Текст книги "Приказ номер один"

Автор книги: Гастон Горбовицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

П л а т о в. Звонки были?

Ч а ш к и н а. Всем отвечено.

П л а т о в. Что?

Ч а ш к и н а. Что надо.

П л а т о в. Москва?

Ч а ш к и н а. И Москве!

П л а т о в. И когда ты на пенсию, наконец, уйдешь?

Ч а ш к и н а. Уйду-уйду! Сейчас пенсионеры – первые люди, везде – с распростертыми! Хоть в вахтеры, хоть в контролеры, хоть… (Подкладывая бумаги Платову.) Это подождет… Это – срочно!

П л а т о в. Сам вижу.

К а л и н к и н. Глафира Степановна, у вас ведь внуки и внучки есть?

Ч а ш к и н а (гордо). У меня правнук есть! Феликс. В честь Феликса Эдмундовича.

К а л и н к и н. Родители назвали?

Ч а ш к и н а. При чем тут… родители? Я!

П л а т о в (просматривая бумаги). Вот и отправляйтесь к своему Эдмундовичу, что вас держит?

Ч а ш к и н а. Что! Наверно, привыкаем на сцене присутствовать, а не в зале! Двадцать пять лет в месткоме, восемнадцать – в бюро! А в жилищной? В соцстрахе? В ПДПС? Сейчас в людях такой прилив, такой накал общественной активности! (Поет.) «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодой!..» Хотя, сколько же я могу быть с ним, с комсомолом-то?.. Это – тоже подпишите, а это – копии ответов, завизировала за вас…

П л а т о в (вдруг). Степановна, что народ?

Ч а ш к и н а. А что народ?

П л а т о в. Что говорят, спрашиваю?

Ч а ш к и н а. Разное говорят.

П л а т о в. Очень… разное?

Ч а ш к и н а. Очень.

П л а т о в. Актив, значит, сегодня будет… (Умолк.)

Ч а ш к и н а. Совладаешь.

П л а т о в. Думаешь?

Ч а ш к и н а. Совладаешь.

П л а т о в. Надо бы!

Ч а ш к и н а. Ты уж… Ну, да уж ты-то!

П л а т о в. А что я им всем скажу?

Ч а ш к и н а. Все. Как есть.

П л а т о в. Специализация, реорганизация… а воз и ныне там?

Ч а ш к и н а. Скажешь – раньше строили дома, теперь – города! Раньше всей страной – Днепрогэс, теперь в одной нашей Усть-Илимской ровно десять Днепрогэсов!.. Чего и чему удивляться?!

П л а т о в. Да…

Ч а ш к и н а. Будут определенные жертвы! И премии, и оклады, и самолюбия… «Жертвы»! Они что, соизмеримы с теми, что нам приходилось приносить? Вчера? Позавчера?

П л а т о в. Да…

Ч а ш к и н а. Все говори. Как есть!.. Отвыкли мы от настоящих жертв, потерянный рубль за трудовой подвиг считаем!..

К а л и н к и н. Как самочувствие-то, Глафира Степановна?

Ч а ш к и н а. Как у Пиночета.

К а л и н к и н. А… как у Пиночета?

Ч а ш к и н а. А я – не доктор!

К а л и н к и н. Как же тогда… желаете?

Ч а ш к и н а. Раз все люди доброй воли на земле желают этому горилле, фашистскому гаду этому самого худого, как же, по-твоему, может он себя чувствовать?!

П л а т о в (возвращая папку с бумагами). С Пиночетом ясно, ты скажи, как вот с Калинкиным будем?

Ч а ш к и н а. С Калинкиным – хуже!

П л а т о в. Это… почему же?!

К а л и н к и н (встав). Глафира Степановна…

Ч а ш к и н а. Он – наш! (Калинкину.) В такое время, в такое замечательное, историческое время, вы… Какую газету выписываешь?

К а л и н к и н. «Футбол-хоккей»… А что?

Ч а ш к и н а. Какой семинар посещаешь?

К а л и н к и н. Куда всех записывали… А что?

Ч а ш к и н а. Что! Тебя волнует судьба аграрной реформы в Португалии? Выборы во Франции? Происки американского империализма на Ближнем Востоке?

Калинкин опускает голову.

А ты знаешь, что товарищ Марселино Лопес Альварес вновь за тюремной решеткой?!

К а л и н к и н. Не… знал.

Ч а ш к и н а. Знаешь только, что и кому натрепал Иванов-Петров-Сидоров! Дрязги, склоки, мышиная возня… Позор!

