броненосца Черноморского флота «Князь Потемкин-Таврический».

Сняв плащи, но держа их в руках, вошедшие остаются в матросской форме российского флота.

Так можно видеть господина Ленина?

Л е н и н. Здравствуйте, товарищи… (Пожимает руки потемкинцам.) Ленин – я… Здравствуйте, дорогие потемкинцы!..

Т р е т и й (неожиданно). Бывшие…

Л е н и н. Бывшие?

В т о р о й. Поскольку «Потемкина» более нету, а после сдачи переименован царем в «Святого Пантелеймона», постольку оно и оказывается… (Умолкает.)

Т р е т и й (заключая). Бывшие!.. А разве – нет?!

Все трое ожидающе напряженно смотрят на Ленина…

Л е н и н. Так… Значит, так!.. (Первому матросу, старшему по возрасту.) Вас как звать-величать?

П е р в ы й. Василием Николаевичем… товарищ Ленин.

Л е н и н. А меня – Владимир Ильич. (Второму матросу.) Вас?

В т о р о й. Нас? Нас-то… Федор Акентьевич я.

Л е н и н (третьему). И вас, товарищ?

Т р е т и й. Михаилом зовите.

Л е н и н. Как же по отчеству?

Т р е т и й. Петровичем.

Л е н и н. Михаил Петрович. Хорошо, очень хорошо… товарищи бывшие потемкинцы. Потемкинцы, но – бывшие! Интересно, очень интересно… Присаживайтесь.

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Благодарствуем…

Федор Акентьевич присаживается, но, заметив, что его товарищи остались стоять, снова поднимается.

Л е н и н. Под чьим флагом шла посланная против вас эскадра? Адмирала Чухнина?

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Вице-адмирала Кригера.

Л е н и н. Царский адмирал, а не дурак… Совсем не дурак!

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Что не топил нашего «Потемкина»?

Л е н и н. Что эскадру сообразил увести от вашего «Потемкина»!.. Так что же получается, а? Газеты всей Европы пишут и пишут о беспримерном геройстве потемкинцев… А?

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Про газеты, конечное дело, известно…

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Да и встречи нам были…

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Разные… (Глядя на товарищей.) Сам господин Плеханов…

Л е н и н. Сам Плеханов, вот видите?

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Назначил день, время… Правду сказать, потом и времени не считал! Большой человек, за версту видать! Все восхвалял за мытарства за наши… Ну, и про выстрелы суждение свое высказал…

Л е н и н (живо). Какие выстрелы?

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. По Одессе.

Л е н и н. Значит, были выстрелы? И что же?

М и х а и л. Впустую!..

Л е н и н. Почему же?

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Проканителились…

М и х а и л. Да и промахнулись!

Л е н и н. А куда целили?

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. В городской театр целили, там военный совет гарнизона заседал, против нас заседал.

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Наводка оплошала! Обидно…

Л е н и н. Действительно… обидно!

М и х а и л. А что на броненосце вместо красного флага румынский королевский допустили поднять – не обидно?!

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Спокойно, Миша, спокойно…

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Что могли – сделали! Смерть в глаза заглянула – не отворачивались! (Ленину.) Не так? И газеты вот…

М и х а и л (с насмешкой). И портреты вот!..

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Сдали мы «Потемкина»… Выходит, и вправду теперь – «бывшие»?

Л е н и н. Ну, вот это уже разговор по существу. (В упор ставя вопросы.) Почему не высадили десант? Почему не брали Одессы? Не вооружили бастующих рабочих? Почему позволили Кригеру увести эскадру в Севастополь? Присоединился бы к вам флот? Ведь присоединился бы? Ведь так?

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Под матросское «ура» шли мимо эскадры…

Л е н и н. Вот! Флот, весь Черноморский флот был бы в наших руках! Какая непростительная ошибка… И, наконец, почему пошли в Констанцу сдаваться, почему, в самом деле, позволили поднять на броненосце румынский королевский флаг вместо знамени революции? Почему не пошли в Батум, в Новороссийск, где все вспыхнуло бы как от искры при вашем появлении? Восстание немедленно перекинулось бы в соседние промышленные центры, поднялось бы крестьянство, весь юг России был бы наш!.. И еще неизвестно, да-да, совсем еще неизвестно, как и каким образом разворачивались бы дальнейшие события!.. (После паузы.) А вы говорите – «наводчик оплошал»! Не наводчик оплошал…

Пауза.

