Текст книги "Курс 1. Ноябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

9 ноября

Утро в поместье Бладов оказалось на удивление тихим и солнечным. Лучи света пробивались сквозь высокие стрельчатые окна, разгоняя мрачную торжественность коридоров. Лана вела себя непривычно ласково и игриво. Она прилипала ко мне, как репей, то переплетая наши пальцы, то обнимая сзади, пока мы шли по залу. Когда в поле зрения не было слуг, её поведение становилось откровенно дерзким: она могла неожиданно шлёпнуть меня по заднице, а затем, поймав мой взгляд, поднести руку ко рту и показать сосательно-захлебывающиеся действия, ясно давая понять, о чём думает. Всё это сопровождалось её счастливым, немного хищным смешком.

Малина за завтраком вела себя как обычно – отстранённо. Она ковыряла вилкой в омлете, а другой рукой на коленях вертела тот самый жёлтый череп, что-то тихо ему нашептывая. Взгляд её скользил по нам с Ланой без интереса, но я ловил на себе короткие, цепкие взгляды, после которых она тут же отводила глаза.

Перед самым отъездом Каин задержал Лану у подножья лестницы на пару минут. Разговор был тихим, но я видел, как плечи Ланы на мгновение напряглись, а пальцы сжали складки платья. Однако, повернувшись ко мне, она уже сияла своей обычной уверенной улыбкой, лишь в глубине глаз оставалась тень какой-то мысли.

Обратная дорога в карете прошла под знаком Ланы. Малина фыркала и закатывала глаза каждый раз, когда Лана прижималась ко мне поближе или забирала у меня руку, чтобы поиграть с пальцами.

– Ты ведёшь себя как котёнок, у которого течка, – без эмоций констатировала Малина, уставившись в окно.

– А ты будешь так же ныть, когда у тебя появится свой мужчина? – парировала Лана, целуя меня в щёку. – Тогда поймёшь.

И всю дорогу она говорила. Не о политике, не о магии, а о себе. О том, какой оторвой и сорванцом она была в детстве: как заставляла горничных переодевать кукол по десять раз на дню, как устроила истерику в столичном магазине тканей, потому что «красный был недостаточно кровавым», как сбегала с уроков этикета, чтобы лазить по деревьям в поместном парке. Она смеялась, вспоминая, как придворные шептались: «Такую не возьмёт ни один аристократ, слишком дикая». И в её рассказах не было ни капли сожаления, только гордость и озорство. Было странно и тепло слышать это – видеть ту самую, настоящую Лану, скрытую под слоями высокомерия и светского лоска.

Академия встретила нас привычным полумраком и гулом студенческих голосов. Мы едва переступили порог главного входа, как к нам бросился запыхавшийся студент-дежурный с повязкой старосты.

– Дарквуд! Граф Дарквуд! – он чуть не споткнулся передо мной. – Мартин из Питомника! Он вас ищет повсюду, уже третий час! Говорит, срочно, дело жизни и смерти! Вам нужно в Питомник немедленно!

Лана нахмурилась, её игривое настроение мгновенно испарилось.

– Сейчас? Но мы только что…

– Прости, – я сжал её руку. – Наверное, правда что-то серьёзное. Зверушки там не самые предсказуемые.

Я махнул дежурному, что иду, и, бросив на Лану последний, извиняющийся взгляд, почти побежал по знакомым коридорам к дальнему крылу, где располагался Питомник.

Мартин, вечно нервный смотритель, встретил меня у ворот, бледный как полотно. Его руки дрожали.

– Слава всем тёмным и светлым силам, Вы здесь! – зашептал он, затаскивая меня внутрь. Воздух был густым от привычного запаха псины, сырости и магии, но в нём витала новая, тревожная нота – запах страха и боли. – С ними творится что-то неладное! Они не едят, не пьют… некоторые забились в углы и дрожат, другие, наоборот, мечутся и рычат на стены! Мантрикоры вообще отказались от свежего мяса! Такое только перед… перед большой бедой бывает!

Всё остальное время дня слилось в один сплошной кошмар. Я обходил клетки, пытаясь успокоить тварей. Моя странная связь с ними работала, но теперь она передавала мне волны чужой, животной паники. Что-то их пугало. Что-то большое. Они жались к моим рукам, скулили, но их глаза были полы ужаса. Я пытался понять причину, проверял корм, воду, защитные руны на решётках – всё было в порядке. Но страх был осязаем.

