Текст книги "Курс 1. Ноябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

20 ноября. 08:00

Ванная комната при палате больше напоминала личные покои какого-нибудь курортного отеля высшего класса. Стены из тёплого бежевого мрамора, золотые смесители, встроенные в раковину в виде драконьих голов, и огромная круглая купель, уже наполненная до краёв водой, от которой поднимался густой, ароматный пар. Воздух был влажным и пах дождливым лесом и чем-то сладковатым – видимо, в воду добавили дорогих масел.

Оливия стояла у стены, возле сложенных в пирамиду пушистых полотенец. Она была неподвижна, руки сложены перед собой, взгляд опущен, но не робко, а с готовностью. Я сбросил больничный халат и, не обращая внимания на её присутствие (или делая вид, что не обращаю), погрузился в воду.

Горячая, почти обжигающая жидкость обволокла тело, мгновенно снимая остатки скованности в мышцах и усталость. Я откинул голову на край ванны, закрыл глаза и издал долгий, довольный выдох. Кайф. На секунду можно было забыть про разрушенную академию, погибших студентов, императора и необходимость притворяться влюблённым.

– Оливия, – сказал я, не открывая глаз. – Я тут и сам прекрасно справлюсь. Так что можешь просто постоять. Или даже присесть, если устала.

– Я могу помочь с мочалкой или массажем спины, – тихо, но чётко предложила она. В её голосе не было подобострастия, только деловитое желание выполнить обязанности.

– Не нужно, – повторил я, открывая один глаз. – Я, честно говоря, не привык к такому. Меня это… напрягает. Если кто спросит – скажешь, что мыла меня от пяток до макушки. Договорились?

Я увидел, как уголки её губ дрогнули, поползли вверх. Она не рассмеялась, но в её карих глазах вспыхнула тёплая, понимающая искорка.

– Вашему другу Громиру тоже стоит дать такой же ответ? – спросила она с лёгкой, почти неуловимой игрой в голосе.

Я фыркнул, и пузырь воздуха вырвался на поверхность воды.

– Ах, нет. Громиру можешь говорить как есть. Что его господин – дикарь и моется сам. Пусть знает правду.

– Хорошо, господин, – она почтительно кивнула, но улыбка так и не сошла с её лица. Она отступила на шаг, приняв прежнюю нейтральную позу, но теперь в ней чувствовалось лёгкое, почти дружеское понимание. Я снова закрыл глаза, позволяя горячей воде и редкому моменту простоты смыть с себя не только больничные запахи, но и часть тяжкого груза предстоящей дворцовой жизни.

20 ноября. 10:00

Я стоял посреди палаты в простых, купленных Оливией штанах и тёмной футболке, чувствуя себя как школьник, вызванный к директору за прогул. Оливия металась рядом, её пальцы нервно перебирали складки её скромного платья.

– Это всё моя вина, господин, – причитала она шёпотом, но так, чтобы я слышал. – Мне следовало подумать о парадном костюме. Встреча с императором, а Вы… простите меня.

– Всё в порядке, Оливия, – успокаивал я её, хотя сам понимал, что выгляжу более чем неподобающе. – Он решил появиться внезапно. Никто не мог предположить.

Мария стояла рядом, выпрямившись в струнку. На ней было элегантное платье, подобающее для утреннего приёма, но её пальцы были так крепко сцеплены, что костяшки побелели. Она смотрела на дверь, и в её обычно спокойных глазах читалась редкая, почти детская тревога.

Дверь открылась без стука. Не потому что стучать не стали, а потому что её распахнули с той стороны. Вошёл он.

Император. Отец Марии. Он был высок, сутуловат от лет и бремени власти, но в его осанке чувствовалась стальная пружина. Лицо – жёсткое, с резкими чертами, прорезанное глубокими морщинами, особенно вокруг рта, сжатого в тонкую, неодобрительную линию. Густые седые усы и такая же седая, коротко подстриженная щетина на щеках. Но больше всего поражали глаза – цвета старого льда, усталые, но пронзительные, всевидящие. На нём был не парадный мундир, а строгий тёмно-серый костюм военного покроя, без излишеств, но на лацкане крошечным холодным огнём горела золотая императорская регалия – стилизованный орёл, сжимающий молнию.