П л а т о в. Глафира Степановна, ты прости, я тоже не знал, что Марселино Альварес снова за решеткой. Я очень ему сочувствую, но ему мы сейчас ничем не поможем, а Калинкину вот – могли бы?

Ч а ш к и н а. Ему?!

П л а т о в. Не обобщай только…

Ч а ш к и н а. Ему!.. Да я даже не имею морального права назвать его полностью нашим человеком! В такое время… Прости, я прямо, Дмитрий Федорович, с тобой в разведку – я бы не пошла! (Платову.) Мебель отобрал? Ага!.. (Забирая бумаги.) Ты интересовался, Владимир Петрович, что говорит народ? А то, что только поговорят о порядке и дисциплине; о совершенствовании и коренной перестройке, а даже одного Калинкина выгнать не решатся! (Калинкину, уходя.) Хунта по тебе плачет! (Уходит.)

П л а т о в. Да!..

К а л и н к и н. Да…

П л а т о в. Первый голос «против». И – какой!..

К а л и н к и н (не сразу). «За».

П л а т о в. Эта старая кобра смешает вас с землей… Как Пиночета!

К а л и н к и н (не сразу). Она будет защищать до последнего.

П л а т о в. Что-то мы всё расходимся с вами… в прогнозах?

К а л и н к и н. Разные точки зрения.

П л а т о в. Моя – сверху, а ваша – снизу, из гущи и толщи, так сказать?

Калинкин промолчал.

Ерунда! Своих людей я знаю.

К а л и н к и н. А я…

П л а т о в (перебив). А вы – не знаете людей!.. (Жестко.) И не спорить, ясно?!

К а л и н к и н. Ясно…

П л а т о в. Своих людей – знаю.

К а л и н к и н. А правда, говорят, Глафиру давно уже собираются… на заслуженный покой?

П л а т о в. Пока я здесь – будет работать. (Телефон.) Платов. (Совсем другой тон.) Жду. Жду!.. (Опустив трубку.) А вот и ваше непосредственное начальство, Дмитрий Федорович. Светлана Павловна… Кстати, сейчас ее мнение – и как начальника, ну и как члена МК – будет иметь особое значение. Так что… кланяйтесь. Кланяйтесь!

К а л и н к и н. Так ведь Светлана Павловна, она… (Умолкает.)

П л а т о в. Что она?

К а л и н к и н. Она ведь в конечном-то итоге… (Вновь умолкает.)

П л а т о в. …Тоже переиграет позицию? Она же сама допустила это ваше «форточное» собрание!

К а л и н к и н. И все-таки она в конечном итоге… Извините, конечно!

Входит  П а н о в а.

Действие второе

Та же комната-зал; П л а т о в  и  К а л и н к и н; входит  П а н о в а; действие продолжается, как если бы оно шло без перерыва.

П а н о в а. А… вы не один, Владимир Петрович?

К а л и н к и н (поспешно). Один! Один, Светлана Павловна… (Исчезает.)

П а н о в а. Куда это он?

П л а т о в. Явится. Что случилось?

П а н о в а (закуривая). Меня информировали… По-дружески… Поступил «сигнал». Письмо. Анонимка.

П л а т о в. На кого?

П а н о в а. На нас с вами.

П л а т о в. Занятно…

П а н о в а. Что за люди, а? Слов нет!.. Нет слов!

П л а т о в. Я разберусь с этим.

П а н о в а. Сигналы общественности, разбирательства, разговоры! Неужели мы никогда не покончим с этим?

П л а т о в. Светлана Павловна, не беспокойтесь, разговоров – не будет.

П а н о в а. Разговоры меня абсолютно не беспокоят!

П л а т о в. Что беспокоит?

П а н о в а. Не хватает еще, чтобы все это отразилось на парижской командировке!

П л а т о в. Командировка в проектно-строительную фирму Камю по изучению зарубежного опыта… Какая связь?

П а н о в а. Прямая! Едем – мы с вами. Вы и я.

П л а т о в (после паузы). И что там, в этой… анонимке?

П а н о в а. А!.. Помните, мы были на нашем новогоднем вечере?

П л а т о в. На наши вечера приходит весь коллектив. Я сделал это традицией.

П а н о в а. Потом отправились в «Кронверк», на рыбку.

П л а т о в. Человек сто, кажется, со всех подразделений.

П а н о в а. Потом – в Зеленогорск, в «Олень»… В более узком составе.

П л а т о в. Да…

П а н о в а. Да!.. В общем, деталей мне не сообщили, но подобраны они, как меня заверили… Со вкусом!