Я пропал в Питомнике до самого вечера. Магический коммуникатор периодически вибрировал в кармане. Сообщения от Ланы.

«Где ты? Всё хорошо?»

«Мартин хотя бы сказал, в чём дело?»

«Скучаю. Эти твари подождали бы.»

«Роберт, отвечай. Я начинаю волноваться.»

Я отвечал коротко, односложно, между попытками успокоить очередного взбешённого гримпса или уговорить карликового кракена не пытаться разбить головой стену аквариума.

«Всё ок. Проблемы. Скоро.»

«Не знаю. Они в панике.»

«Скучаю тоже. Закончу – прибегу.»

Но закончить не получалось. Паника не утихала, а только нарастала. Когда за окнами стемнело, а фонари в коридорах Питомника зажглись тусклым магическим светом, я, вымотанный, сидел на полу в проходе, прислонившись к холодной решётке клетки, где дрожал, свернувшись клубком, маленький, покрытый шипами уродец. Он, как и многие другие, не хотел меня отпускать. А я… я так и не увидел в тот день Лану. Только её сообщения на экране, которые становились всё короче и тревожнее, и всёпроникающее, необъяснимое чувство надвигающейся бури, исходившее от существ, которые чувствовали такие вещи кудо острее людей.

10 ноября. 09:00

Сознание возвращалось ко мне рывками, как плохой сигнал по радио. Я сидел на лекции по «Основам эфирной геометрии и манипуляции призмами», и моя голова тяжело клонилась к деревянной столешнице, а веки были будто налиты свинцом. Всю ночь я ворочался, пытаясь осмыслить вчерашнюю панику в Питомнике, и в итоге не сомкнул глаз. Сейчас же профессор Торрен, сухопарый мужчина с седыми бакенбардами и горящими фанатичным блеском глазами, выводил на огромной грифельной доске формулы, от которых у меня стыли мозги.

– … следовательно, коэффициент преломления эфирного потока через кристаллическую решётку призмы третьего рода вычисляется не по стандартной формуле Ренвиля, а с учётом гармонического резонанса с фоновой маной ауры мага! – его голос звенел, как натянутая струна. – Запомните, игнорирование этого приведёт не просто к расфокусировке луча, а к каскадному коллапсу пространства внутри призмы! Формула выглядит так!

Он с яростью стал выводить мелом символы. Это были не буквы и не цифры. Это было начертание проклятых душ в аду. Интегралы переплетались с рунами, греческие буквы целовались в замысловатом танце с глифами, а над всем этим парил квадратный корень, похожий на виселицу. Я уставился на эту абракадабру, и в голове у меня зазвучал только один, чёткий внутренний диалог: «Что. За. Хрень. Я ничего не понимаю. Абсолютно. Это хуже, чем высшая математика. Это как пытаться прочесть инструкцию к сборке звездолёта на древнекитайском, когда тебе всего лишь нужно поменять лампочку».

Мой взгляд, полный немого отчаяния, метнулся к соседке по парте. К Кате Волковой. Она сидела, выпрямив спину в струнку, её ручка быстро и чётко выводила в тетради с разлинованными в клетку страницами не только формулы, но и аккуратные, цветные схемы призм с подписями. Её тетрадь была образцом порядка и усердия, тогда как мои жалкие каракули больше походили на протокол осмотра места преступления, проведённого пьяным гоблином.

Инстинкт выживания пересилил гордость. Я тихо крякнул, придвинулся чуть ближе и начал отчаянно, срисовывая, переносить в свою тетрадь хоть что-то из её записей. Я не понимал смысла, я просто копировал закорючки, стараясь, чтобы мои «интегралы» хоть отдалённо напоминали её аккуратные значки. Потом я увидел её схему – идеальный шестигранник с разноцветными лучами. Моя рука, движимая паникой, превратила это в нечто, напоминающее взрыв в макаронной фабрике, с лучами, похожими на кривые спагетти.