М и х а и л (яростно). Я призывал!.. Я звал!..

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Умолкни, Михаил!

М и х а и л. …Высадиться, брать один город за другим, пока не дойдем до Петербурга, до царя не доберемся!..

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч (качая головой). До царя!.. (Горестно.) Силенок не хватило, и на сей раз преодолел нас царь-батюшка…

Л е н и н (резко). Царь-«батюшка» бухнулся в ножки турецкому султану и румынскому королю, прося защиты, моля о полицейской помощи против своего же народа! Против – вас!.. Есть ли лучшее доказательство полного краха царизма? Какая же это победа царя-«батюшки»?!

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Значит… была надежда?

Л е н и н. Нужно было действовать решительно, смело и быстро. Быстро, смело и решительно. И еще раз решительно, и еще раз смело и быстро!.. И тогда мы встретились бы с вами не здесь, в Женеве, в эмиграции, а – на борту вашего броненосца!..

М и х а и л (ошеломлен). На «Потемкине»?

Л е н и н. За мной должны были прислать корабль.

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. За вами…

Л е н и н. Да, миноносец. К сожалению, вы уже ушли в Румынию, когда в Одессу прибыл наш товарищ… Я собирался немедленно выехать в Констанцу. И мы действительно встретились бы с вами на броненосце!.. Не на «Святом Пантелеймоне»!.. На «Потемкине»!..

М и х а и л (отчаянно). Вот!..

Л е н и н. И еще неизвестно… да-да, совсем еще неизвестно, как и каким образом разворачивались бы дальнейшие события… Как дела в России обстояли бы сегодня!..

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч (в смятении). Что же получается? Товарищ Плеханов вроде бы как и вы рассуждает – и про высадку в Одессе, про остальное…

М и х а и л. А на что выводит?!

Л е н и н. На что же?

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч. Сомневается товарищ Плеханов… Похоже – сомневается он!

Л е н и н. А в чем именно сомневается товарищ Плеханов?

М и х а и л. В пользе!

Л е н и н. Восстания?

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Матросского бунта…

Л е н и н. Не может быть. Нет, этого не может быть… Думаю, вы не поняли товарища Плеханова.

Матросы хмуро переглядываются.

Вы наверняка неверно поняли Георгия Валентиновича! Это… Невозможно!

Матросы вновь переглядываются.

Ф е д о р  А к е н т ь е в и ч (глухо). Может… не нужно было и браться?

В а с и л и й  Н и к о л а е в и ч. Дело-то… обреченное было?

Л е н и н. Так… Значит, товарищ Плеханов… сомневается?!

Ленин в своем кабинете в Кремле.

Л е н и н. Да, товарищ Плеханов  с о м н е в а л с я… И вот «сомнения» перешли в предательство и измену сегодня… когда ту самую «муку для пшеничного пирога социализма»… для социалистической революции… для всего переустройства и обновления России жернова истории мелют уже во всю мощь!.. Плехановский финал – закономерен… Но как с этим смириться?! …Если бы тогда, в девятьсот пятом, он шел с нами до конца… Ведь могло бы и так быть? Могло… Могло быть именно так!.. И все бы, возможно, сложилось иначе?.. (Припоминает.) Приехать в Москву из Питера тогда удалось только уже после декабрьских боев… сразу после Нового года… Улицы с обгорелыми зданиями… Следы пуль и осколков орудийных снарядов на стенах… В воздухе, кажется, еще пахло порохом… И в это время прозвучит из Швейцарии, как с Олимпа, голос Плеханова!..

1905 год – начало января 1906 года.

Л е н и н  и  П л е х а н о в.

П л е х а н о в. В вооруженном восстании в Москве наш пролетариат показал себя сильным, смелым и решительным. И все-таки его сила оказалась недостаточной для победы! Это обстоятельство не трудно было предвидеть… А потому не нужно было и браться за оружие!

Л е н и н (быстро, резко). Теперь необходимо, чтобы народ был вооружен не церковными хоругвями и крестами, а чем-нибудь более действенным, – не это ли говорил уважаемый Георгий Валентинович?