П л а т о в. Я разберусь со всем этим, Светлана Павловна. Покурим. Успокоимся.

П а н о в а. А!.. Что за сбор сегодня?

П л а т о в. Между прочим, по вашей милости. Навести порядок в собственном секторе не можете?

П а н о в а. Калинкин!

П л а т о в. Придется помочь вам.

П а н о в а. Уж пожалуйста!

П л а т о в. Значит, буду просить… Выступите как непосредственный руководитель. Безоговорочно осуждая, естественно, вы тем не менее считаете возможным сохранить Калинкина в нашем коллективе. Учитывая чистосердечное раскаяние с его стороны, – это я обеспечу, – выразите убеждение, что Калинкин оправдает высокое доверие…

П а н о в а (перебивая). А пусть его увольняют. Он меня раздражает.

П л а т о в. Не маловато?

П а н о в а. Он всех раздражает. Все-то он критикует, все-то ему не так. Один он все видит, понимает про все и про всех!.. Все и так все знают и понимают. И если записывают в ОСВОД или еще там куда – незачем возникать на тему о добровольности из-за тридцати копеек. И если кому-то в день рождения сотрудники говорят на диво хорошие слова – можно и промолчать, что с именинником, с занудой и склочником, полсектора год уже просто даже и не здоровается!.. Не будем больше о нем.

П л а т о в (мягко и настойчиво). И все же… Собрание какое-то. Коллективное ходатайство.

П а н о в а (рассмеявшись). За что боролся, на то и напоролся!.. Он же вечно все комментировал! Скажем, кто-то опаздывает, на минуту, но опоздает, ну, не может иначе! Другой – отпрашивается черт знает куда каждую неделю! Бабоньки мои перед праздниками в салон причесок мотались в рабочее время – будто было у них для этого другое, закрученных на все двадцать четыре часа в сутки! Я – дело требую, работу, чтобы в сроки точно по графику, и – на уровне, с качеством. Что мне формальная отсидка? Так вот он, этот, как оказалось-то, и сам грешен… С этими своими задержками из командировок!

П л а т о в. На злобу дня прямо…

П а н о в а. Вот ему и выдали, разом – за все! И не будем больше о нем, поверьте, он действительно того не стоит. Меня беспокоит командировка…

П л а т о в. Я дал директору вашу кандидатуру. Думаю, изменить тут что-либо могу тоже только я?

П а н о в а. Или – директриса, в сейфе которой лежит сейчас эта анонимка. (Пауза.) Не люблю я эту руководящую бабу!

П л а т о в. Тоже раздражает?

П а н о в а. А вас – нет?

П л а т о в. Иногда…

П а н о в а. Не сработаетесь вы. Не любит она вас.

П л а т о в. Администратор она опытный. Да и знала, куда идет. К кому. Сработаемся.

П а н о в а. Не поломала бы Париж!..

П л а т о в (не сразу). Уезжал в первый раз из Парижа – показалось, оставляю там часть себя самого… Чего-то, мимо чего мы всю жизнь торопливо, безжалостно пробегаем! Не – проходим, а пробегаем… Почему-то!

П а н о в а. Ритка моя преподавала там язык два года. Помните Риту? Встретили ее как-то зимой, шли с работы?

П л а т о в. Осенью.

П а н о в а. Или – осенью… Декабрь, разве это уже не зима?

П л а т о в. Это было в конце октября. Двадцать восьмого.

П а н о в а. Память у вас, Владимир Петрович!

П л а т о в. Рита – эта та из ваших подруг, что – для души. Самый интим.

П а н о в а. С ней – обо всем можно!.. Про мужиков особенно.

П л а т о в. Тема неисчерпаемая.

П а н о в а. Как у вас про…

П л а т о в. Баб?

П а н о в а. Если бы! Про машины, премии и выпивку!.. Вот с Томкой моей ни о чем таком даже не поговоришь!.. Кажется, она вам не понравилась с первого взгляда?

П л а т о в. С третьего.

П а н о в а. Это когда же? Со дня рождения?

П л а т о в. Ваш день рождения – это был второй взгляд, а вот третий…

П а н о в а. А! На даче в Тарховке?

П л а т о в. Тарховке. На ее дне рождения.

П а н о в а. Да-да! У нее ведь тоже где-то в августе!..

П л а т о в. Двадцать первого.

П а н о в а. Память!..

П л а т о в. С Тамарой Максимовной, – с вашей Томкой, – о мужчинах действительно не очень разговоришься.

П а н о в а. Но если придешь, скажем, не одна… Примет.