За ним, на полшага сзади, вошли двое. Мужчины в такой же, но более скромной форме, с рядами орденских планок на груди. Оба были в годах, с лицами, которые когда-то, возможно, были красивыми, а сейчас напоминали вымытые дождём утёсы – острые скулы, глубоко посаженные глаза с синевой под ними, свидетельствующей о хроническом недосыпе и колоссальном стрессе. Министры. Или генералы. Или и то, и другое сразу. Они выглядели так, будто не спали со дня катастрофы.

Император остановился в двух шагах от меня. Воздух в комнате стал густым, как кисель. Мария, Оливия и я синхронно склонили головы в поклоне. Я смотрел в пол, чувствуя, как его тяжёлый, оценивающий взгляд скользит по моей простой одежде, по лицу.

Чего он так смотрит? – пронеслось в голове вихрем. – Как на ошибку в отчёте? Как на подозреваемого? Или… как на сына, который наконец-то явился на семейный ужин в заляпанной грязью рубахе? Или на того…кто изменяет его дочке…

– Встаньте, – раздался его голос. Он был негромким, хрипловатым от усталости и табака, но каждое слово в этой тишине звучало как стук бубенчиков Сквиртоника.

Мы подняли головы. Воздух казался хрустальным, готовым треснуть от любого слова.

– Приветствуем Вас, Ваше Величество, – произнесла Мария тонким, но чётким голосом, каким её учили говорить с отцом-императором.

Он не повернул к ней головы. Не моргнул. Его ледяной взгляд был прикован ко мне, словно игла компаса к северу.

– Так это ты, – бросил он. Не вопрос. Констатация.

Мой мозг лихорадочно искал ответ.

– Кто «я»? – спросил я, и тут же понял, как это звучит глупо.

Император медленно, преувеличенно медленно, поднял седую бровь. Вокруг его глаз собрались ещё более глубокие складки.

– Ты не знаешь, кто ты? – его голос стал тише, отчего стало ещё страшнее.

– Знаю, – выдавил я, чувствуя, как по спине бежит холодный пот.

– А чего спрашиваешь? – нахмурился он, и в этом нахмуривании была вся тяжесть имперского терпения, иссякающего по каплям.

– Я не это имел в виду, – попытался я поправиться, но звучало это уже как жалкое оправдание.

– Хм. Ты меня уже утомил, – фыркнул император, и в этом звуке было столько презрительной усталости, что моё сердце ёкнуло. – Так это ты… Дарквуд… ах, извиняюсь. Арканакс.

– Да. Это я, – подтвердил я, стараясь держать спину прямо. – Благодарю за титул и земли.

Он снова поднял ту же бровь, будто удивляясь моей наглости.

– Меня? – спросил он, растягивая слово.

– Вас, – повторил я, уже ненавидя этот диалог.

– Квас, – вдруг произнёс император абсолютно серьёзно, смотря мне прямо в глаза.

Я застыл. Полный ступор. Мозг отказывался обрабатывать это слово. Это намёк? Код? Оскорбление на старом диалекте? Или он просто… проверял мою реакцию на абсурд? Я молчал, не в силах выжать из себя ни звука, чувствуя, как под взглядом двух министров и самого императора я таю, как восковая фигурка у огня.

– Отец… – робко, но решительно произнесла Мария, делая маленький шаг вперёд, будто пытаясь заслонить меня собой.

– Тише, – отрезал император, не удостоив её взглядом. Его глаза не отпускали меня. – Я беседую. Мне интересно узнать, что за человек стоит передо мной.

В этих словах не было любопытства. Была холодная, хищная оценка. Как будто он рассматривал не живого человека, а странный, возможно, опасный экспонат, который неожиданно оказался в его коллекции.

– Обычный снаружи. Разносторонний внутри, – выдавил я, чувствуя, как это звучит претенциозно и глупо, но отступать было уже некуда.

