Текст книги "Приказ номер один"

Автор книги: Гастон Горбовицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Л е н и н (останавливая Васильева-Южина). Это товарищ Михаил, комендор с броненосца «Князь Потемкин-Таврический». (Михаилу.) А это – товарищ Южин. Жаль, что ваше знакомство происходит лишь сегодня и в Женеве, а не тогда, в Одессе…

Михаил присаживается к столику на третий, «плехановский» стул. Заметив невольные взгляды Ленина и Васильева-Южина, поднимается…

М и х а и л. Никак… занято?

Л е н и н. Нет.

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Свободно, свободно… Садитесь!

Михаил садится…

Л е н и н. Здесь когда-то сидел Плеханов.

Михаил снова поднимается, освобождая «плехановский» стул, и придвигает себе свободный стул от соседнего незанятого столика.

В а с и л ь е в – Ю ж и н (Ленину). Да разве только в том дело, что сегодня Плеханова нет с нами? Дело в том, что сегодня с Плехановым и те, кто злорадствуют в душе… Как же?! Перевернуть Россию! Ишь на что большевики замахнулись… Разве они не «предвидели» исход? Не проявили большей «политической мудрости» и «исторической дальновидности»?.. (Разряжая тесноту, выставляет из-за столика ставший за ним уже лишним «плехановский» стул; продолжает говорить, словно на этом, стоящем теперь открыто, на виду, стуле сейчас сидит сам Плеханов.) Если это – не дезертирство, не измена делу, вот то, что сегодня он, Плеханов, не с нами, не здесь, вот здесь, то что это?!

Л е н и н (помедлив). Трагедия.

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Не понимаю вас, Владимир Ильич… Нет, не могу понять!.. Разве не с Плехановым сегодня и те, кто пишут и говорят про реки напрасно пролитой пролетарской крови? Про гибель лучших сынов партии? И еще такие, кто пишут и говорят… (Умолкает, недоговорив.)

Л е н и н. Так о чем же еще пишут и говорят?

В а с и л ь е в – Ю ж и н (наконец, с трудом). Пишут и говорят, что вот, дескать, Ленин «страстно желал попытать счастья…» и что из этого вышло!..

М и х а и л. Ах, ты!..

Л е н и н (перебивая). Да-да… Еще много чего напишут, и сейчас и потом!.. (Михаилу.) Едете?

М и х а и л (кивнув). Отбываю.

Л е н и н. Когда?

М и х а и л. Зашел проститься, Владимир Ильич.

Л е н и н (Васильеву-Южину). Товарищ Михаил направляется в Петербург. (Михаилу.) Значит, сначала – Берлин…

В а с и л ь е в – Ю ж и н (перебивая). В Россию?!

Л е н и н. В Петербург.

В а с и л ь е в – Ю ж и н. Сейчас?!.

Л е н и н (жестко). Именно сейчас, товарищ Южин. (Михаилу, повторяя.) Значит, сначала – Берлин…

М и х а и л (кивая). Поездом.

Л е н и н. Там для вас готовят документы члены нашей берлинской группы РСДРП.

М и х а и л. Ясно.

Л е н и н. Затем – Стокгольм…

М и х а и л (вновь кивая). Пароходом.

Л е н и н (продолжая). Гельсингфорс…

М и х а и л. Морем…

Л е н и н. И – Питер.

М и х а и л. Снова – поезд.

Л е н и н. Куда идти и что делать в Петербурге – знаете.

М и х а и л. Все знаю.

Л е н и н. И еще… Вы – с «Потемкина». Не исключено, что вынесены приговоры военного суда. Заочно.

М и х а и л. Понимаю.

Л е н и н. Крепость, каторга… Возможен любой приговор, товарищ Михаил. Самый суровый.

М и х а и л. Все понимаю, Владимир Ильич.

Л е н и н. Помнить об этом придется все время.

М и х а и л. Владимир Ильич… Тревоге места нет! И маршрут, как считаю, надежный. Ведь и сами тем же путем возвращаться, видно, полагаете?

Л е н и н (после паузы). Я пошел бы в Россию пешком… Пешком бы пошел…

М и х а и л. Извините, Владимир Ильич…

Л е н и н. И последнее. (Придирчиво осматривает Михаила.) Что ж… экипированы вы как следует. (Вдруг.) А форму – не сберегли?