Катя заметила мои телодвижения. Она не повернула головы, но её ледяной, голубой глаз метнул в мою сторону короткую, уничтожающую молнию. Её губы едва заметно поджались. Она с отвращением, будто отодвигая от себя что-то липкое и неприятное, слегка передвинула свою тетрадь к краю стола, на мою сторону. Не приглашая, а просто позволяя. Это был жест не помощи, а высшего презрения: «Ладно, убожество, смотри, но даже не дыши в мою сторону».

Я благодарно закивал и с удвоенным рвением погрузился в «зарисовывание». Моя лекция превращалась в странный гибрид конспекта и книжки-раскраски для особо одарённых. Я обводил её формулы, пытался повторить стрелочки, а на полях, куда она писала «Резонансная частота», у меня вывелось «Рез-нсн чстт», и от отчаяния я рядом нарисовал маленького, грустного дракончика, который смотрел на формулы и плакал.

Профессор Торрен продолжал сыпать терминами: «эфирная дифракция», «спектральное разложение воли», «призматический фокус желания». Каждое слово усыпляло меня сильнее. Моё срисовывание становилось всё медленнее, строки – всё кривее. Голова снова неудержимо потяжелела и начала клониться к тетради, где аккуратные, украденные у Кати формулы смешивались с моими каракулями и грустным дракончиком, образуя идеальную иллюстрацию моей академической катастрофы. Скоро я уже не срисовывал, а просто водил ручкой по бумаге, оставляя бессмысленные загогулины, пока мир вокруг не поплыл и не потемнел, убаюканный монотонным голосом профессора и тихим, яростным скрипом пера Кати Волковой.

Резкий, точный удар локтем в бок вырвал меня из объятий тягучего, формульного сна. Я вздрогнул и лениво приоткрыл один глаз.

– Очнись, – прозвучал рядом сдержанный, но чёткий шёпот.

– Да? – пробормотал я, с трудом фокусируясь на профиле Кати Волковой.

Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к доске, но её тетрадь снова лежала на самой границе между нашими партами.

– Списывай, пока даю, – произнесла она важно, будто оказывала величайшую милость.

Я, не раздумывая, подтянул священный гримуар к себе и с новыми силами погрузился в копирование закорючек. Буквально через минуту, всё так же глядя прямо перед собой, Катя тихо, почти не шевеля губами, добавила:

– Если хочешь, можешь вечером подойти и списать. У меня всё аккуратно разобрано.

Мой мозг, забитый интегралами и сном, с трудом обработал информацию.

– А? Что говоришь? – я перестал писать и повернулся к ней.

Она резко выдернула тетрадь из-под моей руки, её уши порозовели.

– Ничего! – буркнула она, уткнувшись в свои записи.

– Стой, стой! Я ещё не всё списал! – вырвалось у меня громче, чем я планировал.

В классе на мгновение воцарилась тишина. Профессор Торрен как раз стирал с доски сложнейшую формулу. Он обернулся, его взгляд под очками нашёл меня.

– Не надо так жалобно взывать, господин Дарквуд, – сухо заметил он. – Списывайте спокойно. Я, тем временем, продолжу рассказывать о практическом применении этих расчётов при создании иллюзий.

Я невинно улыбнулся во весь рот, сделал вид, что увлечённо изучаю доску, а сам краем глаза жадно ловил каждый символ в тетради Кати, которую она, скрепя сердце, снова чуть приоткрыла. От такого перекоса – пытаться понять одно, списывая другое, и притворяться, что слушаешь третье – у меня буквально начали болеть глаза. Мир поплыл в тумане из альф, омег и непонятных глифов.

Когда профессор наконец объявил задание для самостоятельного изучения (целую главу учебника и три практические задачи), я тяжело выдохнул, уронив голову на руки.

– Я нихрена не понимаю, – признался я в пустоту.

Катя, аккуратно закрывая тетрадь, фыркнула.

– Что тут может быть непонятного? Это же базовые основы. Какая из тебя польза как из наследного принца? Ты же всю страну к краху приведёшь с такими знаниями.

Её слова, несмотря на правдивость, задели за живое. Я поднял на неё взгляд, и на язык попался старый, проверенный способ защиты – наглый стёб.

– Ага. Именно поэтому у меня будет не одна, а целых десять фавориток. Может, тебя в список запишу? Будешь самой умной.