Император склонил голову набок, как бык перед незнакомым предметом.

– Шоколадный батончик с нугой и орешками? – спросил он с абсолютно невозмутимым лицом.

В углу комнаты Оливия, кажется, перестала дышать. Мария снова не выдержала.

– Отец!.. – её голос стал выше от отчаяния.

Император наконец-то перевёл на неё свой ледяной взгляд.

– Дочь, ну что он несёт? – спросил он, как будто я только что прочитал лекцию о квантовой магии на древнем диалекте.

– Отец, ты же специально так делаешь! – топнула ножкой Мария, и в этом жесте было столько детской обиды, что даже суровые министры чуть не дёрнулись. – Он же подумает…

– Что император – слабоумный старик, который забыл, как вести приличную беседу? – закончил за неё император, медленно переводя взгляд на двух своих спутников.

Те, как по команде, синхронно и очень выразительно замотали головами. Их лица при этом оставались каменными масками профессиональных страдальцев.

Затем этот тяжёлый, оценивающий взгляд снова упал на меня.

– Я… ничего не говорил, – произнёс я тихо, глядя куда-то в область его строгого галстука, понимая, что лучшая тактика сейчас – полная нейтральность и отсутствие любых, даже мысленных, оценок.

Император несколько секунд молча смотрел на меня. Тишина в палате стала абсолютной, звенящей. Потом уголок его рта, скрытый усами, дёрнулся. Не в улыбку. В нечто среднее между судорогой и признаком какого-то внутреннего, весьма мрачного, заключения.

– Как скажешь, «ничего», – наконец произнёс он, и в его голосе вдруг исчезла вся шутливая (если это можно было так назвать) абсурдность. Он стал плоским, деловым, смертельно усталым. – Ладно. Хватит игр. Ты жив. И в более-менее целостном состоянии, судя по докладам врачей. Это хорошо. Потому что теперь у меня к тебе есть вопросы. Серьёзные вопросы. И отвечать на них ты будешь без этих… поэтических сравнений с кондитерскими изделиями. Понятно?

– Да, – ответил я, собравшись с мыслями.

– Верен короне?

– Да.

– Любишь мою дочь?

Я почувствовал, как Мария рядом чуть замерла.

– Да.

Император медленно моргнул, не отрывая от меня ледяных глаз.

– Умеешь говорить что-то, кроме «да»?

– Да… ох… – я поймал себя, чувствуя, как попадаюсь в ловушку. – То есть… могу.

– Чудно, – сухо, без тени улыбки, констатировал он. – В этом мы убедимся. И разговор наш продолжится. Позже. Наедине.

С этими словами он резко, без каких-либо церемоний, развернулся на каблуках своих начищенных сапог и вышел из палаты. Его тень, а за ней и две другие – министров, виновато и важно – проследовали за ним. Дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком.

Я несколько секунд просто стоял, уставившись в пустое место, где он только что был, затем медленно перевёл взгляд на Марию.

– Это… что сейчас было? – спросил я, чувствуя себя так, будто меня только что прокатили через магическую мясорубку, настроенную на режим «абсурд».

Мария тяжело, с облегчением вздохнула и провела ладонью по лбу.

– Забудь. У него сегодня… хорошее настроение. Он так… развлекается. Получает какое-то извращённое удовольствие, видя, как человек перед ним пытается сохранить серьёзность и официальность, а он в это время говорит полную белиберду. Он же император. Ему никто не посмеет указать на это. Но… – она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде извинения и усталой нежности, – это, как ни странно, хороший знак. С посторонними, с теми, кого он не допускает даже на пушечный выстрел, он так себя не ведёт. Он холоден, вежлив и смертельно опасен. Значит… ты ему небезразличен. Как минимум, как проект моей будущей жизни.

– А он… – я замялся. – Ладно. Сделаю вид, что я всё понял и у нас было небольшое недопонимание из-за моего… состояния.