П л а т о в. Примет.

П а н о в а. И вообще в ответственную минуту я – к ней!

П л а т о в. Тогда и была такая минута?

П а н о в а. А!.. (Улыбка.) Ответственные минуты для меня никогда не связаны с мужчинами. Простите! Да, тогда в августе я решила выйти замуж, окончательно остановилась – за кого… И – вышла. Что было тут, собственно, талдычить-то?

П л а т о в. Кстати, что наш чемпион-олимпиец? Бронзовый бог?

П а н о в а. В горах.

П л а т о в. Живут же люди! Полгода – зарубеж, лучшие стадионы мира; полгода – на первоклассных горнолыжных базах!.. А вы соответственно – полгода бронзовая богиня.

П а н о в а. При моих перегрузках неделька-другая в горах – совершенно необходимая разрядка!

П л а т о в. Как сказала бы третья ваша подруга, Елена Евгеньевна.

П а н о в а. Лялька моя – прелесть, а?

П л а т о в. Ага.

П а н о в а. Легко с ней! Проста и мудра, как античный грек. Помните ее заповеди?

П л а т о в. Не дружи с холостым…

П а н о в а (продолжая). …На другой не женился…

П л а т о в (заканчивая). …И на тебе – не женится!

П а н о в а. Не дружи с разведенным…

П л а т о в. …С другой развелся – и с тобой разойдется!

П а н о в а. Не дружи с вдовцом…

П л а т о в. …Одну уморил – и тебя уморит!

Смеются.

П а н о в а. А дружи с женатым! С женой живет…

П л а т о в. …И с тобой жить будет!

Перестают смеяться.

П а н о в а. Кажется, знаю Ляльку всю жизнь!.. А вы?

П л а т о в. Мы познакомились в канун восьмого марта. Вы мужественно дрогли в спортивной куртке, злились…

П а н о в а. Боялась, что нос покраснеет, глядя на Лялькин!

П л а т о в. Потом мы виделись с Лялей – у Ляли, – дважды в апреле, три раза в мае, потом, после ее гастролей, в сентябре и октябре, дважды на Ноябрьские… Потом в апреле, но уже в следующем, и в следующем мае, и в следующем сентябре…

П а н о в а. Ну и память!

П л а т о в. Это не память.

П а н о в а. Что же это?

П л а т о в. Это – не память.

Пауза.

П а н о в а. Тебе плохо со мной?

П л а т о в. Хорошо. И плохо.

П а н о в а. Разберемся, в чем хорошо?

П л а т о в. Или – в чем плохо?

П а н о в а. В чем хорошо.

П л а т о в. Просто… Хорошо.

П а н о в а. И мне.

П л а т о в. Есть разница…

П а н о в а. Разница?

П л а т о в. Когда ты появляешься… мне хочется остановиться.

П а н о в а. Как – остановиться?

П л а т о в. От бега, которым я бегу всю жизнь. Остановиться, ибо все, ради чего эта сумасшедшая гонка, перестает вдруг что-либо значить. (Пауза.) И еще.

П а н о в а. Говори.

П л а т о в. Ушло одиночество.

П а н о в а. Это у тебя-то одиночество?

П л а т о в. Особое одиночество… Среди людей и дел! Когда жизнь вдруг становится… объемна во времени. Когда в настоящем совмещается и прошедшее и будущее. Ушедшие близкие все чаще приходят во сне как живые… И – ты, как если бы ты была со мною всегда… (Пауза.) И еще.

П а н о в а. Говори.

П л а т о в. Мне было двадцать восемь, я шел вечером по гуляющей ялтинской набережной, и не было ни одной женщины от семнадцати до семидесяти, которая не обернулась бы на меня. И не было ничего, что я не смог бы тогда совершить. (Пауза.) Я чувствую себя этим двадцативосьмилетним с тобой.

П а н о в а. Что же тогда… плохо?

П л а т о в. Это и плохо!..

П а н о в а. Объясни.

П л а т о в. Эти твои подруги… Они развлекают тебя, каждая по своей «статье»… Муж – это спорт, здоровье, поездки в горы… И я… А что – я?

П а н о в а. Ты… Вот будем в Париже, и все будет хорошо.

П л а т о в. Да…

П а н о в а. Ты для меня – многое.

П л а т о в. Да-да…

П а н о в а. Очень многое!.. Я сейчас вернусь. Мне должны звонить насчет кафеля.

П л а т о в. Разумеется.

П а н о в а. И, пожалуйста, согласуй директрисе этот приказ. Об увольнении. Сделай это для меня.