П л е х а н о в. Это! Но…

Л е н и н (продолжая). Недостаточно приобрести револьверы или кинжалы, надо еще научиться владеть ими! Нам необходимо как можно скорее пополнить этот пробел своего революционного образования! Разве это не слова Плеханова?

П л е х а н о в. Да! Но…

Л е н и н (не давая себя перебить). И разве это не прозвучало правильным и своевременным призывом о необходимой смене оружия критики критикой оружия? К вооруженной борьбе пролетариата? К восстанию?

П л е х а н о в. Вы – Робеспьер!

Л е н и н. Это – комплимент!

П л е х а н о в. С вами невозможно полемизировать!

Л е н и н. Когда льется кровь?

П л е х а н о в. Вы действительно все двадцать четыре часа в сутки заняты революцией, у вас нет других мыслей, кроме мысли о революции, и вы даже во сне видите только революцию!

Л е н и н. А разве мы – не революционеры? Кто же мы тогда?

П л е х а н о в. Вернемся к одиссее «Потемкина»… Честь и слава потемкинцам! Огромно значение совершенного на «Князе Потемкине Таврическом». Но принес ли этот матросский бунт…

Л е н и н (перебивая). Это славное восстание!

П л е х а н о в (продолжая). Этот бунт…

Л е н и н (вновь перебивая). Это героическое восстание!

П л е х а н о в. …И все-таки бунт, ибо именно так, к сожалению, называют в истории неудавшееся восстание или революцию! Принес ли этот матросский бунт всю ту пользу нашему делу, которую он мог принести?

Л е н и н. Но разве этот упрек заслужил только броненосец «Потемкин»? Разве не заслужили его и мы, социал-демократы, революционеры-марксисты?

П л е х а н о в. «Марксисты»!.. Достоевский, устами одного из братьев Карамазовых, сказал когда-то, что если бы Христос опять сошел на землю, то он опять был бы распят – и на этот раз уже христианами. То же вы, большевики, проделываете сейчас с Марксом!

Л е н и н. Что же именно проделывают большевики с Марксом?

П л е х а н о в. Да, у меня сейчас неблагодарная роль… Да, мне скажут, что я хочу тормозить движение…

Л е н и н. Плеханов хочет тормозить движение?

П л е х а н о в. Роль тормоза не всегда заслуживает осуждения!

Л е н и н. Во время революции?!

П л е х а н о в (продолжая). Роль тормоза играл столь почитаемый большевиками Робеспьер, да-да, Робеспьер, боровшийся с жирондистами, которые несвоевременно призывали к вооруженному восстанию. Эту роль играл в сорок восьмом году неисправимый заговорщик и неукротимый революционер Бланки…

Л е н и н (перебивая). Но позвольте!..

П л е х а н о в (продолжая). Нет уж, позвольте мне! Наконец, эту роль, роль тормоза, играл руководимый  М а р к с о м  Генсовет Первого Интернационала, предостерегавший парижский пролетариат от несвоевременных вспышек!

Л е н и н. Да, действительно, Маркс предупреждал французских рабочих, это правда…

П л е х а н о в (ставя точку). Вот именно! Мы должны говорить пролетариату правду, всю правду и только правду. Что ж, я, как и Маркс…

Л е н и н. Плеханов имеет скромность сравнивать себя с Марксом!.. Да, действительно, Маркс за полгода до Коммуны прямо предупреждал французских рабочих: восстание в тех условиях будет безумием…

П л е х а н о в. И разве он не оказался гениально прав?

Л е н и н. Но как Маркс повел себя, когда это  б е з н а д е ж н о е, по его собственному заявлению, дело стало осуществляться в марте семьдесят первого года в Париже? Может быть, он стал потом брюзжать, как классная дама: я говорил, я предупреждал, вот вам ваша романтика, ваши революционные бредни?

П л е х а н о в. К чему это клонит товарищ Ленин?