– Спасибо, – искренне сказала Мария. – И будь готов. Он теперь может врываться так в любое время. Особенно если будет надеяться застать нас… ну… за каким-нибудь интимным процессом. Целующимися, например.

– Зачем ему это? – я искренне не понимал.

– Чтобы убедиться, что у нас «всё хорошо» по-настоящему, – усмехнулась она, но усмешка была грустной. – У меня был… один подобный случай в прошлом.

– У тебя был парень? – удивился я.

– Нет! – она возмущённо топнула ногой, но беззлобно. – Я… курила запрещённые травы в оранжерее в четырнадцать лет. Он как-то застал. И потом ещё месяца три периодически «забывал» перчатки в той самой оранжерее, заходя туда без предупреждения. Видимо, надеялся снова поймать.

– Ах ты… безобразница, – не удержался я от улыбки.

– Да, я плохая девочка, – с наигранным раскаянием согласилась она, и в этот момент её пальцы осторожно, почти незаметно, нашли мою руку и взяли её. Её прикосновение было тёплым и немного неуверенным. А я… я не решился её отпустить. В этой странной, вывернутой наизнанку реальности её рука в моей казалась одной из немногих по-настоящему твёрдых и простых вещей.

20 ноября. 11:45

Меня выписали быстро и без лишних церемоний. Врачи, видимо, получили сверху чёткое указание не задерживать. У выхода из клиники «Сильвервейн» уже ждал не просто экипаж, а целый кортеж. Не такая помпезная карета, как у Марии раньше, но сдержанно-роскошная, с малым императорским гербом на дверце. Император со своими советниками уже умчался вперёд на чём-то более быстром и, вероятно, не менее внушительном.

Вокруг меня образовался небольшой двор: Мария в элегантном плаще, Оливия с моим скромным чемоданчиком, личная служанка Марии – строгая девушка постарше – и шестеро рыцарей в доспехах не боевых, а парадных, но от этого не менее внушительных. Их присутствие было тихим, но ощутимым – стальная аура порядка и силы.

Я сел в карету. Мария – рядом. Оливия и служанка Марии устроились напротив, стараясь занимать как можно меньше места. Рыцари разместились на конях по бокам и сзади. Карета тронулась плавно.

– К чему такой пафос? – не удержался я, глядя в окно на безупречные столичные улицы. – Есть конкретная угроза или это просто необходимость статуса?

– Сейчас императорской семье, в самом сердце столицы, никто не угрожает открыто, – спокойно ответила Мария, следя за тем, как служанка поправляла складки её плаща. – Если не считать вездесущих культистов, но в этом районе действуют только наши люди. Так что нам ничто не угрожает напрямую. Рыцари – это демонстрация. Напоминание о том, кто едет и чьей властью защищён. В наше время на членов правящей семьи уже не покушаются в переулках с кинжалом. Это… немодно. Гораздо проще действовать через экономические санкции, информационные войны или объявить конфликт открыто.

– Понятно, – кивнул я. – Потому мы с Громиром из академии могли спокойно плестись в город пешком или на извозчике. Без всякого сопровождения.

– Именно, – подтвердила Мария. – Полиция Империи и сеть магических «окошек» наблюдения работают во всех ключевых регионах. «Глаза» отключают только во время полномасштабных военных действий или кризисов, подобных нынешнему. А так… сейчас даже чёрным гильдиям наёмников и шпионов очень непросто. Я бы даже сказала, большинство из них так или иначе… работает на наши интересы. Или, по крайней мере, координирует с нами свои действия.

– И ничего, что ты так открыто об этом говоришь? – удивился я, глядя на безучастные лица служанок напротив.

Мария мягко улыбнулась.

– Это открытый секрет для всех, кто находится хотя бы на нашей ступени. Особенно для домов, связанных с нами, и доверенной прислуги. Тебе, как графу Арканаксу и… моему избраннику, это тоже необходимо знать. Разве ты раньше об этом не задумывался?

– Честно? – я взглянул в окно на проплывающие мимо идеальные фасады. – Не до такой степени. Я больше был озабочен тем, как не получить мячом на «Горячем Яйце» или как выжить в Питомнике.