П л а т о в. Но…

П а н о в а. О чем мы говорим? Слушай, ты сделаешь это для меня.

П л а т о в (сдаваясь). Ну, хорошо…

П а н о в а. Хорошо?

П л а т о в. Сделаю…

П а н о в а. Сделаешь. До встречи!

П л а т о в. Через пять минут…

П а н о в а. До встречи в Париже!

Панова возвращается от дверей, открывает портфель, вынимает цветы и ставит их перед Платовым.

А ты говоришь!

П а н о в а  уходит. Возвращается  К а л и н к и н.

К а л и н к и н. Владимир Петрович…

П л а т о в (не сразу). Что?

К а л и н к и н. Это я, Владимир Петрович.

П л а т о в (не сразу). Вижу.

Молчание.

К а л и н к и н. Может… сыграть? (Поднимает гитару.)

П л а т о в. Сыграть.

К а л и н к и н. Из первого отделения, из второго?

П л а т о в. Чего?

К а л и н к и н. Говорю, из какого отделения?

П л а т о в. Все равно…

К а л и н к и н (тихо, под гитару поет романс Николая Ширяева на слова А. Фета «Тебя любить, обнять и плакать над тобой»).

 
Сияла ночь, луной был полон сад,
Сидели мы с тобой в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнею твоей…
 

Это не из концертной программы… Так, для личных друзей…

 
Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна – любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой!..
 

(Умолк.) Не созвучно эпохе, я понимаю…

П л а т о в (глухо). Играй.

К а л и н к и н (продолжает).

 
Прошли года томительно и скучно,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,
Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь…
 

Калинкин умолкает; поднявшийся Платов убирает цветы, принесенные Пановой: сначала кладет их на стеллаж с кубками, потом убирает в ящик стола, наконец – запихивает в самый нижний ящик и прихлопывает дверцу.

П л а т о в. Дурак.

К а л и н к и н. Кто? Владимир Петрович?

П л а т о в. Есть… За что боролись, на то и напоролись. (Пауза.) Играй…

К а л и н к и н. Из другого отделения?

П л а т о в. А ты еще миндальничаешь с ними. Навещаешь за казенный счет… (Пауза.) Закончи песню.

К а л и н к и н (вздохнув, трогает струны).

 
…Что нет обид судьбы…
 

…Неожиданно вступает Платов, и Калинкин сразу умолкает, продолжая лишь аккомпанировать… И оба не замечают при этом, что в дверях появляется  П е т р о в а.

П л а т о в (поет, словно припоминая забытые слова).

 
…Что нет обид судьбы и сердца кручей муки,
И жизни нет конца, и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой!..
 

К а л и н к и н (заметив директора, прижимает струны). Директор…

П л а т о в (никого не видя и не слыша).

 
…Как только веровать в рыдающие звуки…
 

К а л и н к и н (в панике). Владимир Петрович…

П л а т о в.

 
…Тебя, любить, обнять и плакать над тобой…
 

К а л и н к и н. Эх…

…Прикрывая Платова, Калинкин бросается с гитарой навстречу директору.

К а л и н к и н (лихо, отчаянно).

 
Ехали цыгане
С ярмарки домой!
Они остановились
Под яблонькой густой!..
 

П л а т о в (Калинкину). Испортил песню…

К а л и н к и н (вовсю!).

 
Эх, загулял, загулял, загулял!..
 

А это, значит, из другого отделения!

 
…Парень молодой, молодой!..
 

П л а т о в. Куда тебя?.. (Наконец.) А… Виктория Николаевна?

П е т р о в а. Ничего не может вышибить нас из седла, товарищ Калинкин.

К а л и н к и н (с вызовом). Нам песня строить и жить помогает!..

П е т р о в а (перебивая). Вы позволите переговорить нам с Владимиром Петровичем?

П л а т о в (глянув на часы). Местком…

П е т р о в а. Есть еще несколько минут.

В тишине Калинкин прячет гитару в чехол.

К а л и н к и н. Удаляюсь… Благодарю за внимание!.. (Директору особо.) Благодарю за внимание!.. (Платову.) Ну, вот и все. Прощайте, Владимир Петрович!.. (Выходит.)

П е т р о в а. Приказ о Калинкине подготовлен, я зашла, Владимир Петрович, с просьбой ускорить вопрос.

П л а т о в. Приказ еще не согласован, Виктория Николаевна.

П е т р о в а. С просьбой ускорить: надо успеть окончательно вывесить его до партхозактива. О приказе – говорят.

П л а т о в. Говорят.