Л е н и н. К тому, что товарищ Плеханов не сказал  в с е й  правды, а мы действительно должны говорить пролетариату правду, в с ю  правду! Правда не может и не должна зависеть от того, кому она служит… Нет, и не может быть одной, отдельной правды для Плеханова и другой правды – для сражающихся рабочих масс! Разве Маркс, видя народное, массовое движение парижских коммунаров, не относится к нему с величайшим вниманием участника великих событий? Какая историческая инициатива! – разве не так скажет Маркс? Преклонение глубочайшего мыслителя, предвидевшего за полгода возможную неудачу, перед  и с т о р и ч е с к о й  и н и ц и а т и в о й  м а с с, – и это… «не надо было браться за оружие»! Разве это не небо и земля?! Ссылаться на Маркса, сравнивать себя с Марксом – и не видеть сегодня этой великой, величайшей  и с т о р и ч е с к о й  и н и ц и а т и в ы  геройского российского пролетариата?!.

Те же месяцы и дни… 1905 год, начало ноября. Женева.

Л е н и н, быстро пересекая расстояние, на котором он и Плеханов оставались во время предыдущего эпизода их «публичной» полемики, направляется к  П л е х а н о в у.

Л е н и н. Георгий Валентинович…

П л е х а н о в. Честь имею!.. (Кланяется, намереваясь уйти.)

Л е н и н (удерживая Плеханова). Георгий Валентинович, вот… еду.

П л е х а н о в. Всяческих благ.

Л е н и н. В Петербург.

П л е х а н о в. Желаю успеха.

Л е н и н. Что же… вы?

П л е х а н о в. С вами?

Л е н и н. Георгий Валентинович… Надо возвращаться в Россию.

П л е х а н о в. Я приму решение.

Л е н и н. Революция разрешит все наши споры.

П л е х а н о в. Вы называете это спорами?

Л е н и н. Георгий Валентинович…

П л е х а н о в. Угодно вам будет выслушать, милостивый государь? Не полемизируя наотмашь, как укореняется у вас, у большевиков, «твердых» социал-демократов… а точнее сказать – «твердокаменных!». (С горечью.) А не вы ли, пожалуй, еще под столом ходили, когда я уже работал с Энгельсом? Не мой ли перевод Коммунистического манифеста вы штудировали, постигая азы марксизма? Манифеста, предисловие к которому Маркс писал по  м о е й  просьбе?..

Л е н и н (тихо). О чем мы говорим…

П л е х а н о в. А действительно, разве нам есть о чем говорить? (Поворачивается, вновь собираясь уйти.)

Л е н и н (с силой). Там… идет сражение! Открытая борьба за переустройство всей жизни в России начата! Надо ли браться за оружие, воздвигать ли баррикады… Георгий Валентинович, но возможно ли изменить все, все прогнившее насквозь, не меняя ничего радикальнейшим и самым революционным способом? Можем ли мы за обаятельные термины отжившего прошлого прятать все новые, все более трудные и сложные задачи настоящего и будущего? Чего стоят сегодня самые звонкие декларации и призывы рядом с конкретным, реальным делом? Сегодня массы поймут и оценят только и исключительно наши практические и немедленные революционные действия! (Чуть помедлив.) Кризис острейший… Коренной перелом тотчас, иначе – тупик… Исторический тупик… А мы – все еще здесь?! Надо ехать! Георгий Валентинович… едем!

П л е х а н о в (после паузы). На баррикады?

Л е н и н. Если придется!

П л е х а н о в (после паузы). Я приму решение… (Уходит.)

1905 год, ноябрь. Петербург. Л е н и н  и  Г о р ь к и й.

Г о р ь к и й (встречая Ленина). Проходите, Владимир Ильич, проходите…

Л е н и н. Что, еще никого?

Г о р ь к и й. Опаздывают…

Л е н и н (озабоченно). Это вряд ли!.. (Подойдя к окну, смотрит на улицу.) Отделываются от шпиков?

Г о р ь к и й (тоже глядя в окно). Подозрителен мне этот господин.

Л е н и н. Не похож…

Г о р ь к и й. А тот, в пролетке?

Л е н и н. Не то. Видите, укатил!.. Нет, я никого не привел. Трех извозчиков менял по дороге. (Отходя от окна.) Ну, здравствуйте еще раз, Алексей Максимович!

Г о р ь к и й. Здравствуйте, дорогой Владимир Ильич.

Ленин и Горький долго жмут друг другу руки.

Л е н и н. Здравствуйте, дорогой Горький!

Г о р ь к и й. Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Владимир Ильич!..