М и х а и л. Как можно!.. (Неприметно расстегивает пиджак, жилет, пуговицу на рубашке, – мелькает на мгновенье матросская тельняшка.) Ну, и бушлат, все остальное – в надежном месте.

Л е н и н. А хорошо, что сохранили.

М и х а и л. Хорошо? (Неожиданно.) Оплошали мы тогда, сильно оплошали… Эх! Не дали тогда верного залпа, не подняли Одессы!.. Берегу одежду, да доведется ли еще покрасоваться?

Л е н и н. Нет-нет, хорошо, что форму вы все-таки сохранили. Очень хорошо!.. Вы еще дадите этот верный залп. Вы, сами! (Помедлив.) Или ваши товарищи. И пусть не из орудий славного «Потемкина», а другого корабля, но дадите… Скоро, очень скоро дадите этот залп! Залп новой революции…

В а с и л ь е в – Ю ж и н (Ленину). Где же и с кем в этой новой революции будет Плеханов?..

Ленин не успевает ответить: неизвестный господин, вновь пройдя вблизи их столика, подхватывает стоящий на пути «плехановский» стул; придвинув его к соседнему незанятому столику, садится на этот стул. Заметив на себе взгляды умолкших «подозрительных» посетителей, поспешно углубляется в газету… А они, все трое, словно забыв о конспирации, продолжают смотреть на шпика, свободно занявшего «плехановский» стул…

Л е н и н  в своем кабинете в Кремле.

Л е н и н. Как настойчиво Плеханова приглашают вернуться в Россию после февраля, в семнадцатом… Но – кто?! Временное правительство! «Ваш немедленный приезд был бы очень полезен» – мелькнула в прессе даже такая правительственная телеграмма!.. В чем же контрреволюционное буржуазное правительство могло усматривать эту пользу, Георгий Валентинович?

На авансцене появляется  П л е х а н о в.

П л е х а н о в (размышляя). С апреля, буквально со дня моего возвращения в Петроград, ко мне зачастили неожиданные визитеры…

Л е н и н. Весьма неожиданные!

П л е х а н о в (продолжая). Что надо всем этим господам от меня? Верховный главнокомандующий генерал Алексеев… Адмирал Колчак… Председатель Государственной думы Родзянко… Пуришкевич, этот монархист номер один и черная сотня!..

Л е н и н (с иронией). В самом деле, странные визитеры, не правда ли?

П л е х а н о в. …В чем скрытый смысл этих визитов?..

Л е н и н (гневно). И это говорит старый и многоопытный революционер?! Полноте, господин Плеханов!..

П л е х а н о в  удаляется.

Что же… Оказывается, можно остаться эмигрантом даже вернувшись, наконец-то, в конце концов, на Родину? Так и остаться там, в Женеве? В девятнадцатом веке?.. Почему же, вопреки всякой логике… политической и человеческой… вопреки вообще всему, во мне что-то остается… Что-то всегда жило и не умирало… к этому великому русскому якобинцу? Даже в самые напряженные… Отчаянно напряженные октябрьские дни в Смольном!..

1917 год, в конце октября. Царское Село. П л е х а н о в  и  Б. В. С а в и н к о в.

С а в и н к о в (входя). Здравствуйте, Георгий Валентинович!.. (Осматривается на ходу.) Что это?

П л е х а н о в (не отвечая на вопрос). Здравствуйте, Борис Викторович. Прошу…

С а в и н к о в (продолжая осмотр). Как после налета!

П л е х а н о в. Разве?

С а в и н к о в. Кого вы хотите провести? Савинкова? Шкафы двигали… Переложены в новом порядке чемоданы… Или – как после обыска?

П л е х а н о в (вынужденно). У меня и был обыск.

С а в и н к о в. У вас?

П л е х а н о в. Искали оружие. Матрос, солдат и красногвардеец… Что в Питере?

С а в и н к о в. Знали – у кого?

П л е х а н о в (резко). Оставим это! Что в Питере? Столица – рядом, а вести сюда, в Царское Село, идут с таким запозданием…

С а в и н к о в. Я из-под Пулкова. Марш генерала Краснова на Петроград не получился, нас остановили… Но вся борьба – еще впереди. Простить себе не могу Зимнего дворца!

П л е х а н о в. В каком смысле?