Мы ехали неспешно, минут двадцать, минуя богатые кварталы, пока за деревьями парка не начал вырисовываться контур самого дворца – не просто большое здание, а целый белоснежный городок с башнями, куполами и бесконечными рядами окон. Карета миновала внешние ворота, проехала по длинной аллее и остановилась у бокового входа, менее парадного, но явно предназначенного для членов семьи.

Выйдя, я ожидал, что нас сразу поведут в покои, но Мария взяла меня под руку.

– Пойдём. Покажут тебе твои апартаменты позже. Сейчас я хочу показать тебе кое-что другое.

И она повела меня не внутрь, а в сторону обширного парка, раскинувшегося за дворцом. Знаменитый Императорский парк. Дорожки здесь были усыпаны белым гравием, фонтаны били даже поздней осенью (видимо, благодаря магии), а скульптуры и беседки выглядели так, будто их только вчера поставили, а не столетия назад. Воздух пах не свободой, а дорогими цветами, привозной землёй и абсолютным, тотальным контролем над природой. Мы шли по аллее, а Оливия со служанкой Марии следовали на почтительной дистанции, давая нам иллюзию уединения, которую, я был уверен, тут же нарушит очередной «случайный» визит императора, проверяющего, целуемся ли мы уже под вековым дубом.

Я взял Марию под руку, чувствуя под пальцами тонкую ткань её плаща и твёрдый изгиб локтя. Жест вышел естественным, почти рефлекторным.

– На случай, если мой отец появится? – спросила она, но голос её звучал не колко, а с лёгкой, почти игривой уловкой.

– Не только, – ответил я честно. – Мы же, в конце концов, в хороших отношениях. Союзники, как минимум.

– А ты романтик, – усмехнулась она, слегка прижимаясь плечом.

– Нет, – покачал головой я. – Ни фантазии, ни денег на это, ни времени. Скорее… отсутствие желания и опыта. Я в этом деле, кажется, безнадёжен.

– Романтика – это не обязательно лепестки роз и серенады под балконом, – сказала Мария, и в её голосе вдруг прозвучали нотки не принцессы, а кого-то более земного и уставшего от условностей. – Это прелюдия. Как этикет или особая вежливость в разговоре. Небольшой жест, который говорит: «Я тебя вижу. Я думаю о тебе». Советую тебе всё же этому обучиться. Кажется мелочью, но… необходимо. Особенно в нашем мире.

– Приму к сведению, госпожа наставник, – улыбнулся я, и она в ответ фыркнула.

Так и пошли. Весь день, вплоть до вечернего ужина, мы провели, гуляя по бескрайним аллеям парка, заходя в тихие беседки, уставленные тёплыми пледами, и разговаривая. О чём? Обо всём. Сначала о безопасном – о книгах, о странных предметах в академии, о политике (осторожно), о том, как устроен двор. Потом разговор стал глубже, интимнее. Она рассказывала о том, каково расти под взглядом всей империи, о своих детских проказах, которые тут же становились достоянием общественности, о давлении долга и ожиданий. Я говорил о своей жизни в доме Дарквудах – осторожно, метафорами(ибо мало что помнил), – о чувстве потерянности, о Громире и Зигги, о странной свободе быть «никем», которая обернулась такой же странной несвободой быть «кем-то».

И чем больше мы говорили, тем больше рушился образ, который у меня сложился. Мария не была ледяной статуей, безупречной и недоступной. Она была… живой. Остроумной, иногда циничной, в какие-то моменты – удивительно простой и смешной. Она могла корчить рожицу, пародируя какого-нибудь занудного придворного, а через минуту серьёзно рассуждать о тонкостях магической дипломатии. Она смеялась – не дежурным, звонким смехом, а тихим, сдержанным, но искренним. Её глаза, обычно такие строгие, светились любопытством и теплом, когда она о чём-то расспрашивала.