Л е н и н. И еще раз – громаднейшее вам спасибо!

Г о р ь к и й. Не за что…

Л е н и н. Есть, есть за что!.. Собираться и заседать, как предлагалось, в отдельном номере у Палкина или Доминика – затея была бы архинесерьезная! Разве российскую охранку проведешь?

Г о р ь к и й. Да и дороговато, полагаю?

Л е н и н. Просто дорого!.. Откуда у нас, у большевиков, деньги на ресторанные застолья?

Г о р ь к и й. У меня обеда вовсе не будет, Владимир Ильич, однако чай – предложу.

Л е н и н. Вот и прекрасно!

Г о р ь к и й. И жилище мое, как сами видите, скромно весьма. Комната сия – столовая, она же, так сказать, зала для приемов. Здесь, коли устроит, и проводите совещание Центрального Комитета.

Л е н и н (осмотревшись). Стульев маловато.

Г о р ь к и й. Стулья я принесу, имеются в избытке!..

Л е н и н. Ну, вот и прекрасно!.. (Вновь пожимая руку Горькому.) Спасибо, Алексей Максимович!

Г о р ь к и й. Благодарят ли столько за гостеприимство, Владимир Ильич?

Л е н и н. А это – смотря за какое! В разгар революционных событий вы приглашаете, а вернее сказать, – прячете у себя, укрываете ЦК партии, нацеливающей пролетариат на вооруженное восстание. За подобное гостеприимство власти, ежели проведают, пожалуй, снова упрячут вас в Петропавловку! Как после январских событий!.. А вам – нельзя.

Г о р ь к и й (улыбаясь). А вам?

Л е н и н. Да и мне, разумеется!.. У нас с вами просто нет теперь для этого свободного времени.

Г о р ь к и й. Это правда.

Л е н и н. Ведь мы – мы с вами! – наконец-то издаем газету, первую легальную партийную газету – здесь, в Питере, на Невском! Каждый может совершенно свободно купить. Об этом можно было только мечтать… Как мечтали мы с Плехановым!

Г о р ь к и й. Едет?

Л е н и н. Надеюсь. (Помедлив.) Забыть старое, спеться на живом деле… Такого благоприятнейшего момента не было со времени Второго съезда!

Г о р ь к и й. Да, момент нынче… Владимир Ильич, не хочу, да и прав на то не имею, вторгаться в дела ваши, но коль скоро посвящен, что обсуждать сегодня будете подготовку к вооруженному восстанию… Спрошу?

Л е н и н. Какие же могут быть секреты от вас, Алексей Максимович?

Г о р ь к и й. Не повторится ли в итоге Девятое января?

Л е н и н (помедлив). Творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо-благоприятных шансов… Это Маркс… (Другим тоном.) Почему же повторится? Ведь теперь уже – без Гапона!

Г о р ь к и й. Отец Георгий Гапон шел во главе шествия рабочих Путиловского завода, сам ранен был, кровь пролил…

Л е н и н. Капли – своей, а сколько – тех же рабочих-путиловцев?

Г о р ь к и й. Я – не в защиту…

Л е н и н. Ведь вы и сами все это видели?

Г о р ь к и й. Реки крови…

Л е н и н. Муки! Страдания!

Г о р ь к и й. Безвинных и обманутых…

Л е н и н. Гнев! Ненависть!.. Наконец, прозрение? (Беря Горького под руку, расхаживая.) Алексей Максимович, дорогой Горький… Вы столько видели, столько пережили и перечувствовали… Ваше мнение – немалого стоит!.. Считаете – не победим? Не хватит сил? Не удастся?

Г о р ь к и й (помедлив). Обдумываю вот одну вещь… О рабочем человеке… Из самой трясины и свинцовой мерзости страшного бытия нашего поднимающегося к светлому, человечьему…

Л е н и н. Интересно!

Г о р ь к и й. Года три уже вынашиваю… И – о его матери. Еще более темной, забитой, рабски покорной и приниженной…

Л е н и н. Очень, очень интересно!

Г о р ь к и й. Поднявшейся за сыном. К святому делу народного освобождения…

Л е н и н (перебивая). И этот ваш рабочий… пойдет он с нами в этом действительно святом деле до конца? До полной победы? Скажем так: пойдет ли снова, как Девятого января, к Зимнему, но теперь уже – брать его?