С а в и н к о в. Никогда себе не прощу… Когда большевики начали штурм, я ведь бросился к казакам, по воинским частям гарнизона, меня же все помнили как военного министра! – надо было поднять войска, убедить, уговорить и любой ценой отстоять Зимний, спасти это жалкое и ничтожное, но все-таки единственно законное правительство и без промедления, используя судьбой подаренный шанс, ударить по Смольному!

П л е х а н о в. Вы пытались спасти правительство, я пробовал остановить пролетариат… Увы!

С а в и н к о в. Успей я – и не было бы этого безумного кошмара, этой вакханалии!.. Обыск у Плеханова! В первый же день они расстреляли мужа моей сестры, Владимира… Володю!

П л е х а н о в. Борис Викторович… Офицера. Барона. Фон Майделя.

С а в и н к о в. Это был единственный офицер петербургского гарнизона, отказавшийся стрелять в рабочую демонстрацию девятого января девятьсот пятого года! Ну, вот, они же его и шлепнули. А затем и его жену, сестру мою, Надю! Я далек от мотивов личной мести, хотя и переступить эти трупы мне трудно… Да и разве обо мне речь? Речь о спасении России! Это не обычный визит к вам, Георгий Валентинович…

П л е х а н о в. С чем вы пришли?

С а в и н к о в. Я пришел от имени всех истинно революционных сил России, которые объединяются, чтобы смести большевизм. Это произойдет в ближайшие дни, возможно часы. Свободной России нужна другая, настоящая власть. Говорят о твердой власти…

П л е х а н о в. Диктатуре.

С а в и н к о в. Военной диктатуре. Иначе на смену краткого большевистского «царствия» возвратится подлинное царствование, монархия, с которой мы с вами столько боролись!

П л е х а н о в. Кого же в диктаторы? Уж не Керенского ли? (С иронией.) Эту «любовь русской революции», как писали…

С а в и н к о в. Тряпка! Постыдно удрал в Гатчину, готов драпать хоть до самой Америки! Я только что от него… В полной растерянности, полном страхе, считает, что все погибло… Пытаюсь заставить его продолжить борьбу. Похоже, меня он просто боится! Мы откровенно говорили…

П л е х а н о в (перебивая). Кого же тогда?

С а в и н к о в. Меня.

П л е х а н о в. Пришли заручиться моей поддержкой?

С а в и н к о в. Нет.

П л е х а н о в. За чем?

С а в и н к о в. Георгий Валентинович, во главе новой свободной России может быть только один человек, один-единственный, способный и достойный в этот роковой исторический час стать у государственного руля отечества.

П л е х а н о в. Оставим фразы… Кто же этот единственный?

С а в и н к о в. Плеханов.

П л е х а н о в (после паузы). Это ваше личное мнение?

С а в и н к о в. Это мнение тех, от чьего имени я пришел. Я разделяю его целиком и полностью. Более того, я первым эту мысль высказал.

П л е х а н о в (еще пауза). Неожиданно…

С а в и н к о в. Россия ждет вашего ответа.

П л е х а н о в. Впрочем… нечто подобное я ожидал… с момента своего возвращения на родину…

С а в и н к о в. Я благодарю вас от ее имени!

П л е х а н о в. Но… Но в России сегодня есть правительство?

С а в и н к о в. Вы возглавите настоящее правительство, как только это так называемое «советское правительство» будет свергнуто, что произойдет в ближайшие дни, если не часы! Европейская пресса единодушно и убежденно предсказывает самые близкие сроки…

П л е х а н о в (перебивая). От чьего имени это лестное предложение, Борис Викторович? Кто был бы за мной, в случае моего согласия?

С а в и н к о в. Пока я не могу назвать вам эти имена, вы должны понять…

П л е х а н о в. Что за конспирации!.. (Вдруг.) Что, если я сам их назову?

С а в и н к о в. Это меняет дело.

П л е х а н о в. Некоторых, во всяком случае… Генерал Алексеев? Адмирал Колчак? Родзянко? Пуришкевич? Можете мне не отвечать, пойму сам. Они ведь уже были у меня… Тоже с визитами! (Помолчав.) Однако… Однако! Только теперь мне становится ясен истинный смысл тех посещений…

С а в и н к о в. Вы… колеблетесь?

П л е х а н о в. Борис Викторович, я сорок лет своей жизни отдал пролетариату, и не я его буду расстреливать…

С а в и н к о в (перебивая). Тогда они сами вас расстреляют! При следующем обыске или аресте! Те самые, которым вы отдали эти сорок лет!