К концу нашей долгой прогулки, когда первые огни зажглись вдоль аллей, а тени стали длинными и таинственными, в моей голове созрел чёткий, неоспоримый вывод, пришедший не с бурей эмоций, а с тихим, глубоким пониманием:

Мария мне нравится.

И дело было не только в её красоте, которая, несомненно, была оглушительной. И не только в её уме и образованности. А в этой самой соразмерности. В том, что с ней можно было молчать, и это не было неловко. Смеяться над абсурдом их общего положения. Спорить, не боясь обидеть. Видеть в ней не принцессу и не стратегический актив, а человека – сложного, усталого, умного и… притягательного.

Когда мы повернули обратно к дворцу, её рука всё так же лежала на моём локте, но теперь это прикосновение чувствовалось иначе. Не как договорённость или необходимость. А как нечто… желанное. И я поймал себя на мысли, что вовсе не против, если её отец сейчас действительно появится из-за кустов. Пусть видит.

20 ноября. 19:30

Трапезная императорского дворца оказалась не просто большим залом для еды. Это был храм, посвящённый власти, богатству и абсолютному, выверенному до атома контролю. Длиннейший стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, способный усадить полсотни человек, сейчас казался бескрайней пустыней, посреди которой затерялись всего пять островков. Высокие стрельчатые окна были затянуты тяжёлым алым бархатом, скрывая ночь, а свет исходил от сотен магических светильников, встроенных в потолочные фрески, изображавшие триумфы империи. Воздух был густым от запаха воска, старинного дерева и чего-то сладковато-пряного – дорогих благовоний, призванных не столько услаждать обоняние, сколько подчёркивать недосягаемость этого места для простой плебейской жизни.

Вот жопень, – промелькнуло в голове единственное, ёмкое и точное слово, пока я опускался на резной стул между Марией и пустотой. Слово из другой жизни, из мира Максима, которое как нельзя лучше описывало навалившееся чувство тотальной, душащей неловкости.

Я сидел, стараясь не скрипеть новой, с иголочки, парадной одеждой графа Арканакса, которая внезапно оказалась на мне после прибытия. Ткань была непривычно плотной и негнущейся, как будто сшитой не для человека, а для манекена, призванного демонстрировать статус. Каждый мой вдох отдавался лёгким напряжением в груди.

Справа от меня Мария. Она сидела, выпрямив спину в идеальную линию, глаза опущены в тарелку из тончайшего фарфора с позолотой. В её позе не было привычной мне уверенности или той живой улыбки, что светилась в парке. Была скромность, граничащая с самоуничижением. Она казалась меньше, почти девочкой, старающейся стать невидимкой за этим гигантским столом. Её пальцы, обычно такие выразительные, лежали на коленях, сжатые в тугой, белый от напряжения комок.

Во главе стола, подобно скале, возвышался император. Он не просто сидел – он восседал. Его массивное кресло с высокой спинкой, украшенной императорским орлом, казалось продолжением его личности: непоколебимым, древним и подавляющим. Он не разглядывал стол, не улыбался. Его лицо, освещённое мягким светом, было каменной маской власти. Тяжёлый, пронизывающий взгляд время от времени медленно скользил по моему лицу, как луч прожектора с дозорной башни, задерживаясь на мгновение, достаточное, чтобы я почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он был центром гравитации этого мира, и всё вокруг – даже воздух – казалось, искривлялось под тяжестью его молчаливого ожидания.

По правую руку от него, на почтительном расстоянии, сидела императрица. Женщина с лицом, выточенным из слоновой кости, и глазами цвета зимнего утра. Её платье было шедевром портновского искусства, тёмно-синим, расшитым серебряными нитями, но оно висело на ней, как на вешалке. Она не ела. Она сидела абсолютно неподвижно, взгляд её был направлен куда-то в пространство над моим левым плечом, будто на его месте была пустота, досадное пятно на безупречной картине её мира. Она дышала так тихо, что почти не было заметно, и её полное, демонстративное игнорирование моего присутствия было красноречивее любых слов. Я был для неё не человеком, не избранником дочери, а ошибкой протокола, неприятным запахом, который придётся терпеть.