Г о р ь к и й (поражен). Брать? Зимний дворец?

Л е н и н. Да!

Г о р ь к и й. Штурмом, что ли?

Л е н и н. Решительным революционным штурмом. Так как же?

Г о р ь к и й. Зимний!..

Л е н и н. Разве за эти несколько месяцев революции от кровавого воскресенья этот ваш рабочий не прошел в своем политическом развитии путь, равный целым десятилетиям обычного мирного развития?

Г о р ь к и й. Владимир Ильич… А сколько еще в России тех, кто нашей борьбы вообще не понимает, не принимает? Велик, гениален Лев Толстой, подобно Шекспиру, Сервантесу, Данте…

Л е н и н (перебивая). Толстой!.. С одной стороны – самая беспощадная критика капиталистической эксплуатации рабочих масс, с другой стороны – отстранение от политической борьбы этих масс? Полное неприятие вообще революционной борьбы, которая есть в конечном счете вернейший путь к тому прекрасному, совершенному человеку, о котором мечтает сам Толстой!

Г о р ь к и й. Владимир Ильич… Что, если этот новый человек… так и останется в наших с вами прекрасных снах?

Л е н и н. Тогда вся наша борьба оказалась бы напрасной, Алексей Максимович… Для чего иначе была бы вся наша трудная, невероятно, немыслимо, нечеловечески трудная борьба?

Г о р ь к и й. Обыватель, мещанин, потребитель – многолик, вечен…

Л е н и н. Разве история даст нам другой материал? Хорошеньких и чистеньких, идеальных людей? Да, нам предстоит бороться и строить это новое общество с человеком сегодняшним, с его пристрастиями и заблуждениями, с его предрассудками и пошлостью, со всеми его мыслимыми и немыслимыми слабостями, Алексей Максимович!..

Г о р ь к и й. Заглянуть бы вперед… лет эдак на сто? Ну… на пятьдесят?

Л е н и н. Взглянуть на этого сегодняшнего несовершенного человека?

Г о р ь к и й. Сегодняшнего мещанина… А?

Л е н и н. Который громче всех вопя сегодня самые правильные, самые «революционные» слова, умудряется, как и во все времена, оставаться вне схватки?

Г о р ь к и й. Который всегда желает лишь жить спокойно и красиво, иметь удобную обстановку в своей душе… Что ему, в сущности, вся наша святая борьба? Многоликий и слишком, к великому прискорбию, многочисленный обыватель сей, с его выживаемостью и приспособленчеством… с его способностью в любой момент громогласно примкнуть к любому популярному лозунгу… с его редкостным уменьем вписаться со всеми своими потрохами в любую общественную систему, от какой-нибудь средневековой азиатской деспотии – до коммунистического рая на земле… не разъест ли, не разложит ли этот тип изнутри, как ржавчина, как неизлечимая болезнь, и это великое и прекрасное новое общество будущего? Признаться, эта мысль не дает мне покоя…

Л е н и н. Через сто лет нам уже ни на что взглянуть не удастся, Алексей Максимович… Вот нам с вами.

Г о р ь к и й. Да уж… это – так!

Л е н и н (продолжая). Да и через пятьдесят… Лет бы через двадцать – тридцать, а?

Г о р ь к и й. Хотелось бы!

Л е н и н (продолжая). Еще как бы хотелось! Да… Очень и очень… А бороться и строить действительно придется с человеком сегодняшним. Другого материала нам действительно история не даст… И ради этого человека – вся наша борьба… Ради того, именно ради того в конечном счете, чтобы человек – действительно звучало прекрасно, звучало гордо… По-горьковски!.. (Помедлив.) Через двадцать лет… Пятьдесят… Сто!..

Г о р ь к и й (взволнован). Владимир Ильич… за этим столом… Вот за этим… решаться будет? Все это?

Л е н и н (рассмеявшись). Ну, за этим столом чай пить будем, вы обещали!

Г о р ь к и й. Не отказываюсь.

Л е н и н (продолжая). Не за этим столом решаться будет, Алексей Максимович… Все в России сейчас сорвано с места гигантским революционным вихрем! И надо торопиться жить, чтобы отдать все этой великой буре… (Счастлив.) Ей-богу, хорошая у нас в России революция, а?