П е т р о в а. Говорят и о том, что назревает конфликт администрации с профсоюзом. Нужно ли нам это перед партактивом.

П л а т о в. Не нужно.

П е т р о в а. Есть мнение низового коллектива. Мнение администрации, совпадающее с ним. Вопрос ясен даже самому Калинкину, уверена. Теперь – об активе.

П л а т о в. Остается… час!

П е т р о в а. Люди волнуются.

П л а т о в. Хорошо!

П е т р о в а. Чем?

П л а т о в. Не оказаться бы на улице!.. Да-да, у нас, к сожалению, чуть что – заявление на стол и – в пять других мест, где примут и еще десятку добавят!..

П е т р о в а. Люди волнуются, а ведь при наличии положительного отношения Госкомитета, поддержки обкома, этот партхозактив, как вы его задумали… Если бы реорганизацию вводить обычным, общепринятым порядком, как я предлагала, к тому есть и еще немаловажный резон.

П л а т о в. Какой?

П е т р о в а. Официальные решения сверху воспринимаются, в общем-то, легче принимаемых по собственной инициативе…

П л а т о в. Привычней руки тянуть?

П е т р о в а. Люди не будоражатся при этом.

П л а т о в. Я намерен будоражить людей. Тогда они заработают, как бульдозеры.

П е т р о в а. Буду просить вас, Владимир Петрович, в своем докладе быть… информационней.

П л а т о в. В спорах рождается истина, Виктория Николаевна!

П е т р о в а. Это было у античных философов. Платона, Сократа, Аристотеля. Под безоблачным небом Эллады. Сейчас в спорах рождаются затяжные конфликты, инфаркты и инсульты, и кончается работа. Если же мы разведем безбрежную дискуссию – как нам работать, а это мы пока умеем куда лучше, чем работать, неизбежно будут не только голоса «за», но и голоса «против»…

П л а т о в (хмыкнув). А еще бы! Сокращаются престижные должности, синекуры, права на места в президиуме…

П е т р о в а. …Будут и «против», а этих, к сожалению, всегда больше слышно, чем удовлетворенных.

П л а т о в. Мне нужно, чтобы они зажглись! Нужна подлинная инициатива снизу… Даже если она умно организована сверху.

П е т р о в а. А если против выскажется большинство?

П л а т о в. Я должен сделать его меньшинством.

П е т р о в а. И наконец, если кто-то посмелее выступит критически, а коллектив попросту отмолчится? Не зажжется?

П л а т о в (после паузы). Когда я начинал создавать фирму, двенадцать лет назад, я выступил на научно-техническом совете и рассказал – какой хочу видеть организацию… Это было первое мое программное выступление. Решающее! Как – сегодня… Когда кончил, наступила длительная пауза. Я сел, написал на листке бумаги «протокол» и ждал. Наконец, поднялся один начинающий руководитель, молодой кандидат. Разнес мои предложения… Жизнь показала, что он ошибался, но как-то… талантливо ошибался! Речь, в частности, шла о возможностях метода параллельного проектирования и строительства наших объектов. Ведь как и другие, сплошь и рядом сначала долгими годами проектировали, а после этого столько же еще и строили!.. Спор шел чисто технический: правомерны, в принципе, были разные пути решения проблемы, учитывающие специфику нашей отрасли, но… Но подлинный смысл спора был всем ясен – Платову надо уходить. Воцарилась гробовая тишина…

П е т р о в а. Что вы ответили?

П л а т о в. Ничего.

П е т р о в а. Ни слова?

П л а т о в. Я зачеркивал на листе слово «протокол», заменяя на «рапорт».

П е т р о в а. Какой?

П л а т о в. В этой полной тишине, не спеша, – не спешил, честно признаюсь, – я писал рапорт на имя прежнего директора: «Прошу освободить меня от занимаемой должности…»

П е т р о в а. Из-за одного оппонента?

П л а т о в. Из-за паузы! Решил: если на мою защиту не встанут – ухожу к чертовой матери.

П е т р о в а. Не верю. Впрочем… верю, разумеется! Что же дальше?

П л а т о в. Дописал заявление. Дата. Подпись. Потом… Потом сначала один, затем другой, третий… Поднимались. Говорили.

П е т р о в а. В вашу защиту?

П л а т о в. Моего дела. А я сидел и, зачеркнув слово «рапорт», снова выводил «протокол».

П е т р о в а. Вам не откажешь…

П л а т о в. И не надо.

П е т р о в а. И где теперь этот, осмелившийся?

П л а т о в. Где?