Она обернулась ко мне, и её голубые глаза на секунду вспыхнули таким ярким, живым интересом, что у меня ёкнуло внутри.

– А ты хочешь? – выпалила она, и тут же, словно ужаснувшись собственной реплике, нахмурилась. – Фу! Какие мерзкие вещи ты говоришь! Я планирую стать личным советником императора! А не какой-то там… фавориткой!

Звонок прозвенел, спасительно разрезав напряжённую тишину между нами. Катя стала стремительно сгребать вещи в сумку.

– Не обязательно же сразу спать, – донёс я до её уха, пока она собиралась. – Можно и просто обнимашки. И помощь с домашкой. Взаимовыгодно.

Катя замерла на секунду, затем подняла на меня взгляд. Он был таким холодным, что, кажется, воздух между нами покрылся инеем.

– Тебе лишь бы… – она с силой застегнула сумку. – Разбирайся со своими проблемами сам, Дарквуд!

И она ушла, чётко выстукивая каблуками по каменному полу, оставив меня в облаке её раздражения и лёгкого, едва уловимого запаха чего-то чистого, вроде льда или мятного листа.

Я уронил голову прямо на открытую тетрадь, испещрённую бессмысленными каракулями. Постанывание вырвалось само собой:

– Но я же не учёным буду… Почему тут всё такое… сложное…

10 ноября. 11:00

После кошмара с эфирной геометрией я лениво плелся по коридору, чувствуя себя выжатым, как лимон. Громир и Зигги сгинули на каких-то своих спецкурсах, а у меня в расписании зияла дыра – долгий, сонный перерыв. Я планировал добрести до общежития и рухнуть лицом в подушку, хотя бы на полчаса.

Но судьба, как всегда, имела другие планы. Из-за угла, ведущего в библиотечное крыло, появилась она. Мария. Увидев меня, она вздрогнула всем телом, будто наткнулась на привидение, и замерла. Мы поравнялись, и она одной рукой схватилась за запястье другой, сжимая его до побеления костяшек. Знак нервозности.

– Привет, Роберт, – выдавила она, не поднимая глаз.

– Привет, – буркнул я, замедляя шаг, но не останавливаясь.

– Я, может… слушай… я вела себя… – она запнулась, её щёки покрылись лёгким румянцем. – Давай поговорим вечером? Нормально?

Я остановился и повернулся к ней. Усталость делала меня резче, чем обычно.

– А где же официальное письмо с приглашением на аудиенцию? С гербовой печатью? – спросил я, поднимая бровь.

– Роберт, ну зачем ты так? – в её голосе прозвучала искренняя обида. – Я же пытаюсь…

– Говори сейчас. У меня потом дела в Питомнике, – перебил я, хотя мысленно уже видел себя спящим.

– Я могу договориться, тебя отпустят! – поспешно предложила она.

– Не стоит. Твари там не в себе, им нужен кто-то знакомый.

Мария окончательно опустила глаза, её взгляд заскользил по каменной плитке пола.

– Может… мы заключим сделку? – прошептала она.

– Какую? «Сходи со мной пару раз, и я не буду плакать»? Типа того? – моё терпение таяло.

– Нет. Не совсем. Но… – она глубоко вдохнула, будто готовясь к прыжку в ледяную воду. – Я взамен отменю битву.

– Говори прямо, Мария. Я не в настроении для ребусов.

– Гонку! – выпалила она, наконец подняв на меня взгляд. Её глаза были полны решимости и страха одновременно. – Гонку за твоё внимание. В ней я и Лана… мы покажем, на что способны. Кто что умеет, что может дать. А ты… ты выберешь лучшую.

Я уставился на неё, чувствуя, как усталость сменяется чистым, неподдельным изумлением.

– Чего? – выдавил я. Гонка? Внимание? Это что, школьный конкурс на звание «Мисс Академия»?

– Я, конечно… – начал я, собираясь послать это предложение куда подальше, но не успел.

Позади меня раздался голос. Чёткий, уверенный, с лёгкой ядовитой ноткой.

– Я согласна.

Я обернулся. За моей спиной, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, стояла Лана. Откуда она взялась – было загадкой.

– Как ты здесь оказалась? – спросил я, чувствуя, как ситуация стремительно уходит из-под контроля.