П л е х а н о в. Может быть, но я все равно не буду их расстреливать. И вам не советую этого делать.

С а в и н к о в. Я решительно отказываюсь вас понимать!

П л е х а н о в. Зальете кровью Россию-матушку, каяться потом будете… Ведь вы – старый революционер, герой… Почти цареубийца!..

С а в и н к о в. Не трогайте, это святое, а кругом грязь, прах… (После паузы.) Помню летнее утро. Петроград. Измайловский проспект. Пыльные камни. На мостовой распростертый Сазонов, раненый, со струйкой крови. И я стоял над ним. Рядом – разбитая карета Плеве, и пристав, с дрожащей челюстью, подходит ко мне, а у меня в руках револьвер. И помню я Москву и Кремль. Была зима, шел снег. Я целую в губы Каляева, а через две минуты раздается взрыв, и великий князь Сергей убит. И помню я далекий Глазго. Русский корабль «Рюрик». И я обдумываю, где спрячусь в трюме. И будет царский смотр на «Рюрике», и будет взрыв. Взрыва не было, потому, что был Азеф… (После новой паузы, меняя тон.) А эти… они снова явятся, Георгий Валентинович! Если, конечно, успеют…

П л е х а н о в. Если успеют: должна прибыть охрана из Питера. От военно-революционного комитета. Так мне передали.

С а в и н к о в. Караул.

П л е х а н о в. Охрана.

С а в и н к о в. Часовых у ваших дверей выставят.

П л е х а н о в. Охрану. По личному распоряжению председателя Совета народных комиссаров. Так мне передали.

С а в и н к о в. Председателя «Совета народных комиссаров»!..

П л е х а н о в. Председателя Совета народных комиссаров.

С а в и н к о в. Ульянова!..

П л е х а н о в. Ленина.

С а в и н к о в. Парадокс истории!.. Я ведь, как вы знаете, начинал социал-демократом, пропагандистом в его санкт-петербургском «Союзе борьбы», арестован был, сослан… Он даже назвал замечательной по своей «правдивости и живости» одну из моих статей тех лет о питерских рабочих, цитирует ее многократно в своей программной брошюре «Что делать?». И вот Ульянов-Ленин российский премьер… Он? Не – вы? Где историческая справедливость? Не вы, проложивший марксизму столбовую дорогу в Россию? Не вы, основатель движения, ученик Маркса, друг Энгельса?..

П л е х а н о в (перебивая). Я не пойду против Ленина.

С а в и н к о в. Это… ошибка!

П л е х а н о в. Я не пойду против Ленина.

С а в и н к о в. Это… трагедия! Разве не вы, совсем недавно, вновь напомнили всем шекспировское: «Желающий получить пшеничный пирог должен подождать, чтобы смололи муку»?..

П л е х а н о в. Я и сейчас думаю, что русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный пирог социализма… но против Ленина я не пойду.

С а в и н к о в. Я напрасно пришел, Георгий Валентинович.

П л е х а н о в. Напротив, я благодарен вам за этот визит. Именно благодаря вам, вашему… предложению я и принимаю это свое решение.

С а в и н к о в. Ваше имя будет предано забвению… Или – проклятию? Через два-три дня, две-три недели большевизм будет сметен с лица земли русской, и тогда…

П л е х а н о в (качая головой). Большевики – это надолго… Может быть, навсегда… Говорите, знаете Ленина? Не заблуждайтесь!.. Кто его знает, как я? В наше время Керенских, – этой Сары Бернар политической сцены, у которой, кроме нервного голоса, способного исторгать сентиментальные восторги у публики, и не было иного таланта, – в эту нашу эпоху засилья псевдореволюционеров и фразеров, обывателей в жизни и политике, – эта цельная натура Ленина. Самая цельная, самая смелая и последовательная из всех, что я знаю и знал за свою долгую жизнь… Да, он непоколебим и неумолим в своих политических требованиях. Да, джентльменства, пожалуй, в нем нет… Но эта его убежденность, эта фанатичная целеустремленность, эта железная логика, несокрушимая энергия и воля… Ленин напоминает мне титанов Великой Французской революции, чье дело Европа делает и доделывает уже полтора века. Как все это не признать за ним? Если быть честными с самими собой?.. С первого дня, с первого часа своего возвращения в Россию, он, как пущенная стрела, проникая все препятствия и преграды, неостановимо движется к своей цели. Вспомните, тогда, полгода назад, в апреле, когда мы возвращались, – кто, кроме горстки его фанатически преданных приверженцев, воспринял его знаменитый тезис о власти Советов? Социалистическом переустройстве? Сегодня за ним – Россия…

С а в и н к о в. Ошибаетесь!