И посередине этой немой, роскошной пытки – я. На столе передо мной стояли блюда, каждое из которых выглядело как художественное произведение: запечённый фазан в перьях, желе из редких ягод, сверкающее прозрачностью, овощи, вырезанные в виде фантастических цветов. Но всё это казалось несъедобным, бутафорским, частью декорации к спектаклю под названием «Вечерняя пытка новичка». Вилки и ножи лежали параллельными линиями, расстояние между которыми, я был уверен, регламентировано дворцовым уставом. Даже хрустальный бокал для воды стоял так ровно, что, казалось, его положение выверяли лазерным уровнем.

В дальнем конце зала, в тени колонн, стояли слуги. Неподвижные, как статуи в ливреях, они сливались с интерьером. Их присутствие не было утешительным – это были глаза и уши, часть этой давящей системы. Они ждали малейшего знака, малейшего нарушения ритма, чтобы зафиксировать его в памяти и, возможно, донести.

Атмосфера была натянутой, как струна перед разрывом. Тишина стояла не комфортная, а густая, звенящая, наполненная невысказанными вопросами, осуждением и холодной оценкой. Воздух, казалось, сопротивлялся каждому моему движению, каждой попытке сделать глоток воды. Я чувствовал, как напряжение исходит от императора волнами почти осязаемого давления, как ледяное безразличие императрицы создавало зону отчуждения вокруг неё, и как нервная, скованная энергия Марии бьётся рядом со мной, беспомощная и растерянная. Это был не ужин. Это была первая линия фронта, и я сидел на ней в новой, неудобной форме, понимая, что каждое мое слово, каждый жест будут подвергнуты суду этого молчаливого, роскошного трибунала.

Император, не меняя выражения лица, медленно поднял свой бокал с тёмно-рубиновым вином. Звук хрусталя прозвучал слишком громко.

– Ну что ж, – его хрипловатый голос разрезал напряжённый воздух. – Начнём, пожалуй. Кушайте. Не стесняйтесь. – Последняя фраза прозвучала не как приглашение, а как приказ, за которым явно читалось: «И покажите, на что вы способны. Или на что не способны». Он отпил глоток, не спуская с меня глаз. Ожидание висело в воздухе, тяжелее свинца.

Я заставил себя поднять голову и встретить тяжёлый взгляд императора. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем я ожидал, но достаточно чётко, чтобы его услышали в конце стола:

– Благодарю за радушный приём, Ваше Величество.

Император лишь медленно, однократно кивнул, будто отмечая галочкой в невидимом протоколе: «Основы этикета усвоил. Можешь приступать». Ни тени улыбки, ни одобрения. Просто констатация.

Я отвернулся от этого ледяного изваяния и уставился в свою тарелку. Взял вилку, механически наколол кусочек того самого фазана, который теперь казался не изысканным блюдом, а грудой опилок, и поднёс ко рту.

Скорее бы уже всё закончилось, – билась в висках единственная мысль, заглушая всё остальное. – Даже еда не лезет в горло.

Проглотить было невероятно трудно. Каждый кусок будто застревал, цепляясь за сухое нёбо, требуя усилий, чтобы протолкнуть его вниз. Я запивал водой, но и она казалась густой и безвкусной.

Тишину, нарушаемую лишь тихим звоном приборов, вдруг разрезал его голос. Негромкий, но настолько весомый, что даже воздух, казалось, замер в ожидании.

– Я посмел сделать важное заявление общественности, – произнёс император, откладывая нож и вилку и складывая пальцы домиком перед собой.

Моя вилка замерла на полпути ко рту. Я почувствовал, как Мария рядом резко, почти незаметно вздрогнула, словно от удара током. Мы синхронно подняли на него глаза. Её взгляд был полон тревожного вопроса, мой – предчувствия чего-то неминуемого.

Император выдержал паузу, давая своим словам осесть в этой гробовой тишине. Его ледяные глаза скользнули по мне, затем по Марии.