Лана не ответила. Она подошла ко мне решительными шагами, одной рукой притянула меня к себе за воротник, а другой взяла за подбородок. И прежде чем я успел что-то сообразить, её губы со всей страстью прижались к моим. Это был не поцелуй, а заявление о правах собственности – властный, глубокий, с языком, не оставлявший сомнений в её намерениях. Отпустив, она повернулась к побледневшей Марии.

– Один-ноль, стерва, – бросила Лана, облизывая губы.

Мария покраснела до корней волос, но не отступила. Наоборот, она сделала шаг вперёд, сократив дистанцию.

– Извиняюсь за грубость, – тихо сказала она, и её пальцы дрогнули. Потом она потянулась ко мне и, встав на цыпочки, тоже поцеловала.

Но это был совершенно другой поцелуй. Неловкий, робкий, почти несмелый. Её губы коснулись моих на секунду, холодные и дрожащие, язык едва скользнул, прежде чем она отпрянула, как обожжённая, и отступила на два шага, снова схватившись за свои руки.

Я стоял, медленно переводя взгляд с одной на другую. С Лану, сияющую победной ухмылкой, на Марию, смущённую и красную, как пион.

– Это что сейчас было? – спросил я наконец, чувствуя, как у меня начинает болеть голова уже по новой причине.

– Гонка, – торжествующе заявила Лана. – Но, видимо, я в ней уже выиграла. Досрочно.

Мария подняла глаза, и теперь в них горел уже не страх, а сердитый, обидный огонь.

– Я была не готова! И… у меня ещё много козырей в рукаве!

– Ну-ну, – скептически протянула Лана, обвивая мою руку своими. – Пуш-ап, например? Роберт любит формы. А не… маленькую грудь и плоскую попку. А ещё он многое любит, о чём ты, принцесса, наверное, и не слышала.

– Обсуждать такие вещи публично⁈ – Мария аж подпрыгнула от возмущения. – Это… что за непристойности⁈

– Сдавайся, – безжалостно продолжила Лана. – Ведь ты же не пойдёшь на всё. Не сможешь.

Она прижалась ко мне всем телом, и её голос стал сладким, как мёд, но с ядом на дне.

– По правилам гонки… – начала Мария, но Лана её перебила.

– Мне плевать на правила! Он мой. Правда, Роберт? – она подняла на меня свои алые глазки, сделав их невинно-жалобными, полными обожания.

– Я вообще-то… – попыталась вставить слово Мария, чувствуя, что теряет почву под ногами.

– Шшшш! – Лана внезапно зашипела на неё, точь-в-точь как разъярённая кошка. Её шипение было настолько неожиданным и реалистичным, что я невольно рассмеялся и, чисто автоматически, погладил её по голове, как котёнка.

– Мур-мур, – довольно пробормотала она, прикрыв глаза.

Ну и забавно, однако. Цирк с конями. И я в роли главного приза – плюшевого мишки.

И тут произошло нечто, чего я никак не мог предвидеть. Мария, увидев, что Лану погладили, решила, видимо, что это часть «гонки». Она подошла ко мне вплотную, посмотрела прямо в глаза и, сжавшись вся от стыда, но с невероятным усилием воли, тихо сказала:

– Мяу.

В академии воцарилась бы мёртвая тишина, будь мы не в пустом коридоре. Я почувствовал неловкость вселенского масштаба. Но что-то в её потерянном, отчаянном взгляде… Не знаю зачем, чисто на автомате, моя рука потянулась и погладила по голове её, Марию. Она вздрогнула, но не отпрянула.

Ну и кринж, конечно. Но… чёрт, забавный же. Две наследницы могущественных домов, а ведут себя как котята из приюта, которым срочно нужен хозяин.

– Наша империя… точно падёт, – раздался усталый, полный сарказма женский голос.

Мы втроем дёрнулись и обернулись. Мимо нас, не замедляя шага и глядя прямо перед собой, протопала Катя Волкова. Она бормотала себе под нос, но мы отчётливо расслышали:

– Видимо, надо было изучать кошачий язык, а не высшую магию… Катастрофа…

И она скрылась за поворотом, оставив нас в странной, нелепой позе: Лана и Мария, каждая с одной стороны, обнимали меня, а я стоял посередине, чувствуя себя идиотом и монументом собственному бессилию перед женской логикой.