Г о р ь к и й. Ей-богу!

Л е н и н. Первая революция, главная сила которой уже не буржуа, – это в прошлом, это непростительные плехановские заблуждения, – а этот ваш рабочий!.. (Задумчиво.) Помню, приходила корреспонденция из России… Новые формы движения… Перспективы движения… Читаем эти письма, перечитываем, ночь не заснуть! Покажем Плеханову – а он вдруг словно почву под ногами теряет… И – недоверие какое-то… Он так давно оторвался от России, от российского пролетариата, мог ли он читать многое, если не главное, между строк? А его диалектическому уму так не хватало, и сегодня особенно так не хватает непосредственных впечатлений, живых фактов нашей российской действительности!.. Ну, теперь, когда Плеханов сам уже воочию все увидит… узнает этого рабочего-революционера…

Г о р ь к и й (перебивая). Приедет ли?

Л е н и н. Приедет.

Г о р ь к и й. Медлит…

Л е н и н. Завтра – штурм!

Г о р ь к и й (в раздумье). Олимп – привычен… Женевский Олимп… По-человечески если! Ни горечи сомнений… Ни риска возможной утраты, а то и краха того, что исповедовал, чему учил, чем жил эти четверть века эмиграции… Спускаться с таких высот? Чисто по-человечески-то… А? Владимир Ильич?

Л е н и н. Да ведь это – Плеханов… Алексей Максимович – Плеханов! Посчитаем-ка: Радищев… Герцен… Чернышевский… Плеханов!

Г о р ь к и й. Предчувствую… не приедет!

Л е н и н. Встретить победу революции?!.

Л е н и н  в своем кабинете в Кремле. Он неподвижен у карты России, висящей на стене…

Л е н и н (глядя на карту). Две трети… Нет! Три четверти… Три четверти государства – у врага… Врагов!.. Три четверти… (Обводя рукой центр: Москву, Петроград…) Остров… Островок!.. (Отходя от карты.) Если пришлось бы снова пережить седьмой год, еще раз… Хватило бы сил?.. Да или нет?.. (После паузы.) В декабре… да, в самом конце… в конце седьмого года покину Питер… Россию… кажется, последним?.. Все было кончено, надежд не оставалось… Ровно никаких надежд… Провалюсь под лед пролива в Финляндии… Уходил от погони… спешил на пароход в Стокгольм… Снова Швейцария… Женева… Кафе Ландольта…

1908 год, начало января. Женева. Л е н и н  и  В а с и л ь е в – Ю ж и н за столиком в кафе Ландольта. В глубине щебечет  ю н а я  п а р о ч к а. Маскируясь под завсегдатая кафе, время от времени появляется  н е и з в е с т н ы й  г о с п о д и н.

В а с и л ь е в – Ю ж и н. А если бы погибли?!

Л е н и н. Когда лед стал уходить из-под ног, мелькнуло: «Эх, как глупо приходится погибать».

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Ах, Владимир Ильич, Владимир Ильич…

Л е н и н. Не утонул, вот и хватит об этом… Как устроились в Женеве?

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Как сказать… Владимир Ильич, как же вы решились пролив переходить по такому льду, да еще с подвыпившими провожатыми? Неужели трезвых финнов не нашлось?

Л е н и н. Трезвые не соглашались.

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Почему?

Л е н и н. Лед-то еще слабоват был. На редкость теплая зима выдалась в этом году в Финляндии!..

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Что бы вам подождать еще пару морозных дней!

Л е н и н. И дождаться, пока охранка сцапает? Прямо по пятам от самого Питера шли… господа хорошие! С кем бы тогда вы сейчас кофе пили, Михаил Иванович?

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Эх, Владимир Ильич… Не до шуток!

Л е н и н. Я не шучу… Какие уж сейчас шутки? (С болью.) Точно в гроб ложиться сюда приехал!.. (После паузы.) А там, в России… Что сейчас там? В России…

Неизвестный господин, отойдя от стойки, проходит вблизи столика Ленина и Васильева-Южина.

И еще эта фигура! Дать бы ему по физиономии… От души!

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Хорошо бы!

Л е н и н. Просто руки чешутся, знаете ли!