П е т р о в а. Вряд ли можно предположить, что он уцелел, Владимир Петрович. Уж простите!

П л а т о в. Это был Игнатьев.

П е т р о в а. Сергей Данилович?! Ваша правая рука? Второе «я» Платова?

П л а т о в. Да.

П е т р о в а. Простите еще раз. Что же ему пришлось совершить, чтобы уцелеть и даже столь преуспеть?

П л а т о в. Он – талант. Самая светлая голова фирмы. Кроме моей, разумеется… Русь, как никто, испокон веку была щедра на Ломоносовых, и – тоже как никто – расточительна, не бережлива к ним. Не экономична!

П е т р о в а. Вы цените толковых помощников. Игнатьев занял свое место в вашей системе…

П л а т о в. Он занял свое место.

П е т р о в а. Игнатьев занял свое место в вашей системе как технический зам, я… как административно-хозяйственный. (Шутка.) Завхоз.

П л а т о в. Вы – директор, Виктория Николаевна.

П е т р о в а. Завхоз. Комендант. Когда я подписываю бумаги, Леночка, секретарша моя, спрашивает – а шеф в курсе? А шеф…

П л а т о в. Я ей всыплю! То есть вы ей всыпьте.

П е т р о в а (у стола Платова). Образцы новой мебели. Выбрали? Для моего кабинета – тоже?

П л а т о в. Виктория Николаевна, выбирать и утверждать – вам, вы – директор. Вы даже меня уволить можете, не то что Калинкина!

П е т р о в а. Вас – не могу.

П л а т о в. Почему?

П е т р о в а. Что за кокетство, Владимир Петрович.

П л а т о в. А все же?

П е т р о в а. Если я подпишу вам заявление, – если бы оно было, разумеется, – вспыхнет вооруженное восстание. Во всяком случае, все полторы тысячи, до копировщиц, будут смотреть на меня, как на самоубийцу.

П л а т о в. Виктория Николаевна… а хотелось бы?

П е т р о в а. Вас уволить?

П л а т о в. Меня уволить.

П е т р о в а (шутка). Иногда.

Платов и Петрова посмеялись.

П л а т о в. Ну, спасибо!.. Кстати, рассказали бы об анонимке, которая лежит в вашем сейфе?

П е т р о в а. Вот это письмо. (Кладет перед Платовым конверт.) Можете прочесть и выбросить. Или просто выбросить, не читая.

П л а т о в. Спасибо.

П е т р о в а. Итак…

П л а т о в. Итак, мы сработаемся.

П е т р о в а. Будем надеяться.

П л а т о в. Сработаемся!

П е т р о в а. Наконец… если возникли принципиальные расхождения – есть ведь партком.

П л а т о в. Есть.

П е т р о в а. Секретарь.

П л а т о в. Отличный мужик!

П е т р о в а. Умница.

П л а т о в. Интеллигент.

П е т р о в а. Отличный мужик. Если возникли расхождения…

П л а т о в. Мы сработаемся, Виктория Николаевна.

П е т р о в а. Срабатываемся, если угодно.

П л а т о в. Угодно!.. Да и что нам секретарь? (Шутка.) Мы и сами с усами, а?

П е т р о в а. Пожалуй!

П л а т о в. Сами секретари, а?

П е т р о в а. Бывшие.

П л а т о в. Остается что-то! Впрочем, я-то недолго секретарствовал, год, а вот вы…

П е т р о в а. Шесть лет.

П л а т о в. Шесть! Пока вас в райком от нас не увели. И вот теперь – вновь в родные стены, а?

П е т р о в а. Директором.

П л а т о в. Директором. Мы сработаемся и без секретаря, Виктория Николаевна.

П е т р о в а. Очень надеюсь, Владимир Петрович. Но…

П л а т о в. Собственно, а почему отдавать ему, родному, роль судьи-батюшки? Мудреет он, на две головы выше становится, что ли, на отчетно-выборный период?

П е т р о в а. Сработаемся – не значит, как мы должны, наконец, усвоить, что я принимаю или приму отведенную мне роль в вашей системе, Владимир Петрович. Мне тоже не хотелось бы по этому вопросу, или по другому, обращаться в партком, коль скоро мы сами все-таки уже не секретари, но боюсь все-таки…

П л а т о в. Все-таки…

П е т р о в а. Вот, скажем, с этим Калинкиным…

П л а т о в (шутка). А представим, что, скажем, я – еще секретарь?

П е т р о в а. Ну… представим.

П л а т о в. И вы все-таки действительно пришли ко мне в партком. С ним (указывая на себя), со злодеем.