Интересно, если бы сейчас здесь оказались император и герцог Каин Блад… Как бы они отреагировали на весь этот цирк? На то, что будущее империи и союза великих домов решается через поцелуи, шипение и мяуканье в академическом коридоре? Думаю, у них бы просто лопнули сосуды. Или они бы… тоже начали мяукать? Нет, стоп, это уже слишком даже для моего воспалённого воображения.

11 ноября

Прошлый день закончился на очень странной ноте. Лана и Мария вместе ушли, чмокнув меня в щеку, каждая. Как я понял, они устремились строить планы по захвату моего внимания. Я же…я же просто попытался не отбросить коньки к концу недели. День пролетел не заметно, если не считать, что я провел его в питомнике. Тетрадки и учебники, заляпались едой и, извините, навозом. Я нихрена не понимал. Мне хотелось каникул. Хотелось зайти в мобильную игру и поиграть, но, в этом мире таких практически не было. Благо, ад закончился. Начался новый ад.

План «не поехать кукухой» оказался столь же надёжным, как бумажный зонт в ураган. Следующий день начался не с бодрящего кофе и решимости, а с оглушительного звона будильника и осознания, что лекция по «Истории магических династий» пройдёт ровно в то же время, когда мои веки будут весить по тонне.

Учёба превратилась в сизифов труд. Я сидел на парах, кивая головой, в то время как профессора сыпали датами, именами и договорами о разделе сфер влияния. В тетрадях вместо конспектов роились каракули – бессмысленные спирали, рожицы и вопросительные знаки. Единственным проблеском было то, что Катя Волкова, заметив мою тотальную прострацию, снова, со вздохом глубокого презрения, подвинула ко мне свою идеальную тетрадь. Я списывал, не вникая, чувствуя себя контрабандистом, перевозящим через границу драгоценный, но абсолютно непонятный груз.

А потом был Питомник. Если вчера там пахло страхом, то сегодня запах стал гуще, тяжелее – пот, навоз, псина и что-то ещё, металлическое, почти как запах крови.

Работа была каторжной. Существа, обычно относившиеся ко мне со странным подобострастием, сегодня были на взводе. Гримпсы скалились и кидались калом, кракен бился о стены аквариума так, что по стеклу пошли паутинки трещин. Даже обычно флегматичный болотный тролль огрызался и рычал, когда я пытался сменить ему воду.

И были перемены. Физические. Я застыл перед клеткой медведя-мутанта с тремя глазами – того самого, что обычно тыкался влажным носом мне в ладонь. Его шкура, обычно грязно-бурого цвета, стала неестественно белой, будто его вымыли хлоркой. Но не это было самым страшным. Костяные пластины, растущие у него вдоль позвоночника и на боках, которые раньше напоминали хрупкий панцирь, теперь выглядели как полированная, прочнейшая броня. Они тускло поблёскивали в свете магических шаров, и когда он повернул ко мне одну из своих голов, в его трёх глазах светился не знакомый туповатый интерес, а холодная, чужая ярость.

Я получил свои царапины. Не от медведя – до его клетки я, почуяв неладное, даже не подошёл близко. Меня цапнула за руку маленькая, похожая на летучую мышь с шипами тварь, когда я менял ей поилку. Обычно она просто пищала и вилась вокруг. Сегодня же она впилась зубами так, что кровь брызнула. Рана была неглубока, но жгла как от кислоты и подозрительно медленно затягивалась, даже когда я прижёг её мазью. Потом меня чуть не сбил с ног разъярённый волк-перевёртыш, сорвавшийся с цепи – на его глазах проступила кровавая сетка капилляров.

К концу дня я был насквозь. Пах потом, грязью, кровью и этим всепроникающим, тревожным запахом звериного страха. Усталость была такой, что кости ныли. Я вышел из Питомника, когда уже смеркалось, и прислонился к холодной стене, глядя, как последние лучи солнца догорают на острых шпилях академии. План «не сойти с ума» провалился с треском. Безумие было не во мне. Оно витало в воздухе, засело в клетках Питомника, светилось в чужих глазах. И эти царапины на руке пульсировали тупой болью, напоминая, что граница между наблюдателем и участником в этой странной игре стирается всё быстрее.