– В декабре состоится ваше венчание перед ликом богов, – он выговорил это ровно, без интонации, как зачитывал бы указ о налогообложении. – Свадьбу же можно сыграть в удобное вам время.

В тишине, последовавшей за этим, прозвучал резкий, сдавленный кашель. Не простой, а тот самый, что используют, чтобы дать понять, прервать, выразить глубочайшее несогласие, не произнося ни слова.

Это кашлянула императрица.

Все взгляды, включая ледяной взор самого императора, устремились к ней. Она отставила бокал, аккуратно прикрыла рот изящной, почти прозрачной салфеткой. Её лицо оставалось совершенной маской, лишь легкая краска возмущения выступила на высоких скулах.

– Извините, – произнесла она сухо, голосом, в котором не было ни капли настоящих извинений. Она сделала небольшой, чисто символический глоток вина, а затем устремила свой холодный, отстранённый взгляд на композицию из овощей на собственной тарелке, будто в ней было заключено решение всех мировых проблем.

Тишина после кашля императрицы была взрывоопасной. Мария, сидевшая до этого скованно, внезапно выпрямилась. Её голос, когда она заговорила, звучал тихо, но с той самой стальной ноткой, которую я слышал раньше – ноткой принцессы, знающей свою цену и границы.

– Ваше Величество, – начала она, глядя прямо на отца, – такие вопросы должны обсуждаться напрямую со мной и моим будущим супругом.

Император медленно повернул к ней голову. На его губах появилась улыбка. Не тёплая, не отеческая. А та самая, хитрая и оценивающая, которую я видел в больнице.

– Да? – произнёс он, растягивая слово. – Прошу извинить мою торопливость. Я так был окрылён информацией, что моя дочь и граф Роберт Арканакс любят друг друга, что не смог поступить иначе, как заявить об этом на всю страну. – Он сделал паузу, и его взгляд, словно шило, перешёл с Марии на меня. – Думаю, вы тоже хотите поскорее стать ближе друг к другу. По крайней мере, перед богами. А в глазах империи можно подождать.

Это была ловушка, поданная под соусом отеческой заботы. Согласиться – значит признать его право решать за нас и эту дистанцию между «венчанием» и «свадьбой», которая звучала как отсрочка приговора. Возразить – вызвать бурю.

Мария сжала губы.

– Да, это так. Неожиданно это, – произнесла она, и в её голосе была горечь, которую она не смогла полностью скрыть.

Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что сохранило бы лицо и не ввергло нас в ещё большую пропасть. Я заставил себя кивнуть, изобразив почтительную благодарность.

– Благодарю. Мне приятно осознавать, что император лично поддерживает и счастлив нашему союзу.

Из-под стола, сквозь толстую ткань моих новых штанов, донеслась резкая, точечная боль. Мария ущипнула меня. Достаточно сильно, чтобы я чуть не дёрнулся. Сообщение было ясным: «Хватит подлизываться, идиот» или, возможно, «Он не счастлив, он ставит нас в позицию». Или и то, и другое сразу.

– Вот и отлично, – удовлетворённо заключил император, как будто только что поставил галочку в самом важном пункте повестки. Его взгляд скользнул к жене. Императрица сидела всё так же неподвижно, её поза была воплощением ледяного, молчаливого отвращения. Казалось, она силится не смотреть в нашу сторону, чтобы её не вырвало от этого спектакля.

– Граф, – император вернулся ко мне, и его тон снова стал деловым, тяжёлым. – Думаю, ты уже слышал о том, что происходит сейчас в империи.

– Да. Слышал, – ответил я, откладывая вилку. Аппетит окончательно испарился. – Вы о культе?

– Именно. Культисты начали активничать, и нет сомнений, что бешенство чудовищ – их рук дело. Потому в империи сейчас неспокойно. Но, – он сделал акцент, и в его усталых глазах вспыхнула та самая странная, хитрая искра, – это значит, что многие дома объединятся и будут благодарны императорскому дому за нашу защиту. Так что, может быть, назойливость многих спадёт. Особенно тех, кто занимает нейтральную позицию.