В а с и л ь е в – Ю ж и н. И не говорите…

Л е н и н. На Невском проспекте окружили меня сразу четыре шпика, вот-вот арестуют, как ушел – до сих пор не понимаю! Так у тех хоть лица были свои, расейские…

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Если еще подойдет – о чем говорим? О природе?

Л е н и н. Можно и о природе… (Глядя на третий, оставшийся свободным стул за их столиком.) Старый знакомый!..

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Стул? Этот?

Л е н и н. Здесь сидел Георгий Валентинович… Тогда мы с ним впервые встретились… (Передвигает «плехановский» стул так, чтобы тот оказался напротив его собственного.) Было это еще в девяносто пятом году… (Словно восстанавливая обстановку памятной ему встречи, убирает со столика лежащую газету, передвигает вазу с цветами…) Говорили о близкой, как казалось, революции…

В а с и л ь е в – Ю ж и н (резко). А в девятьсот пятом? Когда все рвались правдами и неправдами в эту революцию? В Россию? Товарищ Плеханов отправился в другую сторону! Отбыл с супругой в Лозанну, к светилам медицины, для консультаций и обследований… И, говорят, светила не рекомендовали товарищу Плеханову «петербургский климат»!

Л е н и н. Это не остановило бы его…

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Что остановило? Узнал о первых арестах, о переходе снова на нелегальное положение, и вовсе счел… нецелесообразным?!

Л е н и н. И это бы его не остановило…

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Мои сожаления отнюдь не о нем… а лишь о том, что с вами, Владимир Ильич, мы так и не встретились там, в России! И на «Потемкине» не встретились… И в Москве!..

Л е н и н. Я был в Москве. Еще баррикады стояли…

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Не арестовали бы меня буквально накануне восстания, ведь встретились бы, а? Владимир Ильич? Встретились?

Л е н и н. Непременно встретились!.. Баррикады еще стояли, но за ними уже никого не было…

В а с и л ь е в – Ю ж и н (кивнув на «плехановский» стул). А Плеханов, поди, торжествует сейчас, в душе-то? Он, непогрешимый Плеханов, прав оказался, он один все видел и предвидел… Потому и не поехал!

Л е н и н. Прав?

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Революция – кончилась…

Л е н и н. Разве?

В а с и л ь е в – Ю ж и н (поражен). Разве? Разве, вы сказали?..

Ленин, задумавшись, не спешит с ответом… В паузе слышен разговор юной пары за столиком в глубине кафе.

О н а. Tu m’aimes?

О н. Oui!.. (Стараясь сделать это незаметно для окружающих, гладит свою подружку по щеке.) Et toi? Tu m’aimes, Marie?

О н а. Pas du tout!.. (Тоже стараясь, чтобы это осталось неприметным для присутствующих, быстренько целует его.) Oui! Sans doute! Je t’aime…[3]3
  – Ты меня любишь? (фр.)
  – Да!.. А ты? Ты меня любишь, Мари? (фр.)
  – Ни капельки!.. Да! Конечно! Люблю… (фр.)


[Закрыть]

Л е н и н. Она ему ответила, что тоже любит его… Впрочем, подслушивать – нехорошо… А уж завидовать – тем более!..

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Вы сказали, Владимир Ильич… сказали – разве революция кончилась?

Л е н и н (после паузы). В конце мая семьдесят первого года Парижская Коммуна умирала… И тогда… «Мы наш, мы новый мир построим» – тогда рождались эти строки… Именно тогда! В те дни поражения… разгрома писал эти строки Эжен Потье… В темном, сыром подвале парижского предместья, израненный и гонимый член Коммуны… видевший только что смерть товарищей… Да и сам ожидавший каждый час поимки и расстрела на месте… Эжен Потье, который уже пережил поражение двух революций и видел теперь агонию третьей! Именно тогда… Мы наш, мы новый мир построим…

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Владимир Ильич, вы не оптимист даже… Вы – фанатик! Простите… Разве не все кончено?! Все?!

В кафе появляется  М и х а и л. Бородка и усы; элегантный, модного покроя костюм. И не признать вчерашнего матроса-потемкинца… Михаил как бы случайно направляется к столику, за которым сидят Ленин и Васильев-Южин.

В а с и л ь е в – Ю ж и н (поспешно, громко). Природа в Швейцарии…