П л е х а н о в (сурово). Не будем обманываться. Массы – с Лениным. Россия жаждет перемен… Великих перемен!.. А то, что иные с изумлением или потрясением, а другие – с преклонением открывают для себя в Ленине сегодня, в октябре одна тысяча девятьсот семнадцатого года от рождества Христова, – так все это было в нем и раньше… Да-да! В девятьсот пятом… И еще раньше! В девятьсот третьем, на втором съезде… И еще тогда, когда он не был Лениным, а совсем молодым Ульяновым, при самой первой нашей с ним встрече в тысяча восемьсот девяносто пятом году… там, в Швейцарии, в Женеве… в эмигрантском кафе Ландольта!..

И вновь рабочий кабинет В. И. Ленина в Кремле…

Л е н и н. Если бы в ту ночь… ночь петроградского восстания… штурма Зимнего дворца… если бы тогда, в Смольном, нам сказали, что будет то, что есть сейчас… будет вот эта наша победа… никто, даже самый заядлый оптимист, этому не поверил бы! Произошло чудо… Да, тогда, в октябре семнадцатого года, мы представляли себе грядущее развитие в более простой, в более прямой форме, чем оно получилось. Мы клали в основу всей нашей политики быструю, прямую, непосредственную поддержку от трудящихся масс всего мира… Мировую пролетарскую революцию! Судьба осудила нас на одиночество… Да, произошло чудо! В самом деле, с точки зрения простого учета сил – как мы могли выстоять? Слабая, обессиленная, отсталая страна – против бешено-враждебных империалистических держав, сильнейших стран мира? Наша победа казалась немыслимой ни в политическом, ни в военном отношении! И все же это историческое чудо свершилось… (С силой.) Массы! Нас поддержали массы… Октябрь был потребностью громадного большинства трудящихся масс, требованием радикальных революционных преобразований! Ради этого, во имя этого были принесены невероятные жертвы, пережиты неслыханные разорения и мучения! И – свершилось это «чудо»… Мы оказались правы, Октябрь был настоятельнейшей потребностью масс, ибо русская история уже смолола ту «муку» для того самого «пшеничного пирога социализма», во что Плеханов так и не поверил, – и смолола именно в России, раньше, чем в любой другой несравнимо более культурной и развитой стране! Не поверил… Не понял… Не принял… Какая судьба!.. Рабочее движение корректирует, а если необходимо – исправляет концепции самых выдающихся руководителей. Так было… И так будет, когда эти руководители будут цепляться за устаревшее, отжившее, мертвое… попытаются тормозить, заставить жить прошлым… На крутых переломах в жизни общества массы решительно требуют назревших перемен, коренных преобразований от этих руководителей… Либо – их замены, на каком бы Олимпе они ни восседали!.. И эти острейшие революционные требования жизнь ставит сегодня, как ставила вчера, и, вне сомнений, поставит завтра, ибо поколение революции сумеет решить лишь задачу уничтожения старого капиталистического порядка, задачу создания прочного фундамента, строить на котором – новым поколениям… от способности которых к поступательному движению, к пониманию требований времени и к обновляющим переменам… от их успеха или неуспеха в конечном счете зависит и оценка сделанного нами! И если наша работа была трудной, очень трудной, то разве задачи будущих поколений не будут еще трудней? Еще значительней?.. (С пачкой депеш, взятых со стола, энергично направляется к висящей на стене кабинета карте страны; взгляд на депешу – взгляд на карту, взгляд на другую телеграмму, на третью – и вновь на карту, – с озабоченностью, с надеждой, с тревогой.) Ошибки, масса ошибок и промахов, неудачи… Масса неудач… Поражения!.. Сопротивление велико… все еще велико… невероятно велико!.. Но что-то уже удается… Что-то положительное уже безусловно удается… Перелом наметился… Коренной перелом определенно намечается… Обновление началось… Революция начинает побеждать… Революция побеждает… Революция побеждает… (Страстно, и в этом – все, вся жизнь.) Революция победит…