П е т р о в а. Представим.

П л а т о в. И я – секретарь – выслушал директора и главного специалиста…

П е т р о в а. …Злодея. И что же вы – как секретарь – сказали бы директору?

П л а т о в. А вот что, Виктория Николаевна… Сегодня, вот через полчаса уже, решается – быть ли новой фирме, первой проектно-строительной! Сегодня как воздух необходимо ваше единство в руководстве!..

П е т р о в а. Тогда, разреши, я назову первое, что для этого необходимо.

П л а т о в. Слушаю.

П е т р о в а. Первое, что необходимо сделать, – успеть до актива вывесить согласованный приказ о Калинкине.

П л а т о в. Слушаю.

П е т р о в а. Люди, которые через эти полчаса заполнят зал, действительно должны понять: реорганизация – не очередная кампания, это – всерьез, и поэтому первым делом мы избавляемся от балласта, от Калинкиных, которые мешали и мешают нам жить и работать по-старому и уже просто не дадут – по-новому!.. Знаешь, какая реакция будет на приказ?

П л а т о в. Слушаю тебя.

П е т р о в а. Аплодисменты!.. Эти аплодисменты, кстати, будут и тому единству в руководстве, о котором ты справедливо печешься!

П л а т о в. Слушаю тебя, слушаю.

П е т р о в а. О приказе – известно. И если бы даже дирекция пожелала теперь взять его назад – это воспримут как результат скрытого, скрываемого конфликта с месткомом, как наличие нездоровых отношений в руководстве… Между директором и главным специалистом! Вот давай, секретарь, и подумаем, а нужен ли нам этот конфликт… Особенно сегодня, сейчас.

П л а т о в. Дадим слово злодею.

П е т р о в а. Только тогда представим, что секретарь теперь уже – я.

П л а т о в. Представим!

П е т р о в а. Известно, почему был снят прежний директор.

П л а т о в. Известно.

П е т р о в а. На этом настоял ты, Платов, и райком тебя поддержал.

П л а т о в. Ты.

П е т р о в а. Я.

П л а т о в. Добро – не забываю.

П е т р о в а. Но второго директора менять уже не будут даже ради Платова.

П л а т о в. Кого будут менять?

П е т р о в а. Теперь продолжим с Калинкиным.

П л а т о в. Сколько разговоров об одном средненьком старшем инженере, если вдуматься, а?

П е т р о в а. Закончим с Калинкиным. Приказ о его увольнении встретят аплодисментами, но если этого приказа не будет – знаешь, что произойдет?

П л а т о в. Что?

П е т р о в а. Брожение и раздрай. Люди – не поверят, что все это наконец-то всерьез, и не зажгутся, не до того им будет. И в этом ты убедишься через три минуты уже на своем же месткоме.

П л а т о в. Сегодня что-то все пророчат, как вещие Олеги!..

П е т р о в а. Решающая роль сегодня – за психологическим настроем!

П л а т о в. Секретарь, спроси директора, это для настроя и для морального климата она маячит по утрам в проходной, лично вылавливая опаздывающих?

П е т р о в а. Но не делая при этом ни одного замечания, не наложив пока ни одного взыскания!

П л а т о в. Но люди изводятся втрое больше в ожидании директорских санкций!

П е т р о в а. Но иссяк поток после звонка в проходной, с которым вхолостую боролись столько лет!

П л а т о в. Да если мы проведем эту реорганизацию – ни один Калинкин в фирме сам никогда не опоздает и не прогуляет, а все эти «форточные» собрания в рабочее время станут невозможны, немыслимы, самоубийственно невыгодны для каждого!..

П е т р о в а. За что они обожают тебя?

П л а т о в. Откуда обожание!..

П е т р о в а. Я – справедливей, в конечном счете просто гуманней тебя!.. За что же? Ленка моя даже вырез нового платья с тобой обсуждать бегает, не со мной, с бабой… Даже Калинкин этот!

П л а т о в. Что Калинкин?

П е т р о в а. Готов уже – в огонь и в воду!.. Как иначе расценить эти коленца, которые он начал выделывать при моем появлении?

П л а т о в. Самодеятельность…

П е т р о в а. Самодеятельностью занимался ты, а Калинкин бросился тебя прикрывать. Хотя понимал, что этого его пляса я уже просто не буду иметь права ему простить. Кстати, если б и в самом деле была еще секретарь, тоже отвечающий сегодня за все перед людьми!..

П л а т о в. Если и секретарь сомневается, пойдут ли люди на реорганизацию, я буду гарантировать парткому…